- -
- 100%
- +
– Разрешите идти? – Кэй-Ай выпрямился и посмотрел сверху вниз на своего развеселившегося командира.
Улыбка слетела с лица Пи-Ти, он вскочил на ноги – сквозь стеклянные зрачки на него вновь дохнула пустыня смерти. Ему хотелось кричать и проклинать, но во рту пересохло, и язык отказывался подчиняться своему хозяину. Он не просто увидел пустыню, он всем своим существом ощутил её горячее обжигающее дыхание. Всё, что у него получилось, тихое и сухое:
– Идите.
– Да, сэр.
Когда за Кэй-Ай закрылась дверь, Пи-Ти шёпотом добавил:
– Идите ко всем чертям.
Он свалился на свой стул и потянулся к ящику у стола. Вытащил гранёную бутылку и рюмку. Внутри всё клокотало, и он не знал точно, что послужило причиной гнева и подавленности. Моралист Кэй-Ай, усталость после тяжёлого боевого задания, проклятый взрыв, похожий на ядовитый гриб, источающий смертельные испарения, убивающие всё вокруг, чьи споры посеял он сам вот этими самыми руками. – Душеприказчик-защитник второй степени безразлично посмотрел на свои руки, – может, война? А что война – один из видов существования. Который, кстати, даёт куда больше свобод и возможностей, чем опостылевший мир. Мог ли я мечтать о такой карьере в мирное время? Нет! – Пи-Ти откупорил бутылку и наполнил до краёв рюмку. – Ну, будем. За что?.. За победу. И что потом? Сейчас я – властелин душ, первый бомбардир, мне жмёт руку сам Гонаци. А после победы… За тебя, Пи-Ти! – Пустая рюмка глухо звякнула по столу.
Облегчение было временным. Слишком скудным был источник, затерянный среди высушенных песков. – Будь ты проклят, Кэй-Ай… А с тобой – и война, и мир. Стану я душеприказчиком-защитником первой степени. Возможно, даже, душегубом-защитником, и что… – он не заметил, как наполнил вторую рюмку, – Об-рок, Об-рок, Об-рок? Для чего? Чтобы жить?
– Проклятье, – Пи-Ти посмотрел на янтарный напиток, поднимая стакан на уровень глаз, и быстро осушил.
Приятная, тёплая, согревающая горечь соприкоснулась с горькой жёлчью, и вскоре две подруги распевали песни, обнявшись и нашептывая одна другой свои тайны.
Пи-Ти сидел за столом в задумчивой позе, поставив локти на казённую столешницу и подперев подбородок сложенными в кулаки ладонями. Он слегка захмелел, и его остекленевшие глаза, не мигая, уставились в пустоту. День, с этими беготнёй, заботами и долгом остался где-то там, за далёкой-далёкой, затерявшейся в тумане, стеной. Сама стена скорее походила на мираж в пустыне, чем на что-то реальное и осязаемое – она покачивалась и плыла…
* * *
Полевая авиабаза погрузилась в темноту. На небе загорелись звезды. Тишина и покой укрыли разгорячённую землю, и только могучий океан о чём-то шептался с наклонившимися к воде пальмами. Тень сидел, прислонившись к стене, и прислушивался к звукам ночи. Ему не спалось.
Мысль пыталась ухватиться за некую ускользающую грань, но непременно соскальзывала и проваливалась в бархатное безмолвие. Ему хотелось объять необъятное – прошедший день.
Казалось бы, такой пустяк – двадцать четыре часа. Солнце выглянуло из-за горизонта, неуверенно потягиваясь, как испуганный человек, оглянулось и, быстро пробежав по небосводу, незаметно ушло на покой, окрашивая на прощание высокие перистые облачка в пастельно-розовые тона.
