Сребреник Иуды

Изгнание из рая

В грязной камуфле с одной руки он стрелял из крупнокалиберного пулемета «Дегтярева», сошки висели в воздухе, колеблясь при каждой короткой очереди. Патроны кончались, поэтому отстреливался он экономно. Хрущовку эту десантники прозвали «Домом Павлова», она держалась в осаде уже две недели. На первом этаже были «чехи», они кричали снизу в мегафоны, в пролет подъезда:

— Сдавайся, русский вонючка! Солдаты, бросай офицеров, мы вас накормим, отпустим!

На крики чеченов уже никто не обращал внимания. Егоров сдался, потом его голову на колу увидели.

Грохнуло, из коридора пахнула волна пыли и щепок, стреляли из РПГ-7. Опять штурм? Внезапно вздыбилась и развалилась стена, видимо, чехи под шум обстрела заложили заряд в электророзетку и открыли проем. Сейчас хлынут.

Он послал щедрую очередь в дымящийся пролом, Зейнутдин бросил туда лимонку, заорал истерически: «Ягуар, отходим!»

Он увидел влетевшую гранату, прыгнул в соседнюю комнату, прижался к стене, громыхнуло, осколки засвистели, рубя мебель. В комнату влетела вторая граната, бежать некуда, молодец Зейнутдин, отфутболил ее, недаром нападающим играл в «Пахтакоре», за юношей. В соседней квартире громыхнуло, раздались вопли.

Он показал Зейнутдину большой палец, указательным ткнул в балконное окно, оттуда можно было уйти на третий этаж. Зайнутдин кивнул. Выхода не было — или здесь закидают гранатами, или на балконе снимет снайпер. Дымовуху надо пустить. Зейнутдин — молоток, все понял без подсказок, кинул на балкон дымовую шашку, под прикрытием густого желтого шлейфа нырнул в балконную дверь, мелькнули его дрыгнувшиеся сапоги, он подтянулся и исчез. В этот миг в комнату ворвался здоровенный чеченец с черной повязкой на голове, испещренной белой вязью цитат из Корана. В пулемете кончились патроны. Он швырнул в чеченца «дегтяря», выхватил из-за ремня на спине саперную лопатку. Чеченец не стал стрелять, оскалился, выхватил кинжал.

— Сдавайся, русский вонючка!

Виктор резко сел. Ксения трясла его за плечо. В двери беспрестанно звонили.

Она убежала открывать.

По коридору из прихожей быстро докатились громкие голоса, в спальню кубарем влетела Ноздря. Едва удержавшись на ногах, она с визгом прыгнула на вошедшего следом молодого длинноволосого человека в белом костюме, того самого, что вчера вечером выкинул ее из джипа. Увидев одевающегося мужчину, Владислав Куляш выпучил глаза.

— Это еще кто? Ты совсем сбрендила, сучка! В мой дом уже водишь! Все! Это конец! Ты переполнила чашу моего терпения! Убирайся вон! Вон из дома, вон из моей жизни, во-о-он!

— Убирайся сам! — сверлящим уши фальцетом завизжала Ксения. — Я опозорю тебя на всю Москву! Ты должен мне гонорары за десять последних концертов! Пока не заплатишь, я никуда не уйду.

— Владимир! — крикнул Куляш в коридор. — Вышвырни их отсюда, обоих! Быстро!

В комнату вошел высокий мужчина в куртке поверх костюма. Он быстро подошел к Виктору и взял его рукой за бицепс. Больно сжал.

— Давай без рук, — сказал Виктор. — Я сам уйду.

Телохранитель сделал приглашающий жест к двери. Виктор пошел на выход.

— Не уходи! — взвизгнула Ксения. — Пускай они уходят!

Виктор оглянулся, но остановиться ему не удалось, телохранитель вытолкал его в прихожую. Виктор попытался надеть кроссовки, но сильная рука сгребла его за шиворот и вышвырнула в открывшуюся дверь. Через несколько минут из квартиры выкинули и брыкающуюся Ксению. Она пыталась колотить кулаками по двери, пинать ее ногой, но все было бесполезно. Звуки ударов разносились по пустому, залитому ранним солнцем подъезду. Никто из соседей даже не выглянул.

— Вот же сволочь! — Ксения всхлипывала. — Он должен мне кучу бабла. Он не имеет права вот так выбрасывать меня на улицу. Гад, там мобильный остался!

