держи ее за руку

— Виктор Николаевич, в понедельник я спрашивала, где вы были двадцать первого вечером. Вы сказали: дома. Потом сказали: ездил. Потом сказали, что скажете потом.

Он кивнул.

— Сейчас потом, — сказала Гощина.

Пауза.

— Я стоял, — сказал он.

— Где?

— На Заводской. У проходной.

— С какого времени?

Пауза.

— С семи. — Он подумал. — Может, без десяти.

— До которого?

— До одиннадцати.

Она записала. Он смотрел, как она пишет, и не торопил.

— Зачем?

Пауза была длинной. Гощина, не поднимая головы, отсчитала про себя: раз, два, три, четыре.

— Не знаю, — сказал Лапин.

— Вы с кем-то встречались?

— Нет.

— Кого-то ждали?

— Нет.

— Вы заправлялись в восемнадцать сорок на Заводской, семнадцать литров, чек сохранился в бардачке. — Она положила перед ним ксерокопию. — Это по пути. Значит, вы заправились и поехали туда. Значит, вы туда ехали.

— Ехал.

— Зачем?

Четыре секунды.

— Просто.

Гощина отложила ручку.

— Виктор Николаевич, — сказала она. — Я сейчас объясню вам, как это выглядит. В тот вечер, когда убили вашу падчерицу, вы четыре часа сидели в машине в трёхстах метрах от места, где её потом нашли. Вы не можете объяснить зачем. Ваша жена утверждает, что вы были дома.

Он поднял голову.

Это было первое движение за весь разговор, которое что-то значило: он посмотрел на неё прямо, и в глазах у него не было ни страха, ни расчёта, а было что-то вроде вежливого интереса, как у человека, которому сообщили новость о посторонних.

— Она так сказала?

— Да.

Пауза.

— Ну, она ошиблась, — сказал Лапин.

— Вы понимаете, что она вас прикрывает?

— От чего?

Гощина посмотрела на него.

— Хорошо, — сказала она. — Давайте по-другому. Что вы делали четыре часа? Слушали радио?

— У меня приёмник не работает.

— Спали?

— Нет.

— Курили?

— Я не курю.

— Ели?

— Нет.

— Вы выходили из машины?

— Нет.

— В туалет?

Пауза.

— Один раз, — сказал он. — За будку.

— Значит, вы четыре часа сидели в холодной машине в темноте и ничего не делали.

— Я мотор заводил. Грелся.

— Как часто?

— Минут через сорок.

Она записала и это.

— О чём вы думали?

Он молчал — не четыре секунды, а гораздо дольше, и в какой-то момент Гощина поняла, что он не подбирает ответ; он честно пытается вспомнить и не находит.

— Ни о чём, — сказал он наконец.

— Так не бывает.

— Бывает, — сказал Лапин.

Он сказал это спокойно, без нажима, и Гощина вдруг, на секунду, ему поверила — и немедленно отложила эту секунду в сторону, потому что за шестнадцать лет работы твёрдо знала одну вещь: человек, которому веришь без доказательств, потом всегда оказывается или невиновным, или самым виноватым из всех.

Машину он отдал сам, без постановления, написав согласие с первого раза и не спросив, зачем.

«Шестёрка» стояла у отдела, бежевая, с чёрным правым крылом от другой машины, и когда эксперт открыл её, оттуда пахнуло холодным железом и бензином — и больше ничем.

Гощина стояла рядом и смотрела.

Салон был вымыт. Не «отмыт» — вымыт: коврики вытряхнуты и лежали ровно, торпеда протёрта, в пепельнице (он не курил) лежали две скрепки и гайка. Чехлы старые, но выстиранные. В бардачке: аптечка с непросроченными бинтами, домкратная рукоятка, тряпка, сложенная вчетверо, чеки — пачка, скреплённая канцелярской скрепкой, по датам, за три года.

В багажнике: запаска, накачанная; ключи в брезентовом свёртке, по размерам, от восьмого до двадцать второго; насос; канистра пустая, вымытая; буксировочный трос, смотанный восьмёркой и перехваченный проволокой; полиэтиленовая плёнка, сложенная в квадрат.

— Ирина Сергеевна, — сказал эксперт вполголоса. — Вы это видите?

— Вижу.

— Я двадцать лет машины смотрю. У мужиков в багажнике чёрт-те что. А тут…

— Тут порядок.

— Тут стерильно, — сказал эксперт. — Вот эта плёнка. Вы понимаете, что́ у меня в голове, когда я вижу в багажнике плёнку?

— Понимаю.

— И трос.

— И трос, — сказала Гощина.

Она наклонилась и посмотрела на плёнку, не трогая. Плёнка была старая, мутная, с заломами по сгибам, и в заломах — грязь, слежавшаяся, серая, годами. Её складывали и раскладывали много раз и очень давно.