Но кто сказал, что – двадцать четыре? Умножьте на число просыпающихся и засыпающих, и вашему взгляду откроется величавая вершина айсберга под названием жизнь, она, подминая под себя волну, самоуверенно, порой даже чересчур, движется среди бескрайних океанских просторов. Человеческая натура, восторженно любуясь нависшей на ней ледяной глыбой, уже стремится, жаждет проникнуть в таинственные глубины, темнеющие под белыми бурунами неуёмных волн. Ведь там, вспарывая солёные воды и разгоняя стайки рыб, застыла в невесомости остальная часть этой глыбы. И она настолько превосходит увиденное на поверхности, что разум теряется среди грандиозных нагромождений и отказывается верить в реальность.
Подводная часть айсберга – это результат умножения, многократно возведённый степень, состоящую из всех наших помыслов, замыслов, желаний, великих и не очень идей, сиюсекундных капризов и многого того, что называется одним словом – бытие. Или, если угодно, – её величество жизнь…
– Цивилиус? – Тень озадачено смотрел в полумрак помещения, еле-еле угадывая в углу малоприметную будочку.
Я вздремнул? Забылся? Или, может быть, Цивилиус говорил со мной, а я прослушал? – промелькнуло в голове Тени.
– Сидишь. – Проскрипел знакомый голос в ответ. – Ну, как ты, освоился на «сцене»? Не шарахаешься больше, вызывая недоумение «зала», возмущение и раздражение «коллег»?
– Сижу, сижу, Цивилиус.
В их голосах слышалась радость. Так шепчутся друзья после долгой разлуки, забывая, что на улице уже за полночь.
– Дорогой мой, не забывай: всё происходящее на подмостках происходит не без моего участия, как никак – Управляющий, кхе-кхе.
– И давно ты стал Управляющим?
– Давно? Вот всегда у вас так, – в голосе послышалось разочарование.
– Что? – не понял Тень причины разочарования, – и у кого – у вас?
– У театралов! Всё условно. Время, места, билетики, анонсы, афиши, драмы, комедии, трагикомедии. Иногда оглянешься, мать моя, лица новые, а всё по-старому… Толкаются, извиняются, шепчутся, интригуют, ожидают и разочаровываются, рукоплещут и тут же снова скучают. Продавливают пронумерованные сиденья в ожидании зрелища и получают его. Немногие удосуживаются задаться вопросом: вход-то – бесплатный и свободный, а как же актёры, декорации? Кто платит? И чего это стоит?
– А это – стоит? – осторожно спросил Тень и тут же пожалел об этом, – ответ напрашивался сам собой.
– Травинка на лугу ничего не стоит. Звезда несётся себе в космическом вакууме задаром. Земля вертится, между прочим. Галактики? Вам сколько? Законы Вселенной? Бери! На! Так нет же, вам нужно увидеть, ощутить нервную дрожь, вкусить сладость или горечь, наслаждаясь предчувствием и гордясь обладанием и приобщением. Посмотрел, по-смаковал, давай ещё!
Ничего не стоит, если не рвать ромашку с целью ощипать её до уродливости, чтобы только узнать: любит или не любит. Тщеславие тешит мыслью о превосходстве разума над жалкой природой, сумевшей, только-то и всего, создать это жалкое творение, состоящее из лепестков и стебелька, заключить его в букет высокого искусства и, обволакивая высокопарными фразами, дарить, обрекая на казнь временем.
Не стоит там, где всё удивительно едино и взаимосвязано, оставаться стихийно свободным. Где в понимании разума нет смерти, ведь она всего лишь одна из многочисленных форм бесконечно непознаваемого… Ох, да что же это со мной, как встречу тебя, так сразу язык развязывается!
Старик замолчал. Вдалеке послышался шум прибоя. Тень не нарушал тишину, прислушиваясь к звукам ночи.
– Ты чего молчишь? Обиделся? Зачерствел, да-да, я и сам чувствую. Посиди здесь с моё – в камень превратишься. Вон, как мои предшественники. Они оттого и безмолвны, что сказать-то нечего, так – суета. А ты не обижайся на меня, это я по привычке. Мне велят, я управляю. Мне приносят, я доношу. Болтать не имею права, это, как тебе сказать, против моей природы.