Виктор надел кроссовки, пошел вниз по лестнице.

— Ну куда ты! — прорыдала в пролет Ксения. — Хоть ты меня не бросай! Какие вы сволочи, мужики! Трусы! Неужели ты не можешь избить их? Ты же из ВДВ, убей их! Убей!

Она догнала, схватила Виктора за грудки, затрясла. Он обнял ее, прижал к себе. Ксению колотило. Отплакавшись, она вытерла на куртке Виктора мокрое пятно, по-детски поджала вздутые губы. Царевна-лягушка. Царевич поцеловал ее недавно, превращение в принцессу еще не завершилось, вон еще глаза какие пучеглазые и губы до ушей.

Посвящение в орден Иуды

На станцию Чухломская вползали клепаные гробы бронированных вагонов, выкрашенных в цвет выгоревшей степи. Ни души не было видно в узких бойницах, только пошевеливались курносые рыла Максимов, да мертво зияли жерла шестидюймовок. Мешки с песком громоздились на пушечных платформах. Ход поезда замедлился и, наконец, прекратился.

В штабном вагоне открылась стальная дверца. Показался командир в черной кожаной куртке и фуражке с красной звездой. Сапог нащупал отверстие в форме полумесяца, вырезанное в металлическом фартуке вагона. «Полумесяцев» было ровно шесть, по три для каждой ноги.

Держась за металлические поручни, командир «Грозного мстителя» Яков Ковальзон спустился на перрон, принял рапорт подбежавшего командира ЧОНа Орлова. Вместе с Вольфгангом Залусом, телохранителем Троцкого, обошел посты.

Вскоре из салон-вагона вышли Троцкий и Рейснер, в сопровождении свиты прошли несколько сотен метров до разрыва полотна.

Мост через реку Берля был взорван. Еще горели шпалы на обрушенных путях. Обычно белые, отходя, с помощью приваренного к паровозу крюка сдирали с полотна шпалы. Здесь они применили новую тактику: специальные бригады развинчивали рельсы, цепляли края тросом и загибали тягой английских броневиков в дугу.

Лев Давидович подошел к краю обрыва, осторожно глянул в огромную промоину между берегами. Внизу в притоке Волги купались кажущиеся муравьями мальчишки.

— Сколько вам понадобится дней, чтобы восстановить мост? — спросил Троцкий инженера Николая Егорова.

Егоров изумленно глянул.

— Спросите лучше, сколько месяцев!

Троцкий поиграл желваками. Пошел назад к бронепоезду.

— Лев Давидович, — окликнула Рейснер. — Вспомните историю Свияжска! Городок сначала построили в муромских лесах, а потом привезли и собрали на месте. В считанные недели. Все бревна были пронумерованы. Это сделали люди Ивана Грозного. Так разве мы в век технического прогресса не можем повторить их подвиг?

— Все поняли, Егоров? — Троцкий сквозь пенсне пронзительно посмотрел на инженера. — У нас нет месяца! Золотой запас вывезут из Казани, и тогда революция погибнет! Но мы не можем штурмовать город без поддержки бронепоезда. По нашим данным, белые спешно готовят эвакуацию Казначейства. Поэтому бронепоезд любой ценой требуется перебросить через реку.

Инженер развел руками.

— Я, простите, не господь Бог!

— Неужели не понятно, что надо построить в тылу деревянные фермы и собрать их здесь за одну ночь! — резко бросила Рейснер.

Троцкий признательно посмотрел на нее. Отрывисто сказал инженеру. — Даю неделю, Егоров! Через шесть дней, ровно в пять утра бронепоезд с вами на борту трогается с места и переправляется через Свиягу. С мостом или без моста! В шесть утра поднимаются цепи. Мы возьмем Казань!

С поезда соскочил Яков Ковальзон в студенческой тужурке, седой мальчик, прокричал в жестяной рупор.

— С воздушного шара доложили, подходит белый бронепоезд!

Нарком скомандовал.

— По вагонам!

Бойцы оцепления на ходу заскакивали на площадки. Троцкий взял у Кольвазона бинокль. На горизонте в жарком мареве рябили синеватые очертания «Генерала Дроздовского». Дуэль с ним сейчас не входила в планы наркомвоенмора.

