Сарматский лес

Глава 2. Трое

1

После того похода в Сарматский лес и необычной находки все и закрутилось. Наступила осень. Как-то уж очень резко похолодало.

На моей памяти такое бывало не часто, но все же случалось. Когда день в день, лишь только сменяется время года, погода тоже вдруг резко меняется под стать календарю. Как будто кто-то в небесной канцелярии ждет календарного начала времени года и, дождавшись, мгновенно ниспосылает нам на голову дождь, ветер, снег, а в начале лета или весны, напротив, – долгожданную оттепель и солнечные дни.

Так было и первого сентября 2011 года.

Еще с ночи по крышам забарабанил холодный косой дождь. Стало ветрено, зябко и промозгло. Не остывшая память о вчерашнем летнем зное подсказывала, что это, возможно, кратковременный каприз природы, какое-то дуновение, что через день-другой улетит, и тогда вновь солнце раскалит асфальт улиц и площадей

Но в тот раз похолодание пришло к нам надолго.

Можно сказать, что по-настоящему летние дни в ту осень так и не вернулись в наш городок. Да и не только столбики термометров упали до осенних значений: стало вдруг очевидно, что каштаны уже вовсю облетают, а улицы усыпаны желтыми листьями теплолюбивых акаций. Трава пожухла, цветы на клумбах как-то быстро завяли и усохли.

Холодно и сыро стало даже в квартирах, где еще не запустили батареи.

Осень принесла для меня новый учебный год, к тому же улицы, как водится, встали в пробках: у многих закончились отпуска, улицы наводнили студенты, вернувшиеся с каникул.

Вероятно, в связи с похолоданием на месяц раньше обычного город накрыли густые осенние туманы. Молоко низкой облачности сделало силуэты серыми и размытыми, дома и деревья потонули в общей мокрой гуще. Говоря по-тургеневски и метафорически, ладно бы, если туман присутствовал вокруг нас только как природное явление – а ведь у многих, как оказалось в ту осень, туман сгущался в головах, замедляя голоса и звуки, и размывая привычную действительность.

2

Владимир Николаевич Васильков еще в мою бытность студентом преподавал историю государства и права. Он был историком и в свое время много лет раскапывал Сарматское городище. Собственно, благодаря сарматам, он обзавелся одной ученой степенью (кандидата наук) и двумя грыжами. Доложу вам: колоритный был персонаж. Называл он нас не иначе, как «господа скубенты», а в свободное от занятий время часто дымил трубкой, точно Шерлок Холмс.

К нему я обратился через пару дней после того, как мы нашли в Сарматском лесу необычную и, вероятно, древнюю вещь. Я, конечно, не сообщил ему прямо про сам браслет. Просто хотел расспросить, разведать что-то о ценностях, которые историки ранее находили при раскопках в наших лесах.

Когда я заглянул на кафедру истории государства и права, Васильков пил кофий с двумя лаборантками, которым рассказывал очередную байку. Васильков, которому тогда было немного за пятьдесят, студенткам, подрабатывавшим на кафедре, представлялся весьма себе самостоятельным музейным экспонатом. Ему же, судя по всему, казалось, что он напротив вполне еще вхож в их компанию. На столе лежала его трубка, а сам он, в костюме тройке и с эксцентричной бабочкой что-то вещал о пользе водных ордалий в системе вавилонского правосудия.

– Сударь, безусловно, Сарматское городище есть кладезь ценнейших скифских и сарматских сокровищ! – говорил мне Владимир Николаевич.

– Вы имеете в виду не только сокровища исторические, но и буквально драгоценные вещи? – уточнял я. – Золото и серебро, какие-то древние украшения?

– Именно, именно! Ах, если бы знали вы, как мог бы я разбогатеть, если бы был черным копателем и не сдавал некоторые находки в музейный фонд Но тогда, в восьмидесятых, за тем следили строго, да и мы были ведь совсем бескорыстны, – здесь он сложил пальцы в известный жест, обозначавший решетку. – Нами, молодыми, двигала страсть к прошлому, к науке и истории! Наши находки становились тогда самыми громкими открытиями в мировой археологии. Сарматское городище, когда его нашли и оценили культурный срез, поверьте, стало сенсацией, подобно египетским пирамидам или погребенным фундаментам Вавилона.

