Сребреник Иуды

Апрельское тепло не смея расточать,

Изнеможденный день идет на убыль,

А на стене все так же мертвый Врубель

Ломает ужаса застывшую печать...

Как я угадала, боже! Ведь я сломала печать ужаса в своей душе, и мне открылась безграничная свобода. Кто поставил эту печать на души людские, Лев? Я училась в Психоневрологическом именно для того чтобы выяснить, откуда эти запреты, страхи, фобии в душах? Люди всего боятся. А я сломала печать и не боюсь ничего. Печать ужаса – она страшна. Но если сломать – за ней открывается необыкновенная свобода. Я пью жизнь не жалкими глоточками, а полной грудью. Из-за «печати ужаса», наверно, и повесился Иуда. Как ты думаешь, Лев, почему же он все-таки повесился? Ведь он стал новым человеком, по мужеству он равен нам.

-

Ты знаешь, что Ленин называл меня «иудушка Троцкий»?

Лариса расширила глаза.

-

Он посмел так назвать тебя? То есть что я говорю. О, шаблоны сознания! Ведь

Иуда – герой, а я все забываю об этом. То есть Ленин ласкательно называл тебя иудушкой?

-

Нет, он не понимает всей мистической глубины этого имени. Это его мало

волнует. Ленин - практический человек. Его интересует только власть.

-

Я стала новой, совсем другой, бесстрашной. Когда мы победим и я вернусь в

Петроград, я отомщу всем, кто посмел не любить меня. Знаешь поэта Гумилева?

-

Почему ты замолчала? – спросил Троцкий.

Рейснер резко бросила.

-

Он посмел не любить меня! Я бегала за ним, как собачонка, я пресмыкалась,

отдавалась ему в дешевых меблированных комнатах. Он бросил меня ради бездушной куклы, Анны Энгельгард. Он звал меня Лери, а я его Гафизом. Он мечтал похитить меня, как пират, а привел в дом свиданий на Гороховой. Никогда не забуду эту улицу Гороховую, я ее всю взорву и переименую, чтоб стереть мой позор с лица земли. Разве могла пойти туда утонченная профессорская дочка, салонная поэтесса серебряного века? А я пошла, я так его любила, что пошла бы куда угодно. И после этих жертв он бросил меня. И сказал – «красивая девушка, но совершенно бездарная». Разве это не заслуживает мести?

Троцкий надел пенсне и пристально посмотрел в искаженное злобной полуулыбкой лицо Рейснер.

-

Ты страшна для обычного человека, - медленно сказал он. - От тебя веет

смертью. Все, кого ты полюбишь, погибнут. Может быть, даже я.

-

Нет! – крикнула Лариса, бросаясь вождю на грудь. – Ты не погибнешь по моей

вине. Ты – Лев львов, царь царей, повелитель фронтов! Не бойся моей любви, тебе она принесет только радость.

-

Всех, кого ты коснешься, унесут свинцовые воды Стикса.

-

Да, мне это предсказала одна цыганка. Я боялась любить. А теперь так весело!

Мы останавливаемся. Какая это станция?

Лариса прошла в конец вагона.

-

Ефимов, милый, что за станция?

Никогда, казалось, не спящий, бессменный вестовой почтительно доложил.

-

Лесные Моркваши, Лариса Михайловна.

-

Какое смешное название.

-

Это от местного говора, «моркква» значит по-марийски «красивый».

-

А я – моркква, Ефимов? Какой вы милый, когда краснеете.

Поезд притормаживал. В дверь сильно застучали. Вестовой открыл.

Связист в форменной тужурке бежал рядом с вагоном, в руке его трепетала телеграфная лента. Ефимов свесился, держась за перила.

Получив сообщение, бронепоезд вновь набрал ход. Лариса читала черные корявые буквы на узкой серой бумаге. «Золотой запас царской России захваченный белочехами Казани вопрос жизни и смерти революции тчк примите все мыслимые немыслимые меры возвращения золота тчк Ленин».

НОЗДРЯ И ВИКТОР

В момент оргазма Ксения изогнулась, сотряслась всем телом и завопила так, что Виктор оцепенел. Она стояла на мостике и вопила как резанная. Услышит же консъержка, подумал Виктор, опять с охраной прибежит.