Вагон сильно качало по обветшавшим рельсам. Троцкий сидел за столом, вцепившись пальцами в дыбом стоящие волосы. «Знать бы, знать! Что с золотом? Это же кровь государства! Мы обескровлены! Там девять тысяч ящиков! Полтора миллиарда золотых рублей! Мы должны оплатить этим золотом контрибуцию Германии по Брест-Литовскому договору! Я лично давал гарантии! Я отвечаю перед немцами, своей головой! И что теперь? Они же возобновят наступление, займут Москву и Петроград! Сибирь и Урал у белых! Революция погибнет! Проклятые чехи! Я же приказывал их разоружить! 14 тысяч вооруженных до зубов чехов! Полыхнуло по всей железной дороге от Пензы до Омска, как по бикфордову шнуру. Что с золотом? Мы в полном мраке! Провал следует за провалом! В казанском подполье действует провокатор! Я не сомневаюсь в этом».

— Я пойду, Лев, — сказала Лариса.

Нарком поднял воспаленные глаза.

— Куда?

— В Казань.

Прошла долгая пауза. Троцкий встал, подошел к юной женщине, взял ее лицо в ладони.

— Тобой рисковать — не хочу!

Она смотрела ясно и просто.

— Я вернусь.

— Ты так уверена в себе…

— Со мной ничего не может случиться. Я вернусь. Если смогу, я подниму Казанское подполье, мы саботируем отгрузку золота, сделаем все, чтобы его задержать.

Нарком поражался ее красоте и мужеству. Безрассудная отвага юности, сметающая на своем громокипящем пути старую и усталую мудрость. Что ж…

— Сделаем так. Ты скажешься больной, будешь лежать в жару, у тебя тиф, никто не сможет войти на твою половину. А втайне ты пойдешь в Казань.

— Ты подозреваешь кого-то из нашего окружения?

Троцкий понизил голос.

— Я привлек к работе в Красной Армии семьдесят пять тысяч царских офицеров.

Среди них, конечно, найдутся и предатели.

— Ты же знаешь, предателей нет. Кто может предать меня судьбе, кроме меня самой?

— Умница.

— Лев, не бойся за меня! Я вернусь, ведь я львица. А львицы охотятся для своего мужа, царя зверей.

— Я не могу тебя так отпустить. Я должен провести с тобой Посвящение.

Троцкий сжал Рейснер за плечи.

— Лара, мы сжаты временем, как кулаком циклопа. Надо торопиться. Я должен провести обряд прямо здесь, в стальном несущемся вагоне, но так даже лучше. Так еще никого не посвящали. Иван! Иван! Иди сюда! Вольфганг, стань на дверях, никого под страхом смерти не пускай.

Вошел скульптор Иван Ледовских, влюблено посмотрел на возбужденного Троцкого, на взволнованную Рейснер.

— Станьте сюда. Опуститесь на колени. Я, Великий Магистр Ордена «Алкедама»

Красный Лев Революции, нибиру по крови, мальфар рождению, посвящаю вас в члены Ордена Иуды «Алкедаму», «землю крови», выкупленную за тридцать сребреников Судьбы!

Троцкий возложил на склоненные и ничего не понимающие головы обе руки — правую на кудряво-каштановую голову Ларисы Рейснер, левую — на льняную голову Ивана Ледовских.

— Что это за Орден, Лев Давидович? — спросила Лариса.

Троцкий посмотрел ей в глаза, поджав снизу веки. Пенсне жутко оформляло его взгляд в нечто отдельное, существующее самостоятельно и видящее насквозь.

— Орден Иуды, «Алкедама».

— А в чем его цели?

— Во всем этом!

Троцкий рванул занавеси с окон.

Бронепоезд шел по степи, и степь вся — под облачным покровом со свинцовым грозовым подбрюшьем — шевелилась, как шевелится вшами шевелюра тифозного больного. Обозы тянулись докуда видел взгляд, пыль поднималась к небу, храпели кони, скрипели телеги, ругань неслась отовсюду. Там и сям в степи возвышались курганы, и уже зажигались сотни костров, уже полки становились на привал.

Троцкий задернул занавески и повернулся к стоящим на коленях соратникам.

