Сребреник Иуды

Троцкий признательно посмотрел на нее. Отрывисто сказал инженеру. - Даю неделю, Егоров! Через шесть дней, ровно в пять утра бронепоезд с вами на борту трогается с места и переправляется через Свиягу. С мостом или без моста! В шесть утра поднимаются цепи. Мы возьмем Казань!

С поезда соскочил Яков Ковальзон в студенческой тужурке, седой мальчик, прокричал в жестяной рупор.

-

С воздушного шара доложили, подходит белый бронепоезд!

Нарком скомандовал.

-

По вагонам!

Бойцы оцепления на ходу заскакивали на площадки. Троцкий взял у Кольвазона бинокль. На горизонте в жарком мареве рябили синеватые очертания «Генерала Дроздовского». Дуэль с ним сейчас не входила в планы наркомвоенмора.

Вагон сильно качало по обветшавшим рельсам. Троцкий сидел за столом, вцепившись пальцами в дыбом стоящие волосы. «Знать бы, знать! Что с золотом? Это же кровь государства! Мы обескровлены! Там девять тысяч ящиков! Полтора миллиарда золотых рублей! Мы должны оплатить этим золотом контрибуцию Германии по Брест-Литовскому договору! Я лично давал гарантии! Я отвечаю перед немцами, своей головой! И что теперь? Они же возобновят наступление, займут Москву и Петроград! Сибирь и Урал у белых! Революция погибнет! Проклятые чехи! Я же приказывал их разоружить! 14 тысяч вооруженных до зубов чехов! Полыхнуло по всей железной дороге от Пензы до Омска, как по бикфордову шнуру. Что с золотом? Мы в полном мраке! Провал следует за провалом! В казанском подполье действует провокатор! Я не сомневаюсь в этом».

-

Я пойду, Лев, - сказала Лариса.

Нарком поднял воспаленные глаза.

-

Куда?

-

В Казань.

Прошла долгая пауза. Троцкий встал, подошел к юной женщине, взял ее лицо в ладони.

-

Тобой рисковать - не хочу!

Она смотрела ясно и просто.

-

Я вернусь.

-

Ты так уверена в себе…

-

Со мной ничего не может случиться. Я вернусь. Если смогу, я подниму

Казанское подполье, мы саботируем отгрузку золота, сделаем все, чтобы его задержать.

Нарком поражался ее красоте и мужеству. Безрассудная отвага юности, сметающая на своем громокипящем пути старую и усталую мудрость. Что ж…

-

Сделаем так. Ты скажешься больной, будешь лежать в жару, у тебя тиф, никто

не сможет войти на твою половину. А втайне ты пойдешь в Казань.

-

Ты подозреваешь кого-то из нашего окружения?

Троцкий понизил голос.

-

Я привлек к работе в Красной Армии семьдесят пять тысяч царских офицеров.

Среди них, конечно, найдутся и предатели.

-

Ты же знаешь, предателей нет. Кто может предать меня судьбе, кроме меня

самой?

-

Умница.

-

Лев, не бойся за меня! Я вернусь, ведь я львица. А львицы охотятся для своего

мужа, царя зверей.

-

Я не могу тебя так отпустить. Я должен провести с тобой Посвящение.

Троцкий сжал Рейснер за плечи.

-

Лара, мы сжаты временем, как кулаком циклопа. Надо торопиться. Я должен

провести обряд прямо здесь, в стальном несущемся вагоне, но так даже лучше. Так еще никого не посвящали. Иван! Иван! Иди сюда! Вольфганг, стань на дверях, никого под страхом смерти не пускай.

Вошел скульптор Иван Ледовских, влюблено посмотрел на возбужденного Троцкого, на взволнованную Рейснер.

-

Станьте сюда. Опуститесь на колени. Я, Великий Магистр Ордена «Алкедама»

Красный Лев Революции, нибиру по крови, мальфар рождению, посвящаю вас в члены Ордена Иуды «Алкедаму», «землю крови», выкупленную за тридцать сребреников Судьбы!

Троцкий возложил на склоненные и ничего не понимающие головы обе руки –

правую на кудряво-каштановую голову Ларисы Рейснер, левую – на льняную голову Ивана Ледовских.