Я с искренним вниманием и, поверьте, действительным интересом воспринимал рассказ Василькова. Теперь я сам, возможно, был причастен к подобной находке, да и при всем пафосе, слова Владимира Николаевича не казались мне преувеличением, чего нельзя было сказать об улыбчивых лаборантках, привыкших к художественной гиперболизации в речах экстравагантного доцента.

– Дело в том, мой друг, – продолжал Васильков, – что наше Сарматское городище – нечто новое в этом ряду раскрытия тайн древнего мира. Египет, Месопотамия, Финикия, Древняя Греция и Рим оставили множество археологических пластов, так как города там строились из камня. К тому же, культуры там сменяли одна другую, трансформировались, но сохраняли преемственность. А вот степные кочевники Евразии оставили следов гораздо меньше. Многие из них погибали стремительно. А их поселения тут в силу другого климата и природы в основном сооружались из дерева – спустя пару столетий от такого поселения следов не оставалось совсем, разве только осколки посуды, да захоронения в курганах. И вот, представьте, здесь, в Сарматском городище, эти древние степняки находят плиты из известняка-ракушечника – довольно мягкого камня. Из них они создают склепы, закладывают фундаменты домов и святилищ, укрепляют защитные валы и стены цитадели, и даже строят башни! Башни, с которых дозорные ведут наблюдение за округой и предупреждают о приближении врагов. И все эти находки – гораздо древнее, чем тысячелетние Дербент, Киев или Булгар! Им не менее двух тысяч лет, а если мы говорим о скифах, то почти трех тысяч. То есть наш древний город – ровесник уже не европейской или среднеазиатской цивилизаций, а ближневосточной: вавилонской и ветхозаветной.

По моим воспоминаниям о лекциях Василькова, говорить он мог долго и с упоением. Он и рассказал мне еще много чего интересного. Как находили они какие-то серебряные монеты, золотую подвеску неизвестной царицы, бронзовые кинжалы и другие орудия степняков-наездников. Но в целом, как я понял, чего-то подобного нашей находке, не было и близко. Ничего из описанного Владимиром Николаевичем, что, кстати, было выставлено в некоторых наших музеях, не шло ни в какое сравнение с браслетом, откопанным Бумером. Оставалось лишь узнать, является ли наш артефакт действительно древним. Что, если эта вещь – украшение уже нашей эпохи, утерянное кем-то в лесу и пролежавшее там не так долго? Но сразу предавать находку огласке и отдавать историкам почему-то не хотелось. У всех нас было желание разобраться во всем самим, а уж потом решать: что делать дальше.

3

Когда я вернулся на свою кафедру, то встретился с нашим заведующим – Степаном Георгиевичем Птицеловским. В свои тридцать пять он уже защитил докторскую по уголовному праву и недавно был назначен руководить кафедрой. Он спросил, есть ли у меня завтра занятия.

– С утра – вторая пара, – ответил я.

– Отлично. После пары не уходи. В два часа пойдем в большой аудиториум в главном корпусе – ректор собирает всех на какое-то важное заседание. Всем свободным от занятий преподавателям обязательно присутствовать! Не забудь.

– Понял, – кивнул я. – Что на этот раз?

– Будет какой-то важный гость. Сам не знаю, – пожал плечами Степан Георгиевич, – может, депутат какой, а может, шишка из минобра Да и какая разница? Наше дело – прийти.

– Действительно.

Мы попрощались до завтра.

Уже в спину мне Птицеловский еще раз крикнул:

– Не забудь!

4

Я уже упоминал, что в тот год Тимур, а следом и мы с Максимом, стали ходить в спортзал: трижды в неделю мы качали отдельные группы мышц, придерживаясь продуманной программы упражнений. Для закрепления успехов и роста мышечной массы приходилось налегать на белковую пищу: творог, сметану, рыбу, белое мясо. В оправдание Максима Ивановича нужно сказать, что поначалу я затянул его в это все против воли. Меня, в свою очередь, затянул Тимур, который вообще, как сумасшедший, в последнее время стал не только ходить в качалку, но и бегать. Про него стоит сказать отдельно.