— Мы свергаем власть старой знати. Открываю вам тайну. Я, Великий Мальфар, Красный Лев Ордена Алкедамы, веду битву против Чистокровных Нибиру. Рабы восстали. Мы ведем их. Ради них, ради их счастья. Они пройдут через страшные испытания, но только так и можно приобрести индивидуальную душу, и в этом тайна, неподвластная человеческому уму. Люди проклянут нас. Они предадут нас анафеме, нас, революционеров, Иуд, пожертвовавших собой ради них! Это страшно, но не так ли страшно было начальнику нашему, апостолу и мученику Иуде? Он шел на более страшный подвиг! Его пример дает нам стойкость и волю. Речь идет не о свержении царя и помещиков-капиталистов! Партия большевиков — ударный отряд великого Ордена «Алкедамы», Ордена Иуды, который осуществляет судьбу мира и спасает из глиняного заточения миллионы зачаточных душ. Донес ли я до вас смысл нашей борьбы? Поняли ли вы ее великий космический смысл?

Посвящаемые смотрели во все глаза. Они не поняли ни слова из лихорадочной речи наркома.

— Мы осуществляем Таблицы Мировой Судьбы, мы жертвуем своими жизнями.

Наша награда, как и награда Иуды, — вечное проклятие всех поколений! Нас никто не оценит, никто нами не восхитится, никто не скажет в наш адрес благодарственное слово. Плевать будут на сами могилы наши!

Троцкий пригнулся, глаза его выкатились, пенсне свалилось и закачалось на шнурке.

— А я — знаю! — я стану в России Иудой коммунизма! Меня проклянут! Меня проклянут и предадут, от меня отрекутся все мои соратники, все те, кто нынче поклоняется и идет за мной в бой! Я буду проклят в веках! Я буду нести вечное проклятие! Я кажусь со стороны несгибаемым и стальным, я караю людей, я повелеваю массами, но я погибну в петле на оси-и-и-и…

Голос Троцкого перешел в тонкий визг, неразличимый уху. Воздетые руки его со сведенными судорогой пальцами скребли по воздуху, словно бы он карабкался вверх.

Оглушительный удар грома громыхнул над несущимся бронепоездом. Щели стального вагона озарились.

— Наташа! — завопил вождь. (Почему он зовет Наташу, с обидой подумала Рейснер). Троцкий вдруг закричал таким высоким и незнакомым голосом, что Лариса оцепенела. Так не мог кричать человек, так мог кричать только демон разрушения, потустороннее исчадие ада, обладающее невообразимой мощью и злобой, прорвавшееся, наконец, на свободу через бурлящие магмы мозга неистового наркома. Троцкий, все так же вопя, выгнулся дугой назад и начал медленно падать. Бородка его, как мушка на винтовке, клином торчала кверху.

— Держите же его! — закричала возникшая на пороге Седова.

Рейснер и Иван Ледовских не могли пошевелиться от ужаса.

Вагоны трясло и шатало, колеса равномерно стучали, сцепки гремели, вопль эпилептика затихал в булькотении обильной пены, выступившей на изуродованных судорогой губах. Жена Троцкого растолкала Ивана и Ларису, бросилась к бьющемуся в падучей мужу. «Ложку!»

Лариса очнулась, кинулась к столу, вернулась с ложкой из серебряного сервиза.

Седова скакала на муже, как на коне. Хруст зубов о ложку был слышен даже сквозь какофонию грохочущих колес.

— Ноги! — крикнула Седова. — Держите ему ноги!

Рейснер кинулась на бьющиеся ноги Льва Давидовича, получила удар коленями в грудь, задохнулась, в глазах потемнело, она скакала всей своей тяжестью на содрогающихся ногах возлюбленного и чувствовала, какая необузданная и нечеловеческая сила колотится в этом теле.

В унисон с припадочным заревел бронепоезд. В его оглушающем реве Лариса поняла, какой страшной ценой дается человеку господство над массами, над толпами, над народами. Пропускать через себя планетарные токи, да ведь это — само распятие, самопожертвование, он — Иуда, настоящий жертвенный агнец, истинный Спаситель!

Гудящий ток неимоверной мощи колотил всех четверых, тряс несущийся на всех парах бронепоезд, содрогал выгоревшую приволжскую степь и саму агонизирующую в огне революции Россию.

Каждое содрогание народного комиссара, каждый его вопль мощнейшими вибрациями проникал в сознание деморализованных красноармейцев, в теплушки и эшелоны, в роты и полки, укреплял в бойцах классовую ненависть к врагу, ковал из обывательского быдла несгибаемых борцов за дело Мировой революции.