– Со мной же болтаешь.
– С тобой – другое дело. Я уже говорил тебе. Ты, практически, свободен. Говори, что хочешь, делай, что пожелаешь.
– Практически?
– Конечно – всё на сцене… кх-кх… м-да.
Снова стал слышен усыпляющий шум прибоя.
– Цивилиус, ты чего-то не договариваешь.
– А ты догадлив. Надо же: «не договариваешь». А я и не должен с тобой договаривать. Ты забыл: я эхо-о-о. Теннисный мячик, пум-пум, пум-пум. Бей, пока не выдохнешься. Пум-пум, пум-пум, э-э, да ты увлёкся, глаза сверкают, наш человек. Азартен, ох, азартен! – голос возвысился, потом понизился до шёпота и стал елейно-сладким. – Во рту пересохло, иди, отдохни в тенёчек. А вот уходить не велено. – послышались металлические, властные нотки, – Ах ты, настырный. Ну что ж ты замер? А, ну, да – пропасть, тьма. Боязно?.. – короткая пауза и следующая фраза гремела уже приказом – вернись и играй!..
Тень ощущал трепет, который испытывает любой человек, повстречавшись с ненормальным, да к тому же ещё и буйным. Наконец, он решился прервать возникшую тишину, осторожно подбирая слова:
– Цивилиус, ты прости меня, неуча… Я первый день здесь, и многое мне непонятно. Вот ты бол… говоришь, а ведь мне многое неясно, и даже, извини, мысли нехорошие закрадываются…
– Ха-ха-ха, кх-кх, ха-ха-ха, – Цивилиус долго не унимался. Он переводил дух, постариковски откашливался, но снова заливался смехом.
Тень тоже заулыбался. Сначала настороженно, потом, слыша, как искренне смеётся старик, хохотал вместе с ним. Он представил, как Цивилиус, катающийся по полу, как ребёнок, весело и задорно дрыгает сухожильными ножками в воздухе.
– Ха, ха-ха, – Цивилиус начал успокаиваться.
Тень представил, как невидимый собеседник вытирает старческие глаза, на которых проступили слёзы…
– Рассмешил… ох, рассмешил! Так ты посчитал меня сумасшедшим? Мол, старик совсем из ума выжил, чушь несёт. Так?
Тень слегка пожал плечами.
– Та-ак! С вами можно сойти с ума, но слава … нет, точно, стар стал – заговариваюсь. – Кх-кх. – Цивилиус внезапно стих, словно споткнулся. Через секунду, правда, снова заговорил. – Не забывайся: я хоть и служитель Триумвирата, но при этом абсолютно бесстрастен. Тем и живу до сих пор. А так бы точно… Я сторонний наблюдатель с правом голоса, но, при всём том, обладаю и чувствами, и мне не чужды страсти.
– Такое невозможно, нельзя оставаться безучастным, являясь частью действа!
– Ты опять пытаешься осознать невозможное. Так кто из нас более сумасшедший? Я же говорил тебе – я многолик, а значит, безличен. Я – всё и ничто. Для тебя это абракадабра, а для меня –реальность. Ты соприкоснулся с неизвестным и пытаешься его постичь. Поместить в привычные рамки и приклеить ярлыки. Всячески превратить неизвестное в узнаваемое. Но я-то верю, что живу, и живу так, как верю. А ты запутался в дебрях образов. Лепишь себе подобного, и лепишь с натуры. Так кто из нас сумасшедший: я, воспринимающий себя как часть целого, живой и неделимый или вы, познающие мир сквозь призму нервных окончаний. Мы встретились, близкие по духу (в отличие от остальных на сцене), ты попросил у меня помощи. Я услышал твой зов, видя, в какой необыкновенной ситуации ты очутился, протягиваю руку. И что же слышу в ответ из уст утопающего? «Зачем вы тянете ко мне свои руки!? У вас странные пальцы и непонятная ладонь. Я не знаю вас, вы, случайно, не заразны? Дайте-ка, я возьму пробу для анализа из-под ваших ногтей…» Дорогой мой, прежде чем делать выводы о ком-то или о чём-то, подумай, насколько они будут объективны. Ибо, правда это – ты и только ты, а истина непознаваема, но есть суть всего и тебя, в том числе.