Откричавшись в корчах наслаждения, Ксения долго лежала без признаков жизни, потом с трудом нащупала на тумбочке сигареты, прикурила себе и Виктору..

-

Ну, ты как, ничего про себя не вспомнил? – хрипло выдохнула она первую

глубокую затяжку. – Может, у тебя другие женщины были крикуньи? Не вспомнил? А вдруг ты богач какой? Вот будет класс! Ты меня тогда не забудешь? Пошли, мне кое-что надо сделать.

Они голышом они прошли по пустынной квартире. В длинном коридоре в подсвеченных фальш-оконцах висели фотографии певиц. Это бывшие подопечные Гуляша, пояснила Ксения, все они плохо кончали.

В конце коридора голая парочка уткнулась в дверь с кодовым замком. Там студия, шепотом сказала Ксения, мы там музыку делаем. Видишь, кодовый замок, Гуляш думает, что только он один знает код. Шиш! Я бы не была Ноздрей, если бы все не пронюхала.

Она набрала код, открыла дверь, включила свет. В центре студии возвышался полукруглый пульт с бесчисленными кнопочками и рычажками. В кабине за стеклом на штативах стояли микрофоны.

Ксения включила компьютер, сбегала в прихожую, принесла флэшку. «У Гуляша и на компе стоит код, но я и его взломала, мне Сиротка все рассказал, курнули с ним, он и раскололся». Она скопировала на флэшку музыкальные файлы. «Гуляш - товарищ ненадежный. Если он меня из машины выкинул, точно так же может и из квартиры выкинуть. Отгребет себе весь материал, и останусь я с носом, а так все у меня сохранится. У меня дубликаты ключей есть от всего. Только ты забудь, я тебе этого не говорила».

Зазвонил мобильник. Ксения посмотрела на экранчик, не узнала номер, раскрыла

«раскладушку», строго сказала.

-

Алле. Да. Нет, это ее администратор. А вы кто? Что ей передать? Вы знаете,

сколько время? Говорим, а не молчим! Что вы там дышите? Не звоните сюда больше. Фанаты, блин! Достали! Вон календарь, видишь? «Мисс август 2005»!

Виктор увидел на календаре красивую полуобнаженную модель. Звезды салюта складывались в имя «Ноздря». Ксения приняла аналогичную позу.

-

Я это, я. Певица, диджей, ведущая корпоративных вечеринок, короче, и швец, и

жнец, и во все уды дудец. Видишь этот камешек? Это мне Гуляш в нос вставил. Настоящий брюлик. Как, блин, гнойный прыщ торчит. Но имидж у меня такой. Есть Глюкоза, есть Ангина, должна быть и Ноздря! Эпатажный такой имидж. А Ноздря я с детства. У меня фамилия, между прочим, Но-здра-че-ва. Меня этой Ноздрей в школе просто задрачивали! Вот я и решила им доказать, что я круче их всех. Собрала вещички и ту-ту в Москву-матушку. Без денег, без связей, одна. Ночевала на вокзале, как и ты. Передремлешь вприглядку, чтоб сумку не украли, а утром красоту наведешь и - в бой! Меня сначала не брали, я пухлая была, пампушка такая! А через месяц житья-бытья на вокзале да беготни по первопрестольной сделалась я тощая, как сигарета. Вокзал – лучшая диета. Через месяц пошла в туалет привокзальный, батюшки, мне навстречу из зеркала шкандыбает таинственная такая, худющая раскрасавица с огромными глазищами. Это я так схуднула. Пыталась диктором стать, опозорилась на первом же эфире. Сказала: «На шахте «Юбилейная» произошел взрыв сметаны». Вместо метана. Это я с голодухи ляпнула. В общем, не подошла. А сколько конкурсов я прошла, кастингов, это ужас! Как-то пошла на радио. Неожиданно получилось, я стала диджеихой. Псевдоним взяла школьный - Ноздря. Мы с Диком Мазафакиным придумали такую фишку, будто я раздеваюсь в прямом эфире, а он описывал эту картину и ронял слюну. Рейтинг зашкаливал. Ну, а потом я стала зло шутить над всеми. Народу нравится, когда стебутся над знаменитостями. Народ гламур ненавидит. Завидует и ненавидит. Знаешь, как мой отец переключает каналы на телеке? Увидит какого-нибудь артиста или поп-звезду, послушает немного, а потом с отвращением - «Пошел ты на йух!» и переключает на футбол. Он себя королем чувствует в этот момент, властелином. Вот я и стала в этой струе работать – опускала по полной программе «звезд» и «звездочек». Мне поступал просто шквал звонков. А потом как-то само собой песенка написалась. Я ее спела и вставила в свою программу. И что ты думаешь – пошло. «Эльдорадио» было маленькой станцией, а на мне выросло, как на дрожжах. И тут подполз, как змея подколодная, Гуляш этот! Он, конечно, по Москве крутоватый продюсер, вот я и повелась. Стали с ним по концертам курсировать, клип записали. Короче, карьера пошла в гору. Ну, я и возомнила себя звездой. Планку сорвало, стала выкобениваться, бухать, скандалить. Однажды в самолете стюардессу по морде шваркнула. От нервов, я высоты боюсь. Еле откупились. Но скандалище был, все газеты писали. «Ноздря избила стюардессу из ревности». И прочая мура. Стала я, короче, королевой скандалов. Но я же не такая, я добрая и тихая девочка, а как попадаю на публику – все, впадаю в транс, становлюсь сама не своя, ради успеха могу и убить...