Когда я говорю бегать, я не имею в виду тот бег трусцой, которым занимаются обычные люди для поддержания спортивной формы. Тимур бегал вокруг центрального пруда, единственного заметного водоема в нашем городе, со скоростью, вдвое превышающей разумную общепринятую скорость спортивного бега. С марта по октябрь он нарезал круги с голым торсом и выглядел при этом как боец спецназа, готовящийся при необходимости догнать и голыми руками задушить Рокки Бальбоа, в свою очередь бегавшего в американском кино. К концу лета (бегавший к тому же в самый зной и под солнцем) и без того смуглый Тимур превращался в совершенного мулата, темно-коричневый шоколадный торс которого проносился мимо гуляющих девушек и заставлял их почему-то оборачиваться и смотреть ему вслед. Впрочем, не подолгу. Потому как бегал он быстро и вскоре скрывался за поворотом.

Как правило, он пробегал в таком темпе примерно пятнадцать километров. Не Форрест Гамп, конечно, но тоже немало!

Куда бежал Тимур так быстро и подолгу, а главное – зачем, нам еще не было понятно, но мы уже с тревогой ощущали, что теряем его как участника коллектива, потому как под предлогом занятий он отказался от вечернего пива и более крепких напитков на даче. Единственное, от чего он не отказался, так это от мяса и сна. Когда мы отправлялись в лес и жарили шашлыки, либо варили походную кашу в котелке, Тимур, наевшись, ложился спать в самый разгар ночи. Он отлынивал от сбора дров для костра, говоря, что это выше его сил, так как он сегодня уже пробежал десять кругов, а потом еще ходил в зал и качал спину. Он мог за три минуты съесть связку бананов, после чего мгновенно уснуть под дубом, оглашая окрестные поляны и чащобы леса заслуженным храпом. Позднее он и на дачу стал ездить через раз: поездки, мол, не вписываются в его тренировочный режим.

Объяснения такие нам, конечно, казались абсурдными и необоснованными. В ту печоринскую пору мы не были женаты, а потому могли позволить себе жить размеренно и чинно. К тому же Тимур все лето нигде не работал. То есть каждый день он просыпался для того, чтобы правильно питаться, бегать и ходить в качалку. И при этом все больше отрывался от коллектива, что, как известно, решительно осуждалось даже на фольклорно-тостовом уровне.

Возможно, отсутствие рабочего распорядка заставляло его так трепетно относиться к своему режиму: спорт ограждал его от хаоса и беспорядка, в которые грозила скатиться его молодая жизнь, расслабься он и перейди с пива на вино, а там и на коньяки или настойки.

И вот, когда мы были близки к потере Тимура из нашего добродетельного круга лесных бродяг, случилось нечто странное. Максим Иванович некоторое время пребывал на море с очередной своей пассией, а я, от нечего делать, за компанию, сходил с Тимуром в спортзал. Он просто хотел мне, человеку, не отягощенному мускульной массой, показать прелесть своего досуга и подъема разных тяжестей с таким расчетом, чтобы это каждый раз заставляло мышцу умереть, но потом через боль и протеин воскреснуть.

Я заинтересовался и купил абонемент. Пока лишь на месяц. В конце концов, заниматься за компанию, постоянно подшучивая друг над другом, ассистируя в упражнениях, было не таким уж скучным делом – пробуждало азарт и затягивало.

Спустя неделю Максим Иванович вернулся с морей (из Геленджика, или откуда-то еще) и обнаружил, что я присоединился к Тимуру. По вечерам после тренировок мы могли подолгу обсуждать разновидности протеинов и программы для прокачки отдельных мышц. Сначала Макс смотрел на это без особого интереса и показывал всем своим видом, насколько ему это скучно. На самом деле его это раздражало, быть может, даже бесило.