— Возьмите всё, — сказала она. — И смывы. И из-под ковриков тоже.

— Само собой.

— И вот ещё что. — Она выпрямилась. — Он сам отдал машину. Через двадцать минут после того, как я сказала ему, что жена дала ему ложное алиби.

— Ну и?

— Ничего, — сказала Гощина. — Записываю.

К Татьяне она поехала в пятом часу. Темнело, и туман не разошёлся, а только перестал быть белым — стал серым, потом бурым в свете фонарей.

Татьяна открыла в фартуке. В квартире пахло жареным луком.

— Ой. Вы поели? У меня котлеты.

— Татьяна Николаевна, присядьте.

— Да я лучше постою, у меня там…

— Присядьте.

Она села на табурет у стола, не сняв фартук, и сложила руки на коленях, и это была та же поза, что у Лапина, и Гощина отметила, как девять лет жизни рядом делают с людьми такие вещи.

— Двадцать первого ноября ваш муж был дома?

— Был.

— Весь вечер?

— Весь.

— С какого часа?

— Да он с работы приходит в шесть, он в шесть уже дома. — Татьяна поправила фартук. — Поел, и телевизор.

— Вы это подтверждаете?

— Конечно.

Гощина положила на стол копию чека и копию рапорта Дрёмова, развернув к ней.

Татьяна посмотрела. Читала она долго, шевеля губами, как читают документы люди, которые всю жизнь имели дело с накладными и знают, что в бумаге главное — не смысл, а реквизиты.

— Это не его, — сказала она.

— Его. Он подтвердил сам. Три часа назад.

Тишина.

В комнате работал телевизор — негромко, там кто-то смеялся.

— Ну и что, — сказала Татьяна.

— То есть?

— Ну и что, что стоял. Он всегда где-нибудь стоит. — Она вдруг быстро заговорила, и голос пошёл вверх: — Он в гараже сидит по четыре часа и ничего не делает, я туда приходила, я видела, он сидит на табуретке и смотрит в стену. Что мне, милицию вызывать? Он девять лет так. Он такой человек, он не разговаривает, он молчит и сидит, и что с ним сделаешь?

— Татьяна Николаевна.

— Что?

— Зачем вы сказали, что он был дома?

Татьяна открыла рот и закрыла.

Она встала, подошла к плите, выключила конфорку под сковородой, хотя ничего не горело, и осталась стоять спиной.

— Я не подумала, — сказала она.

— Вы сказали это дважды. В понедельник и сейчас.

— Я не подумала.

— Вы понимаете, что вы сделали? Вы дали ему ложное алиби. Теперь я обязана проверять его в первую очередь. Не потому, что я думаю, что он. А потому, что вы солгали.

Плечи у Татьяны дёрнулись.

— Я боялась, — сказала она.

— Чего?

— Что вы начнёте спрашивать.

— О чём?

Пауза.

— Ни о чём, — сказала Татьяна. — О нас.

Она обернулась. Лицо у неё было мокрое, но не от слёз — от пара над сковородой, она вытирала его тыльной стороной запястья, размазывая.

— Вы поймите, — сказала она. — Придёшь вот так, начнёшь спрашивать, а у нас… У нас же всё нормально. У нас девять лет всё нормально.

Гощина ждала.

— Он её любил, — сказала Татьяна. — Слышите? Он её любил. Он бы её пальцем.

— Я не спрашивала.

— А вы спросите у кого хотите, — сказала Татьяна громко. — Вы у соседей спросите. Он велосипед ей чинил. Они в гараже вдвоём сидели, часами, и он ей что-то там… — Она осеклась и сказала совсем тихо: — Ну, они там сидели.

— О чём они разговаривали?

— Я не знаю.

— Вы не спрашивали?

— У кого? — сказала Татьяна. — У него?

Она усмехнулась, и в этой усмешке впервые за все дни не было ничего кукольного.

Гощина сложила бумаги. В прихожей, надевая пальто, она услышала, как за спиной Татьяна подошла и встала.

— Ирина Сергеевна.

— Да.

— Вы его не трогайте, — сказала Татьяна. — Он не виноват. Это я виновата.

Гощина медленно повернулась.

— В чём?

Татьяна держалась одной рукой за дверь.

— Я её тогда не проводила, — сказала она. — Когда она семнадцатого уезжала. Она с сумкой, а я в халате, я до лифта не вышла. Я ей из двери помахала.

— Татьяна Николаевна.

— Что.

— Это не то, что вы хотели сказать.

Татьяна смотрела на неё секунды три. Потом опустила глаза и начала снимать с вешалки чужую куртку и вешать её обратно — просто чтобы занять руки.

— Вы идите, — сказала она. — Вам там ехать в этом тумане. Вы осторожно, там на кольце не видно ничего.