Тень вскочил на ноги. Его сердце гулко билось в груди. Сильное волнение охватило затворника поневоле.
– Прости, Цивилиус, конечно, я пытаюсь судить неподсудное. Придать форму бесформенному…
– Тсс…
– Что?..
– Да нет, показалось. Мне послышалось. Старею. Скорее бы встретиться с Архивариусом. Отчитаться перед затхлым чинушей-временщиком и – на покой.
– Послышалось? Ты о чём?
– Да, вроде как Триумвират призывает служить. Ан, нет – сквозняки гуляют… Сквозняки?! Послушай, дорогой ты мой, как же я раньше этого не замечал? С твоим появлением повеяло свежим воздухом, где-то забыли закрыть дверь…
– Цивилиус, не тяни, говори.
– Для тебя возможен выход из всего этого…
– Продолжай, пожалуйста! Что же ты замолчал?
– Я Управляющий. И не всё мне подвластно. Вот и великое Слово, хоть и наполняется мною звуком, но не подвластно мне. Я могу сочинять, красиво говорить, торжественно декламировать, клятвенно обещать и проклинать, наконец. Но оно, моё слово, будет всего лишь звуком. Оно может звенеть железом, реветь приручённой энергией, заглядывать в макро– и микромиры, убивать тело и душу, и при этом оставаться частью физики, обыкновенной волной. А истинное Слово, одухотворённое и творящее, мне недоступно. Я правитель душ, и не более того. Я и так слишком много рассказал тебе. Больше не могу (слишком ничтожен). Иди и помни – всегда есть выход из мракобесия, и не прельщайся яркими многоцветными софитами.
– Что же плохого в цветах, Цивилиус? Они радуют глаз и умиляют сердце. Вот радуга, например…
– Радуга не навязывается. Появится на небосклоне, как бы подсказывая: живи и радуйся, и не беги, сломя голову, в стремлении схватить нечто, недоступное пониманию. Но многие срываются до одышки, до изнеможения. Добегают, хватают руками. И торжествующе разжимают ладони: «Вот оно!» – а там пусто. Только мелкие капельки, в которых, дрожа, отражается вытянутая разочарованная физиономия: «Фи, всего лишь?..» Да, всего.
– Так чего же бояться?
– Бояться ничего не надо.
– Ты же сам сказал.
– Хм, интересно, что слово «прельщайся» ты расслышал, как «бойся». Велико Слово и всемогуще.
– Ты всегда говоришь загадками. Ох, дорогой Цивилиус, сумею ли я когда-нибудь разгадать твои загадки?
– Загадки – это то, что тебе хочется слышать, не более того. Я говорю языком Цивилиуса, только и всего. Кстати, ты так и собираешься здесь сидеть?
– А разве это не твой спектакль, Цивилиус? Ты знаешь? Разве тот, круглолицый, говорил не то, что ты ему нашёптывал из своей суфлёрской будки?
– Речь не о нём, а о тебе. Какой же ты недогадливый! Сказанное им – с ним и останется. Ты же не собираешься, надеюсь, идти по чужим следам?
– Не имею никакого желания. Но часто нас вынуждают идти не по своей воле. Не пойдёшь сам, так подтолкнут сзади или взашей потянут.
– Ну-ну, наслышаны! Наслышаны, мой безвольный товарищ. Ты себя-то послушай: если не по своей воле, то где она у тебя в это время была, а?
Тень будто бы явно увидел хитроватую улыбку Цивилиуса. Этакое лицо искусителя: простецкое, своё в доску, с милой улыбочкой. «Ах, как вы благодушны! Ой, извините, уж очень ваши резцы откровенно вдруг обнажились…». «Ой, и точно».