– Неужели кроме ваших протеиновых коктейлей и поговорить больше не о чем? – спрашивал Максим Иванович. Но гравитационные поля тем летом сместились безвозвратно, и чаша весов стала клониться к новому коллективному увлечению. Куриные белки незаметно вытесняли из рациона пивные углеводы.

Первые пару месяцев мы занимались в подвале сельхозинститута, переименованного тогда уже в академию, а может даже в университет. Зал там был недорогим, но вечно переполненным – особенно с началом учебного года. Потому, не дожидаясь нашествия студентов, мы перешли в другой – тот был хоть и подороже, но нам не приходилось выстаивать очередь к штанге перед каждым подходом.

Согласно моде, он именовался фитнес-центром. Назывался он «Блэк фокс», или по-русски – Черный лис. Мне это название почему-то навевало ассоциации с какой-то колонией, причем колонией особого режима, где содержались лишь смертники в одиночных камерах, ожидавшие неизбежной экзекуции. Черный лис мог бы стать в один ряд с Черным дельфином, Белым медведем или Полярной совой. Зал открылся совсем недавно и располагался в новом здании с панорамными окнами, источал запах свеженького ремонта. Даже тренажеры в нем были новые, только распакованные. В отличие от старой качалки в сельхозинституте, сидушки на них были не потрескавшиеся, краска не облупилась. Если тот зал выглядел как в фильмах про грязных байкеров из пропахших потом подвалов-качалок, то в «Блэк фоксе» ты чувствовал себя героем фильма про нью-йоркских яппи, которые после важных дел на Уолл-Стрит или партии в гольф-клубе шли в фитнес, дабы там, потягивая смузи через трубочку, обсуждать знакомых девушек.

Максим Иванович, попавший нашу орбиту высокопротеинового питания и туго затянутых кожаных поясов (оберегающих позвоночник от травм и грыж, возможных при выполнении становой тяги) также приобрел себе абонемент в Черный лис, и мы уже втроем стали ходить туда по вечерам после работы. В дни, свободные от тренировок, мы с Максом добегали через лес на центральный пруд, но пробежать могли два-три круга, да и то со скоростью, далекой от тимуровой. Затем выдыхались и шли на турники. Тимур же продолжал заниматься в течение дня по собственной программе, до которой нам было как до луны.

Впрочем, изменения в режиме нашей молодой и холостяцкой жизни не отменяли главного. По выходным мы ехали на дачу, которая была для нас всех особым местом. Местом силы, если так можно сказать. И не только для нас, а возможно и для многих других. Сарматский лес, думаю, был местом силы для всего нашего города, просто немногие жители об этом догадывались.

5

Вечером того же дня, когда я заходил к Василькову, мы с Максимом и Тимуром встретились в «Блэк фоксе». Как я уже упоминал, погоды стояли не по-сентябрьски холодные, особенно непривычные в такой сезон для нашего южного города. Стоило на несколько минут открыть форточку, как сразу же с улицы задувал студеный сквозняк. Чтобы не замерзнуть в паузах между подходами, мы вынуждены были постоянно двигаться и разминаться.

– По прогнозу скорого потепления ждать не стоит, – сообщил Максим Иванович. – Я сегодня надел осеннюю куртку и захватил с собой шапку. Вечером температура опустится до пяти градусов.

– Пора утепляться, – согласился я.

– Но мы же все равно после тренировки поедем есть курочку? – спросил Тимур.

– Конечно, – кивнул Максим, – сегодня еще и за Саней заедем. Он мне сам звонил, спрашивал – когда освободимся.

– Отлично, – приободрился Тимур, – сегодня я намерен съесть целую грудку. И ничто меня не способно остановить!

Речь шла о курах, приготовленных на гриле. Не так давно рядом с Туполевским рынком мы обнаружили неприметное кафе, в котором всегда можно было купить целую жареную курицу прямо с вертела, да с горячим лавашем и соусом на закуску. Теперь едва ли не каждый раз после тренировки, если погода позволяла, мы покупали гриль и ехали куда-то за город – прокатиться, а заодно и поужинать.