-

Что это за Орден, Лев Давидович? – спросила Лариса.

Троцкий посмотрел ей в глаза, поджав снизу веки. Пенсне жутко оформляло его взгляд в нечто отдельное, существующее самостоятельно и видящее насквозь.

-

Орден Иуды, «Алкедама».

-

А в чем его цели?

-

Во всем этом!

Троцкий рванул занавеси с окон.

Бронепоезд шел по степи, и степь вся – под облачным покровом со свинцовым грозовым подбрюшьем – шевелилась, как шевелится вшами шевелюра тифозного больного. Обозы тянулись докуда видел взгляд, пыль поднималась к небу, храпели кони, скрипели телеги, ругань неслась отовсюду. Там и сям в степи возвышались курганы, и уже зажигались сотни костров, уже полки становились на привал.

Троцкий задернул занавески и повернулся к стоящим на коленях соратникам.

-

Мы свергаем власть старой знати. Открываю вам тайну. Я, Великий Мальфар,

Красный Лев Ордена Алкедамы, веду битву против Чистокровных Нибиру. Рабы восстали. Мы ведем их. Ради них, ради их счастья. Они пройдут через страшные испытания, но только так и можно приобрести индивидуальную душу, и в этом тайна, неподвластная человеческому уму. Люди проклянут нас. Они предадут нас анафеме, нас, революционеров, Иуд, пожертвовавших собой ради них! Это страшно, но не так ли страшно было начальнику нашему, апостолу и мученику Иуде? Он шел на более страшный подвиг! Его пример дает нам стойкость и волю. Речь идет не о свержении царя и помещиков-капиталистов! Партия большевиков - ударный отряд великого Ордена «Алкедамы», Ордена Иуды, который осуществляет судьбу мира и спасает из глиняного заточения миллионы зачаточных душ. Донес ли я до вас смысл нашей борьбы? Поняли ли вы ее великий космический смысл?

Посвящаемые смотрели во все глаза. Они не поняли ни слова из лихорадочной речи наркома.

-

Мы осуществляем Таблицы Мировой Судьбы, мы

жертвуем своими жизнями.

Наша награда, как и награда Иуды, – вечное проклятие всех поколений! Нас никто не оценит, никто нами не восхитится, никто не скажет в наш адрес благодарственное слово. Плевать будут на сами могилы наши!

Троцкий пригнулся, глаза его выкатились, пенсне свалилось и закачалось на шнурке.

-

А я – знаю! - я стану в России Иудой коммунизма! Меня проклянут! Меня

проклянут и предадут, от меня отрекутся все мои соратники, все те, кто нынче поклоняется и идет за мной в бой! Я буду проклят в веках! Я буду нести вечное проклятие! Я кажусь со стороны несгибаемым и стальным, я караю людей, я повелеваю массами, но я погибну в петле на оси-и-и-и…

Голос Троцкого перешел в тонкий визг, неразличимый уху. Воздетые руки его со сведенными судорогой пальцами скребли по воздуху, словно бы он карабкался вверх.

Оглушительный удар грома громыхнул над несущимся бронепоездом. Щели стального вагона озарились.

-

Наташа! – завопил вождь

.

(Почему он зовет Наташу, с обидой подумала

Рейснер). Троцкий вдруг закричал таким высоким и незнакомым голосом, что Лариса оцепенела. Так не мог кричать человек, так мог кричать только демон разрушения, потустороннее исчадие ада, обладающее невообразимой мощью и злобой, прорвавшееся, наконец, на свободу через бурлящие магмы мозга неистового наркома. Троцкий, все так же вопя, выгнулся дугой назад и начал медленно падать. Бородка его, как мушка на винтовке, клином торчала кверху.

-

Держите же его! – закричала возникшая на пороге Седова.

Рейснер и Иван Ледовских не могли пошевелиться от ужаса.

Вагоны трясло и шатало, колеса равномерно стучали, сцепки гремели, вопль эпилептика затихал в булькотении обильной пены, выступившей на изуродованных судорогой губах. Жена Троцкого растолкала Ивана и Ларису, бросилась к бьющемуся в падучей мужу. «Ложку!»

Лариса очнулась, кинулась к столу, вернулась с ложкой из серебряного сервиза.