СВИЯЖСК. Наши дни.

ПОИСКИ ГОЛОВЫ ИУДЫ

-

Отец Дионисий, хочу, чтоб все было ясно с самого начала. Приезжая к вам за

этой головешкой, я сам узнал про Иуду только неделю назад. Сам в шоке, честное слово! Короче. Дед мой раскаялся в грехах юности и хочет их типа замолить. Потому и послал меня на поиски. В конце концов, внуки за дедов не отвечают, правильно? Я вам не буду мозги парить за просто так. Вот. – Игорь Ледовских вынул пятисотрублевую купюру и положил перед настоятелем Троицкого монастыря на дощатый стол. – На богоугодные дела, отец, примите! Пожертвовать ведь можно?

-

Любая помощь идет от бога.

-

Я дам еще столько же, если вы поможете мне найти эту чертову головешку.

-

Сомневаюсь, чтобы она сохранилась, - задумчиво сказал монах. – Хотя находят

же обломки и через тысячи лет. Хорошо, пойдемте, открою для вас наш музей. Хотя ничего похожего на главу человеческую я в экспозиции нашей не видел.

Вышли в монастырский двор.

-

А там что? – Игорь показал на здание, обнесенное забором из колючей

проволоки.

-

Третий братский корпус.

-

А почему он за проволокой?

-

Там покачтомест психоневрологическая больница.

-

А почему братский? Как братская могила?

-

Вот эти три корпуса для братии. Нам почти все здания вернули, и храм, и

колокольню, один только корпус остался у Минздрава, некуда их везти.

-

Кого?

-

Психических больных.

-

И много их там?

-

То мне неведомо.

-

Вы что, там ни разу не бывали?

-

Бывал, почему же. Когда на «Вздыхалку» страдальцев отправляют, нас отпевать

зовут.

-

Куда отправляют?

-

На кладбище, его у нас «Вздыхалкой» называют.

-

Ничего себе у вас соседство! Монахи и психи!

-

Истина ваша. Негоже, когда в божьем месте тюрьмы находятся.

-

Почему тюрьмы?

-

Больница эта – особая, в ней людей держат, которые преступления совершили

по невменяемости психической. Но все равно, как ни называй, а тюрьма она и есть тюрьма. Вроде лечат их там, лекарствами. А душу молитвой да иконой лечить надо. Ну вот, мы и пришли.

Перед ними стояла дряхлая деревянная церковка с пристроенным каменным крыльцом. Священник достал из-под рясы связку ключей.

-

Эта церковь – единственное, что сохранилось от крепости Ивана Грозного, -

сказал он подчеркнуто. - Эти бревна были срублены под Угличем зимой 1551 года, именно их везли на кораблях по Волге. Церковь эту освятили 17 мая 1551 года.

Игорь уважительно покачал головой.