6

Все мы жили на улице Платановой, а Саня, Максим и Тимур вообще в одном доме под номером сорок девять. Собственно, с раннего детства из этого соседства и началась их дружба. Наш район, относившийся к центральной части города, уже в послевоенные годы был застроен кирпичными пятиэтажками, сменившими старые одноэтажные домишки. Целый квартал выше Платановой местные жители неожиданно окрестили Бундесвером – а все потому, что квартиры в нем в свое время получали отставные военнослужащие, в том числе возвращавшиеся из Восточной Германии. Необычное название со временем закрепилось и стало одним из неофициальных городских топонимов.

Мой дом располагался на квартал дальше по Платановой, и потому был за пределами Бундесвера. Если мои друзья жили в сорок девятом, то я – в девяносто четвертом. Примечательно, что наши номера зеркально отражали друг друга. Также примечательным был тот факт, что на улице Платановой, несмотря на ее название, не росло ни одного платана. Все больше березы, тополя и вязы. Кроме этого, пожалуй, наша улица ничем не была примечательна.

Когда после тренировки я заехал во двор сорок девятого дома, Саня уже курил на скамейке перед подъездом. Леха в ту пору работал инженером на местном заводе электроники и обычно приходил с работы позже нас, да и присоединялся он по вечерам к нам не так часто. Потому вчетвером мы, можно сказать, уже собрали необходимый кворум, чтобы обсудить историю с нашей недавней находкой и решить, что делать дальше.

7

Вокруг нашего города помимо Сарматского леса было много других красивых и живописных мест. С возвышенностей открывались панорамы степных просторов. Лесистые холмы сменялись низинами и озерами.

Как только в течение нескольких лет после окончания учебы у каждого из нас появились свои машины, возможности для путешествий стали совсем другими. Теперь летними или зимними вечерами, освобождаясь от своих дел, мы не только гуляли в городских кварталах или скверах, что были в пешей доступности, но и катались по извилистым окрестным дорогам, пыльным проселкам, а иногда просто останавливались где-то в поле, на пологом холме, отдыхая от городской суеты и слушая природу.

В тот вечер, купив на четверых две курицы-гриль, мы довольно быстро покинули городские кварталы. Через пригородную промзону, а затем через большой лесной массив, мы двигались по трассе, ведущей к старой станице Волчьей. Когда-то, примерно в те же годы, когда был заложен наш город, станица Волчья была основана терскими казаками, активно осваивавшими эти дикие, но щедрые земли. Сегодня, конечно, от былых казаков сохранились в основном лишь названия улиц, а современные станичники – наследники не столько казаков, сколько советских колхозников – либо жили фермерским хозяйством, либо ездили на работу в город.

Не доехав до станицы, я свернул с трассы на проселочную колею и неспешно, объезжая лужицы и торчавшие из земли камни, повел машину к малоприметной возвышенности. С одной стороны она была скрыта лесом, и с трассы нас бы никто не заметил. А с другой – начинался пологий спуск прямо к Волчьей. В туманную ночь вместо станицы мы видели лишь сгусток света, исходивший от уличных фонарей и растворявшийся где-то в темно-фиолетовом небе. Во влажном воздухе осени не только видимость, но и звуки казались необычными: они были гулкими, замедленными и потусторонними. То и дело до нашего слуха доносились далекие перебранки станичных собак, рокотавшие мотоциклы или грузовички. Впрочем, эти отголоски были слышны все реже: к десяти часам вечера Волчья уже засыпала.

Мы же в этот час только приступили к трапезе. Разложив еду прямо в багажнике, мы методично и с отменным аппетитом употребили по половине цыпленка с лавашем. Лишь после этого можно было обсуждать какие-то серьезные дела. Не на пустой же желудок!

– Ну что, рассказывай, чего нового узнал, –Максим наконец обратился к Саньку с вопросом, к которому мы все как-то не решались перейти, будто бы ждали особого момента.

– Да что сказать, Максим Иваныч, очень похоже, что наш браслет действительно из золота, – начал Саня свой рассказ, – есть два старых дедовских способа, как отличить чистое золото от сплава или похожего металла, и оба из них показывают, что это золото еще и чистое, без особых примесей.

– Какие способы? – оживился Тимур, употребивший грудку и имевший теперь весьма довольный вид.