Дверь закрылась, и Гощина стояла на площадке и слушала, как в квартире щёлкнул замок, потом второй, потом накинули цепочку — три звука подряд, которые она слышала уже сотни раз и которые всегда означали одно и то же: человек за дверью вернулся к тому, от чего его на сорок минут оторвали.

Она спустилась во двор.

Машины видно не было. Фонарь над подъездом стоял в тумане одиноким шаром, и от него шло ровное свечение, ничего не освещавшее.

Возле соседнего подъезда, в этом свечении, стояла бежевая «шестёрка» с чёрным крылом.

Гощина остановилась.

Машина была изъята сегодня в четырнадцать двадцать и стояла на площадке у отдела, опечатанная. Она сама расписывалась в протоколе.

Она подошла ближе.

Это была не «шестёрка». Это была «пятёрка», грязно-белая, вся в разводах, и крыло у неё было своё. В тумане она просто выглядела иначе, а мозг, сорок минут проработавший на одном материале, достроил остальное.

Гощина постояла, положив ладонь на холодный мокрый капот чужой машины, и услышала, как за рекой, ровно через минуту после предыдущего раза, снова завыл ревун.

И подумала: а ведь Дрёмов тоже смотрел через туман.

Глава 8. Кассета три

Кассета компакт , тип I, шестьдесят минут . На наклейке шариковой ручкой , прямым круглым почерком : «Н . П. — 3 » . Сторона А. Расшифровка приводится сплошным текстом , с сохранением пауз, оговорок и посторонних шумов .

( шипение , двенадцать секунд )

Так. Ну вот так.

Нина Петровна, сейчас немножко пошипит, вы не пугайтесь, это не поломка, это просто плёнка так, она всегда сначала шипит. Я сама сначала думала — брак, а оно вот так должно.

Это Вера. Здравствуйте.

Сегодня четвёртое, вторник, поздно уже, вы спите. Половина первого. Я на кухне сижу, я дверь притворила, чтоб вас не разбудить, свет не включаю, тут от плиты лампочка горит, маленькая такая, и хватает.

У вас лампочка в коридоре перегорела, я завтра принесу. Не забыть бы. Вот, я вслух сказала, теперь не забуду, у меня так работает: если вслух — то помню.

Чайник поставила. Он у вас громкий, он как самолёт. Вы сейчас его услышите, он через минуту начнёт.

Что вам рассказать.

Погода такая, что лучше не рассказывать. С утра было ничего, а к четырём натянуло, и я на пароме ехала — а он опаздывал, и я стояла на этой палубе, где ветер, потому что внизу мужики курят и там дышать нечем. И вот стою, и меня так продуло, что у меня сейчас правое ухо не слышит. То есть слышит, но как будто через подушку.

Вы бы сказали — надела бы шапку. Я знаю, что вы бы сказали.

Я не надела шапку.

( смеётся )

Я купила шапку, Нина Петровна. Честное слово. Она лежит у меня в комнате на стуле. Она серая, она мне не идёт, у меня в ней лицо как блин, но я её купила. Всё, что вы мне говорили, я делаю, только с опозданием на месяц.

Так, чайник.

( нарастающий шум чайника , тридцать секунд , щелчок)

Всё. Вот такой он у вас.

Сейчас я налью и сяду нормально.

( звон посуды , скрип стула)

Вот. Сижу.

Нина Петровна, у вас там на подоконнике лук пророс. В банке который. Я его не трогала, я не знала, вы его специально или он сам. У него стрелки уже вот такие, он их уже не держит, они легли и в стекло упираются. Я подумала, может, вам его выбросить, а потом подумала — а вдруг вы его специально. Вы скажете завтра, и я сделаю, как вы скажете.

Но он живой. Он вообще единственный тут живой, кроме нас с вами и Буя.

Буй спит. Он сначала со мной на кухню пришёл и сел вот так, знаете, как он садится — задом на всю ногу, боком, он же не может нормально из-за сустава, — и сидел, смотрел на меня, и я ему ничего не дала, я принципиально, потому что вы сказали не подкармливать. И он тогда встал и ушёл к вам. Он к вам ушёл и лёг у кровати.

Он ложится головой к двери. Всегда. Я заметила.

Ладно.

Ой, я хотела рассказать. Я сегодня видела Ольгу Семёновну — это которая у нас на Садовой, я вам про неё говорила, — и она мне сказала, что у неё внук поступил. И она мне это рассказывала двадцать минут, и я стояла в куртке, у меня руки были заняты, а она рассказывала. И знаете что? Мне не было скучно. Мне вот вообще ни капельки.

Я раньше думала, что я такой человек, которому со всеми скучно.

(пауза)

Нина Петровна, я вам должна сказать одну вещь. Я, наверно, дура.

Я маме не позвонила. Четвёртый день. Она мне звонила в субботу, я не взяла, потому что я была на смене, а потом я не перезвонила, потому что… ну потому что.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.