Вопрос, заданный Цивилиусом, привёл Тень в замешательство. И тут его словно осенило:
– Скажи мне откровенно: ты задавал вопрос?
– Я эхо, ты забыл?
– Ага, значит не ты, кто же тогда?
– Ну вот, дожил, и с меня теперь спрашивают, – пробурчал себе под нос Цивилиус. – Такие времена! И кто? Тень? Засиделся я тут. Дряхлею. А всё почему – на «сцену» смотреть тошно – одно и то же, одно и то же. И фразы штампованы и затёрты, и постановка… Кругом плесень, вот, и сам заплесневел. – Старик потянул носом воздух, – ах как противно. Уйду, уйду, пусть другие слушают и подсказывают. – Цивилиус снова шумно втянул носом, – я же говорю: кто-то забыл закрыть входную дверь. М-Мм, чудо какая свежесть! Чего они все торчат здесь? Ведь есть же смельчаки. Уходят и не боятся. Хлоп дверью, а потом, наверное, стоит и потирает затылок: чего я там делал? Глупцы! – Бурчание старика, неожиданно превратилось в крик.
Тень отшатнулся. Душевный крик? Откуда у эха душа? Увиливает от ответа? Может, он – сумасшедший? Или хитрец? – Вопросы, как один промелькнули в испуганной голове.
– Я не глухой, Цивилиус, зачем так кричать? Людей разбудишь.
– Чего вдруг? Тень, давно у меня не было собеседника. Сплошь марионетки. Суфлирую им: «Пойди туда! Сделай то!» Противно, душа такая ранимая. А ты: воли нет. Должна быть!.. – Цивилиус словно поперхнулся и замолчал.
– Цивилиус.
Вдали ночной бриз гнал волны к берегу, а те накатывались на пляж, своим шелестом оживляя тишину.
– Цивилиус.
Ответом была тишина. Ни ставшего родным хрипловатого баритона, ни старческого покашливания. На остров налетел ветер, пробуждая почти уснувшие пальмы. Тень понял, что остался один на один со своими мыслями.
Чуть позже, порядком изъёрзав жёсткий войлок, что заменил ему постель, он уснул, проваливаясь в беспросветную бездну – крепкий сон дьявольски уставшего человека.
* * *
Пи-Ти сидел, прислонясь к стволу какого-то раскидистого тропического дерева. Рядом, на таком же складном стульчике, в непринуждённой позе, сидел щуплый мужчина лет пятидесяти. Его одежда, манера, поведение – всё указывало на то, что он здесь, среди военных, человек случайный.
Пи-Ти наклонился, взял с бутафорского столика, сооруженного из деревянного ящика, чашку с кофе и поднёс ко рту, вдыхая аромат.
Часы показывали без четверти девять. Приятное время для только что проснувшегося организма.
Светило ещё не успело вскарабкаться слишком высоко, и его лучи, скользя по почти плоской поверхности острова, срывались с него и пропадали, растворяясь в лазури, словно рассыпая золотую пыль вокруг.
Воздух был чист и прозрачен. За его голубой вуалью угадывался бездонный и загадочный космос.
– Как же чертовски хорошо, не правда ли, почтенный Си-Ай? – Пи-Ти отхлебнул из чашки, прищуриваясь, посмотрел в сторону гражданского. В голове испарялись остатки вчерашней «анестезии», которая пока всё же напоминала о себе неприятными ощущениями и вялостью.
Спасительной чашке бодрящего кофе придавалось особое значение: разбудить, вылечить, напитать пересохшие губы. И она, не без труда, но справлялась с поставленной задачей.
Гражданский человек покачал практически лысой головой, жалкие остатки некогда буйной растительности продолжали удерживаться над ушами, слегка прикрывая тонкую, вытянутую шею:
– Да, хорошо.