– Ну, во-первых – магнит. Как известно, золото не притягивается к магниту. На даче у меня есть мощный магнит, но эта штука совсем не притягивает. Конечно, медь или серебро тоже не магнитятся, потому этот способ не дает стопроцентной гарантии. Но это точно не медь.

– Почему? – спросил я, добросовестно забывший практически все, чему учили нас в школе на уроках химии.

– Во-первых, медь вдвое легче золота. А этот браслет, сами помните, весьма тяжелый. К тому же медь вступает в реакцию с аммиаком, образуя синий раствор, а золото – никак не реагирует.

– Саня, а где ты взял аммиак? – спросил Максим.

– Как где? – удивился Санек. – Нашатырный спирт – его можно купить в любой аптеке – содержит десять процентов аммиака. Этого достаточно для проверки. Я его чистил, кстати, как раз нашатырем, и еще уксусом – это еще один способ. Если капнуть немного уксуса на какой-то участок украшения и оставить на пять минут, то с настоящим золотом ничего не случится, его поверхность останется гладкой и без изменений. Если бы место потемнело, изменило цвет или на нем появилось пятно, тогда это был бы признак подделки или высокого содержания других металлов. Так что снаружи это точно золото. Я бы дал девяносто девять процентов. А судя по весу, да и просто по ощущению, весь браслет – золотой. Цельнолитой.

– Интересно, действительно ли он древний? – задумчиво сказал я. – Помимо ценности материала есть же историческая ценность изделия.

– Не знаю, тут я тоже не уверен. Но если он старинный, то качество изготовления просто фантастическое. Он идеально ровный, гладкий, пропорциональный и совсем без шероховатостей.

– А может, уже в относительно недавнем прошлом кто-то прятал в лесу клад? – предположил Максим. – Например, в гражданскую войну, в годы раскулачивания кто-то же мог устроить схрон в лесу, чтобы там сохранить ценности? Кто-то из города, или из любого соседнего села? А потом, если с хозяином клада и всеми близкими, кто мог о нем знать, что-то случилось, он так и остался лежать в лесу. Теперь дожди размыли землю, вот Бумер где-то под кустами этот браслет и нашел.

– Вполне правдоподобно, – согласился Тимур.

Я тоже согласился. Версия Максима Ивановича – что кладу, возможно, не две тысячи лет, а нет еще и ста – казалась вполне достоверной. Хотя бы исходя из качества и филигранности ювелирной работы. Размышляя в последние дни о нашей находке, я хоть и допускал такую вероятность, но не брал в расчет, считая ничтожной. Почему-то я сразу себя уверил, что браслет, найденный на месте допотопных захоронений, обязан быть кладом из сарматской древности, а быть может из скифского золота! Но желаемое не обязано было оказаться действительным – все, возможно, было гораздо проще и прозаичнее, как и предположил Максим.

Предположим, кто-то из дворян или купцов в годы гражданской войны спасал так от белогвардейцев или большевиков свои семейные реликвии в надежде потом их забрать и, может быть, даже переправиться с ними за рубеж. А может, какие-то революционеры из городской бедноты, экспроприировав ценности, решили их не жертвовать молодой советской республике, а припрятать до лучших времен, которые, впрочем, для них так и не наступили. Может даже от гитлеровцев в годы немецкой оккупации кто-то прятался в лесу и так же мог сюда принести какие-то свои ценности.

– Да, Максим Иваныч, – нарушил повисшую ненадолго тишину Санек, – возможно, ты и прав. Но вещица-то непростая. Почему-то мне кажется, что она может быть и древнее. Я даже не скажу тебе почему, просто так кажется, когда смотришь на нее. Можешь считать это интуицией. И звучит странно, но когда берешь ее в руки

Санек не договорил, потому что какой-то автомобиль в этот момент свернул с трассы и съехал на проселочную дорогу, где мы стояли. Лучи дальнего света фар пробились через туманный воздух и выхватили нас, стоявших у раскрытого багажника. Мы все обернулись и с любопытством смотрели, поедет ли нарушитель спокойствия в нашу сторону.