Седова скакала на муже, как на коне. Хруст зубов о ложку был слышен даже сквозь какофонию грохочущих колес.

-

Ноги! – крикнула Седова. – Держите ему ноги!

Рейснер кинулась на бьющиеся ноги Льва Давидовича, получила удар коленями в грудь, задохнулась, в глазах потемнело, она скакала всей своей тяжестью на содрогающихся ногах возлюбленного и чувствовала, какая необузданная и нечеловеческая сила колотится в этом теле.

В унисон с припадочным заревел бронепоезд. В его оглушающем реве Лариса поняла, какой страшной ценой дается человеку господство над массами, над толпами, над народами. Пропускать через себя планетарные токи, да ведь это - само распятие, самопожертвование, он – Иуда, настоящий жертвенный агнец, истинный Спаситель!

Гудящий ток неимоверной мощи колотил всех четверых, тряс несущийся на всех парах бронепоезд, содрогал выгоревшую приволжскую степь и саму агонизирующую в огне революции Россию.

Каждое содрогание народного комиссара, каждый его вопль мощнейшими вибрациями проникал в сознание деморализованных красноармейцев, в теплушки и эшелоны, в роты и полки, укреплял в бойцах классовую ненависть к врагу, ковал из обывательского быдла несгибаемых борцов за дело Мировой революции.

ВИКТОР И НОЗДРЯ УГОНЯЮТ ДЖИП

На площадке второго этажа Ксения схватила Виктора за руку.

-

Жди здесь.

Сама упорхнула к стеклянной будке, пощебетала с консьержкой и торжествующе

вернулась со связкой ключей.

-

Это от машины. Я их специально оставила у Леонидовны, на всякий пожарный.

Вот он и настал, наш пожарный случай. Слушай, обычно у Гуляша в машине сидит водитель, его Славиком зовут. Тот еще громила. Ты его вымани как-нибудь из машины, я сяду, там внутри документы на мое имя, мы на машине и уедем.

-

А как я его выманю?

-

Подумай сам! Кто тут мужчина, ты или я?

Отвлеки как-нибудь

, чтобы он за

тобой погнался, тут я в машину и вскочу. Понял?

У подъезда стоял джип «RAV4». За тонированным стеклом на водительском месте виднелся парень в кожаной кепочке. Виктор подошел к машине, оглядел колеса, запорошенный грязью портрет Ноздри на борту. Водитель никак не реагировал, мало ли ротозеев бродит по Москве. Виктор ударил ногой по колесу. Водитель с ленивым любопытством посмотрел из окна. Виктор ударил снова. Стекло поползло вниз.

-

Че надо?

-

А где девка?

-

Какая-на?

-

С портрета.

-

Ты че, ее фанат?

-

Позови девку!

-

Иди отсюда.

-

Не хами мне!

-

Че, придурок, давно не огребал?

-

Пошел ты на хуй!

-

Чо-о?! – водила полез из джипа, Виктор попятился. Водила вразвалку пошел

на него, плюнул ему под ноги. Видно было, что парню в лом бегать за утренним идиотом.

-

Ну, иди сюда, - сказал Виктор, - я тебя сделаю!

-

Вот же сука! – водитель бросился вдогонку. Виктор побежал по Калининскому

проспекту вдоль Дома Книги, лавируя среди редких прохожих. Почему я убегаю, подумал он, ведь я его не боюсь. Внезапно Виктор шарахнулся в сторону, ему померещилось, что он влетел в пылающий костер.

Рядом скачками несся призрачный, жарко горящий Ягуар. На фоне черно-белой графики зимы хищник переливался пятнистой шкурой, был текучим и прозрачным, сквозь него виднелась заснеженная мостовая и ноги проходящих мимо людей.

Виктор глубоко вдохнул морозный воздух, наполнился радостной и дикой энергией, взревел ягуаром и обернулся в боевой стойке.

От крика закружилась голова, пейзаж гигантских домов исказился и пополз. Мир переменился - теперь это был мир войны и битвы, жестоких схваток и погонь. И Виктор был в этом мире могучим и стремительным Ягуаром. Он с хрустом сжал кулаки, предвкушая драку.