Пи-Ти хоть и разыгрывал гостеприимного хозяина, но в душе был недоволен – приходилось делиться частью своей неограниченной на этом острове властью. Как-никак, а этот «хиляк» был алфизиком из всемогущей Касты Жрецов. И Пи-Ти по каналу связи успели шепнуть: в Совете Спиритус этот тип – не чужой человек. Вот такие вот дела. Приходилось согласно кивать головой и по-командирски дублировать то, что скажет алфизик – один из создателей страшной бомбы.
Надо отметить, справедливости ради, что Пи-Ти делился властью не скрипя зубами. Нет. Скорее срабатывала привычка военного времени: воля командира – дважды закон. Он делился, будучи внутренне готов к такому раскладу. Подготовленный всей прошлой жизнью, вместе с голосами педагогов: «Сынок, устав не для того написан, чтобы ты его знал. Он написан для того, чтобы ты знал своё место в строю, беспрекословно и свято соблюдал его, равняясь по правофланговому. Придёт время, и, если ты не выпадешь из общего строя, равняться будут на тебя. Всё усвоил?» – «Да, душеприказчик-защитник четвёртой степени!»
Перед ним был гражданский, примерно равный ему по рангу, но принадлежащий к загадочной Касте и к тому же один из создателей «штуки», в одно мгновение стирающей целые города. Это было похоже на чёрную магию, заслуживающую если не раболепного подчинения, то хотя бы должного уважения с привкусом заискивания.
Итак, сидя в тени дерева, они спокойно обсуждали вчерашнее испытание на «местности». Гражданский внимательно слушал («что бы вы без нас делали», – ухмылялся в душе Пи-Ти), что-то записывал в свой потрёпанный блокнот. Рядом остывала фарфоровая чашка с кофе (числящаяся в хозяйстве авиагруппы как раз по такому случаю – для важных гостей).
– Угу… значит ударная волна… аэрофотосъёмку проявили?
– Занимаются.
– Прекрасно, прекрасно, – алфизик, азартно потирая руки, наконец-то притронулся к остывшему кофе.
– Вам кипятку добавить? Да, забыл сказать, вчера в расположении авиабазы был задержан странный человек. И по одежде, и по разговору – не то местный чудак, не то высокий профи. Пообщаетесь.
Пи-Ти сказал о Тени с двойным умыслом. Во-первых, снять с себя часть ответственности за всё, что связано со сверхсекретностью, окружающей бомбу. «Не мне одному расхлёбывать, давай, милый, раз уж ты здесь, попотей». А во-вторых, «маленько подстричь газоны, ну, чтобы лишнее не высовывалось. Всё-таки – военная часть, и я здесь старший командир».
Алфизик, увлечённый своими расчетами, сделанными на листах блокнота, оторвал взгляд от записей и непонимающе взглянул на Пи-Ти: «О чём это вы?»
– А? профи… кто местный?
«Хватит там в циферках своих копаться, займись настоящим делом».
– Я говорю, «игрушка» у нас необычная, и интерес к ней может быть тоже необычный – повышенный, так сказать. Вы бы побеседовали с ним. Если его специально готовили, то он может знать больше, чем остальные «грины». Чтоб их.
– Хорошо, если считаете нужным, – Си-Ай неопределённо пожал острыми плечами под белой рубашкой с коротким рукавом.
– Одна голова хорошо, а две – лучше.
Пи-Ти повелительно махнул рукой сержанту.
Через двадцать минут перед «столиком» поставили задержанного вчера, это был Тень. На всякий случай руки его заключали наручники, а позади стоял рядовой, вооружённый пистолетом.
– Принесите ему стул, – скомандовал Пи-Ти.
Тень осторожно сел, звякнув, натёртой до блеска, цепочкой.
Си-Ай с интересом разглядывал человека в наручниках, он впервые видел потенциального врага.
* * *
Его вообще-то мало интересовали человеческие судьбы. Мир цифр, мир эксперимента, научного опыта; мир несгибаемой логики, пробивающей себе путь сквозь непроницаемый хаос тьмы, которой представлялось ему агрессивное и неподатливое мироздание до того, как он осветит его своим разумом. Вот где обитала душа Си-Ай.