-

Как же она уцелела? Деревянная вроде, не каменная…

-

Бог помог, да искусство строителей. В те времена пилу презирали, она треплет

дерево, и туда проникает влага и вредители. Тогда рубили только топором, он скол дает, сам себя консервирующий.

Отец Дионисий со скрипом раскрыл двойные железные двери. Вошли в душное, тускло освещенное помещение. Из экспонатов внимание Игоря привлекли только доспехи середины 16-го века, обломки изразцов с двуглавым орлом и изображением стен и башен. Ничего похожего на голову Иуды в экспозиции не было.

-

Отец Дионисий, а что-нибудь вроде склада, архива, подвала тут не

сохранилось?

-

Есть. Нечто вроде склада. Мы его разбираем потихоньку, много там разной

утвари скопилось.

-

А где это архив находится?

-

Здесь и находится, в покоях святителя Гермогена.

-

А мне можете эти покои показать?

Настоятель замялся. Игорь достал из кармана пятисотенную купюру.

-

Спрячьте ваши деньги, - строго сказал монах. – Не могу я туда пустить

невинного человека.

-

Почему?

-

Опогажено то место, и до сих пор еще не освящено.

-

Чем же оно опогажено?

Монах через силу выговорил.

-

Там пыточная была. ЧК там людей замучивало, до сих пор мешками кости

выгребаем да земле предаем. После войны там лаборатория находилась, секретная, психотропные препараты на людях испытывали, вплоть до самого распада Союза. Много людей там страданий приняло. Кто туда ни войдет, у того… - монах замялся.

-

Что с тем случается? – Интерес Игоря разгорелся. - Говорите, я не из пугливых.

-

Кто посещает те кельи, у тех страшные головные боли начинаются, температура

поднимается, люди как бы в бред впадают.

-

Серьезно?

-

Если бы один только случай, а то каждый второй жалуется. Да и братья там

работать подолгу не могут, голова раскалывается, страхование наступает.

-

Автогражданка?

-

Пугают их бесы. Голоса слышат, крики истязаемых. Страшное то место, гиблое.

Над этим местом даже климат поменялся.

-

Что, серьезно? – не поверил Игорь.

-

То солнце, а то вдруг буря, ветер. То дождь, и тут же снова тепло, а через час

снег может повалить. На той стороне острова тепло, а здесь стужа. Стоишь под солнцем, а в метре перед тобой дождь идет, руку протяни – она мокреет, а сам ты сухой. Говорят, остров наш – место силы. Тут капище было языческое, еще до христианской эры. Это вроде родничков в темени планеты, через нее из подземного царства к нам дует.

Игорь понимал, что поп ни за какие коврижки не захочет впускать постороннего в

монастырь, поэтому попытался подыскать к нему верный ключик.

-

Да-а, - сочувственно сказал он, - страстей вы нарассказали. И все же!

Предполагая, что голову Иуды не могли никуда выбросить, их бы за это по головке не погладили, верно? Не те времена были, дед говорил, тогда за колосок сажали, не то что за целую голову! Так что, думаю, должна она где-то храниться. И лучшего места, чем бывшая пыточная ЧК не может и быть! Там голова Иуды и лежит. Это от нее веет заразой, сто процентов. Короче, отец, голову даю на отсечения, там она. И надо ее срочно найти и вывезти. Тогда и остров ваш возродится, и монастырь вздохнет, и вся Россия очнется, как говорится, от векового сна.

На иеромонаха его речь произвела впечатление. Он задумался.

-

Старые люди говорили, что наш остров Свияжский - это и есть Беловодье,

Небесный град Китеж, Остров Буян, мистическое духовное сердце православной России. Недаром Троцкий поставил памятник Иуде именно здесь. Как кол в сердце страны загнал!

Игорь поддержал монаха.

-

Ваша правда. Пока Ленина из Мавзолея не вынесут, а голову Иуды из сердца

России не удалят – не будет нам покоя. Так что, святой отец, как хотите, а покои святителя Гермогена надо открыть!

Монах осенил себя крестным знаменьем.

-

Ради такого дела – открою! – решительно сказал он. – Только не сейчас.

Сначала испросить бы надо благословение.

-

Какое? – спросил обрадованный Игорь.

-

Архимандрита. А лучше Патриарха.

Игорь от досады скрипнул зубами.