Драки не случилось. Противник бежал от него обратно к джипу, который как раз в этот момент отъезжал от дома. Водитель почти догнал переваливающийся на тротуарных перепадах джип, но тут машина газанула, окутав фигуру преследователя густым облаком дыма, и умчалась вдоль проспекта. Водитель бежал за ним метров сто, остановился, достал из кармана мобильный телефон и, живо жестикулируя, принялся кричать в трубку.

«СТРАШНО ВПАСТЬ В РУКИ БОГА ЖИВАГО»

Игорь Ледовских остался пожить в Святотроицкой обители. Его поселили в свободной келье за небольшие деньги.

Днем он без дела слонялся по монастырю, удивляясь выбору молодых монахов, бросивших реальную жизнь ради копания в огороде и глупых молитв несуществующему богу.

Настоятель с утра был в отъезде. Вернулся он только под вечер. Когда Игорь вошел в маленькую келью, монах умывался над тазиком из простого соскового рукомойника.

-

Доброго вечера братии!

Иеромонах в глухой черной рясе с медным крестом на груди распрямился. Русая пушистая борода его была для умывания перехвачена у подбородка резинкой для денег. Это Игоря рассмешило.

-

Слушай, Денис, тут такое дело… - с улыбкой начал он.

-

Дионисий, - поправил монах, утираясь полотенцем.

В углу перед иконостасом горели свечи, пахло воском. Игорь огляделся, куда бы присесть, но в келье не было даже табурета, в углу сиротливо стояла железная кровать, застеленная тонким шерстяным одеялом.

-

Да ладно, какая разница, Денис, Дионис, - Игорь прислонился к притолоке,

переплел на груди сильные руки. – Слушай, мы же все в боге братия, верно? Я насчет головы. Мне от Иуды башка во как нужна с-с-с! – Игорь чиркнул себя ногтем большого пальца по горлу. – Помоги, а! Может, откроешь все-таки покои-то Гермионы? Договоримся!

-

Покои Гермогена, - поправил монах, выпрастывая из резинки и заботливо

распушивая жидкую бороденку. Ледовских-младший хмыкнул.

-

Крутые у вас кликухи - Гермоген, Дионис! Послушай, Дионис! Я тебе как

на духу, по-честному. Дед мне за голову Иуды обещал отписать мастерскую в центре столицы. Короче! Я с нее тебе доляху выделю, обещаю! Это немалые бабки! Мастерская в Москве, 300 квадратов! Представляешь, сколько это сейчас стоит?! Я ее продам, мне такая большая не нужна, тебе десять процентов, с лимона бакинских это сто тысяч баксов, ты бы из монастыря смог уйти, зажить по-человечески!

Настоятель удивленно воззрился на мирянина, превратно понимающего монашеский затвор.

-

Нам ничего такого не надо, - только и сказал он.

-

Да ты подумай, не торопись! На такие бабки можно жить припеваючи, на джипе

рассекать, звезд всяких трахать! Неужели тебе не хочется иногда, а, Денис?

-

Чего?

-

Бабца за это самое потискать?

Монах посмотрел, как на малое дитя. Это Игоря разозлило.

-

Ну, на монастырь свой деньги пустишь, раз на то пошло! – повысил он голос. – Че

ты упираешься! Кто тебя проверит? Тебе деньги не нужны? По-вашему, деньги, бабы, вино – грех. А я это заслужил! Я за родину кровь проливал! Вас бы, монахов, ко мне в десятую десантную, вы бы живо очухались от здешнего фимиама! Чем огороды здесь копать, лучше бы хоть раз окоп полного профиля вырыли! Вас бы хоть на сутки с-с-с… в Чечню, вы бы по-другому запели!

В келье повисла грозовая тишина.

Игорь понял, что переборщил.

-

Извини, брат, - примирительно пробормотал он, - сорвался. Нервы ни к черту

после плена. Помоги человеку! Это же ваш монашеский долг! Открой мне ту дверь! Ну что тебе стоит? А я за эту глиняную, никому не нужную головешку себе счастье смогу купить! Клянусь, если я потеряю мастерскую, я точняк отсюда ноги сделаю на тот свет!

-

Уж не о самоубийстве ли вы говорите?