Да что там душа, вся его творческая натура была единым сгустком, кумулятивной струёй, направленной на подчинение дикого, неприрученного хаоса и придания ему законопослушного характера и формульной кротости.
Родился Си-Ай в обыкновенной семье, проживающей в одной из стран Синего Безмолвия. Отец уже тогда принадлежал к Касте Жрецов, занимая в ней скромное место лаборанта второго разряда. Мать до его рождения работала в городской библиотеке, а после рождения первенца, то есть младенца по имени Си-Ай, добровольно согласилась стать домохозяйкой, с достоинством и степенностью исполняя роль любящей жены и матери.
Маленький городок, в котором проходило детство и юношество Си-Ай, насчитывал несколько десятков тысяч жителей, но, тем не менее, гордился свой древней принадлежностью к Союзу Городов. О великом прошлом Союза напоминало хотя бы то, что при официальных встречах и церемониях Гонаци Синих территорий именовался не иначе как: Беспрекословный Монарх Синего Безмолвия, Суверен Союза Городов, Благородный Принцепс Лазурной Области, Тиран Объединенных Племён и Конунг Севера. И к вящему удовольствию горожан, его светлейшая особа любил посещать этот городок, отдыхая среди местных приморских пейзажей и попивая знаменитые целебные воды.
Детство Си-Ай, настоящее, шальное и уличное, пролетело быстро и незаметно, и безо всякого переходного возраста, примерно, лет с восьми, шагнуло в кислый химический запах лаборатории отца.
Мальчик проводил здесь всё свободное время, затаив дыхание, наблюдая за непонятной, больше похожей на магию деятельностью людей в белых халатах. Он смешно морщил гладкий лобик, «анализируя» и «логически размышляя», пытаясь тем самым походить на своих кумиров, среди которых главным божеством был, конечно же, его отец.
Как понимаете, дальнейшая судьба Си-Ай была предопределена.
Молодому учёному, только что закончившему престижный университет, сразу же крупно повезло: он попал в команду Эн-Би, стоящую, так сказать, на самом острие науки. Исследовательская работа известного ученого и его команды вызывала живейший интерес не только у широкой публики, а также была под пристальным вниманием высокопоставленных кругов государства, в которых делались определённые ставки на конечные результаты данных научных изысканий. Следствием такого пристального внимания было обильное, и порой очень щедрое финансирование исследований, а также – определённые льготы и преференции для всех участников команды алфизиков-теоретиков.
Ах, какое было прекрасное время! И вот однажды всё перевернулось. Мир раскололся. Государства затрещали по швам, и наружу полезли цветные нитки.
Синие вдруг заметили, что их благородный цвет перемешался с другими менее полноценными, отчего древнее благородство начало терять свой колер и чистоту. Первыми забили тревогу Избранные – душегубы всех рангов и мастей: «Мы теряемся на фоне остальных цветов, так недалеко до потери суверенитета и свободы! Чистоты цвета, если угодно!» Голос свыше с удовольствием подхватили душеприказчики – им было всё равно, что кричать, лишь бы только оставаться при своих регалиях и степенях с обязательной перспективой роста. А когда в воздухе пахнет жареным – жди обильного застолья и быстрого (как говаривали: «пьяного») продвижения по желанным степеням. Только успевай передвигать ногами и следить за бегущими рядом – могут упасть или, наоборот, подставить ножку. Душелюбы – тоже люди. Им, по большому счёту, нет никакой разницы, какими нитками шиты их штаны и куртки – тепло, комфортно, и – хорошо. «Что вы говорите: зелёные нитки гнилые, а белые быстро рвутся? Мне-то что – пускай рвутся. О-о, я могу совсем остаться без штанов? Вот это уже серьёзно. Да я вчера читал нечто подобное в прессе, да и наш любезный Гонаци возмущался поведением злосчастных ниток. Совсем от них житья нет! Долой все нитки, кроме синих!»