Игорь раздул ноздри.

-

Я к твоему сведению не в монастыре прохлаждался, а в плену у чеченов сидел!

Там меня били, как примерно вашего Христа. Только его один раз кнутиком похлестали, а меня каждый день сапогами товарили, несколько месяцев подряд! У меня мясо от костей отставало, я холодец ходячий был. - Игорь тяжело сглотнул, переживая мучительные воспоминания. После долгой паузы заговорил глухо. - Я там, короче, веревку украл, во дворе, бельевую, когда в сортир водили. Обратно в камеру чуть не бежал, так торопился повеситься! Для меня петля тогда была слаще чем вино-бабы-деньги!

Настоятель сочувственно спросил.

-

Как же вы спаслись?

-

Наверно, Бог ваш помог. Обменяли меня. Там при въезде в Грозный так и было

написано «Добро пожаловать в ад!» Так что в аду я уже побывал. Меня веревка чеченская дома ждет, я ее не выбросил… с-с-с… Игорю очень хотелось сказать «сука» после каждой эмоциональной фразы, но он сдерживался, так как находился в монастыре.

Монах покачал головой.

-

Самоубийство - смертный грех.

-

Твоя будет вина, если дверь мне не откроешь! Не останусь жить в этом

гребанном, подлом мирке!

-

А с деньгами, значит, остались бы?

-

Да ты же сам оттуда сбежал! Сам сидишь тут за толстыми стенами, от мира

реального прячешься, который ваш Господь создал на нашу голову!

-

У нас в монастыре задача особая, монашеская.

Игорь процедил.

-

У всех дезертиров… особая миссия… как бы от армии откосить!

Не отвечая на злобствования гостя, отец Дионисий прошел к иконе Серафима Саровского и принялся снимать нагар со свечей. К закопченному потолку потянулись голубые дымки. До Игоря донеслись тихие слова.

-

Мне кажется, вам тоже пора в монастырь. Вы созрели.

-

С меня одного плена хватит! Во второй не пойду!

-

Рано или поздно каждый человек уходит в монастырь, Игорь Павлович, - все

так же тихо продолжал монах.

-

Только не я!

-

Так ведь часто человек против своей воли, сам того не ведая, раз – и мигом

оказывается в монастыре.

-

Это как – «раз и мигом»? Похищают его, что ли?

-

Нет, не похищают… - монах задумался, - а, впрочем, вы правы, можно и так

сказать. Похищают человека. Из бренного мира – в монастырь. Вот, недавно, свежий пример, актер Караченцов, на полном скаку попал в аварию. И оказался в коме, в состоянии полной недвижимости. Или человек нечаянно теряет память. – Монах глянул так странно, что у Игоря по спине пробежали мурашки. - Чем не монастырь?

Ледовских поморщился.

-

Да память тут при чем?

-

Я так думаю, это своеобразный постриг. Только не волосы срезают, а глубже захватывают – всю кору головного мозга.

Ударил монастырский колокол.

Келья настоятеля располагалась у подножия звонницы. Сквозь глубокий гул, проницавший вибрациями монастырские стены, монах сказал неразборчиво.

-

Запомните, это очень страшно…

Игорь не расслышал окончания фразы.

-

Бом! Бом! Бом!

-

Чего тебе страшно?

Колокол тяжко бил. Дождавшись последнего удара, настоятель повторил.

-

«Страшно впасть в руки Бога Живаго».

Прошла пауза, спрессованая колокольным гулом до вязкости смолы.

Гул смолк, вибрации в теле остались.

Настоятель сказал.

-

Извините, мне на службу пора.

Он вышел, оставив Игоря в раздраженном недоумении.

НАПРАВЛЕНИЕ В МОРГ ВЗЯЛ?

Виктор Беспамятный шел в глубокой задумчивости, ноги сами вынесли его к станции метро «Библиотека имени Ленина», он не заметил, как миновал турникет, сел в поезд и очнулся от мыслей, когда уже подъезжал к Казанскому. Блин! Как ему удалось доехать? Значит, он знает город, знает метро! Если не зацикливаться, ноги сами несут. Стоит задуматься и все, застопорил мотор, память ничего не подсказывает.

Ксения воспользовалась им и уехала. Ни телефона, ни адреса не оставила. Надежда, как говорится, вспыхнула и погасла. Что за приключение с ним случилось? Прекрасное неземное существо вовлекло его в свой теплый, душистый мир, лишило невинности и умчалось. Что ж теперь, опять возвращаться на вокзал, к холодным залам, грязным сортирам, угрюмым людям. Невыносимо! Виктор чувствовал, что рожден для другой, значительной, интересной и, главное, комфортабельной жизни! Он не может прожить всю жизнь на вокзале! Он не хочет быть бомжем! Он должен вернуть свою личность, свою прежнюю жизнь. Ведь, судя по всему, в той жизни он был красивым, крепким, обеспеченным парнем, все об этом говорило – тренированное тело, навыки боя, шрамы, умное выражение лица.

Проходя по подземному переходу, Виктор увидел, как группа подростков «наезжает» на нищего, отнимает деньги. Да это же Чулима! Виктор подбежал и отогнал малолеток.

-

Здорово, Чулима!

-

Спасибо тебе, добрый человек.

-

Это я, Чулима, Беспамятный.

-

Ты? – старик подслеповато моргал. – Тебя ж ищут все. Пошли, пошли скорее.

Чулима повел Виктора в сторону тоннеля на поезда дальнего следования, по пути испуганно оглядывался и причитал. – Весь вокзал вчера перевернули. Колю ранили, Тарана. Тут настоящее побоище было. Все из-за тебя. Ката того вызволяли, что на тебя напал с ножом. Кто ты таков, а, мил-человек? Ты важный человек, раз из-за тебя такие дела творятся.

Они вышли к депо, где сутки назад его окрестил Коля Большой. В мощных стальных воротах зияла рваная дыра. К подорванным воротам Чулима не пошел, а, кряхтя, полез под стоящий неподалеку мемориальный бронепоезд времен гражданской войны. Под третьим вагоном Чулима постучал в люк, вырезанный в металлическое днище. Люк распахнулся. Чулима с кем-то переговорил, поманил Виктора.

-

Лезь туда.

Задрав голову, Виктор увидел глядящего сверху Тарана. Бригадир протянул руку,

помог вскарабкаться внутрь вагона. Не дав распрямиться, он прижал Виктора к стальной переборке.

-

Ты кто, сука? – дуло пистолета больно втиснулось Виктору в глазницу. Свободным

глазом он разглядел на лбу Тарана свежий лопнувший рубец.

-

Я… я… я же не помню, - еле выдавил ошеломленный Виктор.

Таран брызнул в дыру выбитых зубов.

-

Ты кто такой? Что ты за фуфел, твою дивизию? Колю ранили…Убью, сука! Из-за

тебя все!

-

Не ори, Тараша, - Коля Казанский заворочался в глубине вагонного коридорчика.

Бронированный, лишенный окон вагон был освещен только мертвенным светом потолочных плафонов. Припадая на раненую ногу, Коля подошел к сцепившимся Виктору и Тарану. Огромные губы шевельнулись, показав протравленные никотиновым ядом зубы.

-

Направление в морг взял?

-

Клянусь, крестный, - выдавил перепуганный Виктор, - я же ничего не помню…

наглухо!

Николай поморщился.

-

Как ты меня назвал?

-

Ты же меня окрестил. Виктором.

Скалы циклопических скул дрогнули в слабой улыбке.

-

Точно, сука, ты мой крестник. Отпусти его!

Таран ослабил хватку.

-

А кто налетел-то? – спросил Виктор, оправляясь.

-

Лютый, сука! – шепеляво сказал Таран. - Они с ментами были. «Крыша» у них

мусорская. Требовали Вырвиноса отдать, что тебя порезал, тебя искали. Все вверх дном поставили. Повязали наших, покромсали. Но ничего, мы им обратку включим. Мы растерялись, они ж по форме были.

-

Стал ведь я на колени, стал, блядь! – густым басом прогудел Казанец.

-

Ты о чем, Коль? – не понял Таран.

-

Ногу прострелили, и стал я на звезду свою.

Таран знал, что на коленях у Коли Казанского «набиты» звезды, а это значит, что их носитель никогда и не перед кем не станет на колени.