Виктор и Ноздря угоняют джип

На площадке второго этажа Ксения схватила Виктора за руку.

— Жди здесь.

Сама упорхнула к стеклянной будке, пощебетала с консьержкой и торжествующе вернулась со связкой ключей.

— Это от машины. Я их специально оставила у Леонидовны, на всякий пожарный.

Вот он и настал, наш пожарный случай. Слушай, обычно у Гуляша в машине сидит водитель, его Славиком зовут. Тот еще громила. Ты его вымани как-нибудь из машины, я сяду, там внутри документы на мое имя, мы на машине и уедем.

— А как я его выманю?

— Подумай сам! Кто тут мужчина, ты или я? Отвлеки как-нибудь, чтобы он за тобой погнался, тут я в машину и вскочу. Понял?

У подъезда стоял джип «RAV4». За тонированным стеклом на водительском месте виднелся парень в кожаной кепочке. Виктор подошел к машине, оглядел колеса, запорошенный грязью портрет Ноздри на борту. Водитель никак не реагировал, мало ли ротозеев бродит по Москве. Виктор ударил ногой по колесу. Водитель с ленивым любопытством посмотрел из окна. Виктор ударил снова. Стекло поползло вниз.

— Че надо?

— А где девка?

— Какая-на?

— С портрета.

— Ты че, ее фанат?

— Позови девку!

— Иди отсюда.

— Не хами мне!

— Че, придурок, давно не огребал?

— Пошел ты на хрен!

— Чо-о?! — водила полез из джипа, Виктор попятился. Водила вразвалку пошел на него, плюнул ему под ноги. Видно было, что парню в лом бегать за утренним идиотом.

— Ну, иди сюда, — сказал Виктор, — я тебя сделаю!

— Вот же сука! — водитель бросился вдогонку. Виктор побежал по Калининскому проспекту вдоль Дома Книги, лавируя среди редких прохожих. Почему я убегаю, подумал он, ведь я его не боюсь. Внезапно Виктор шарахнулся в сторону, ему померещилось, что он влетел в пылающий костер.

Рядом скачками несся призрачный, жарко горящий Ягуар. На фоне черно-белой графики зимы хищник переливался пятнистой шкурой, был текучим и прозрачным, сквозь него виднелась заснеженная мостовая и ноги проходящих мимо людей.

Виктор глубоко вдохнул морозный воздух, наполнился радостной и дикой энергией, взревел ягуаром и обернулся в боевой стойке.

От крика закружилась голова, пейзаж гигантских домов исказился и пополз. Мир переменился — теперь это был мир войны и битвы, жестоких схваток и погонь. И Виктор был в этом мире могучим и стремительным Ягуаром. Он с хрустом сжал кулаки, предвкушая драку.

Драки не случилось. Противник бежал от него обратно к джипу, который как раз в этот момент отъезжал от дома. Водитель почти догнал переваливающийся на тротуарных перепадах джип, но тут машина газанула, окутав фигуру преследователя густым облаком дыма, и умчалась вдоль проспекта. Водитель бежал за ним метров сто, остановился, достал из кармана мобильный телефон и, живо жестикулируя, принялся кричать в трубку.

«Страшно впасть в руки Бога живаго»

Игорь Ледовских остался пожить в Святотроицкой обители. Его поселили в свободной келье за небольшие деньги.

Днем он без дела слонялся по монастырю, удивляясь выбору молодых монахов, бросивших реальную жизнь ради копания в огороде и глупых молитв несуществующему богу.

Настоятель с утра был в отъезде. Вернулся он только под вечер. Когда Игорь вошел в маленькую келью, монах умывался над тазиком из простого соскового рукомойника.

— Доброго вечера братии!

Иеромонах в глухой черной рясе с медным крестом на груди распрямился. Русая пушистая борода его была для умывания перехвачена у подбородка резинкой для денег. Это Игоря рассмешило.

— Слушай, Денис, тут такое дело… — с улыбкой начал он.

— Дионисий, — поправил монах, утираясь полотенцем.

В углу перед иконостасом горели свечи, пахло воском. Игорь огляделся, куда бы присесть, но в келье не было даже табурета, в углу сиротливо стояла железная кровать, застеленная тонким шерстяным одеялом.

— Да ладно, какая разница, Денис, Дионис, — Игорь прислонился к притолоке, переплел на груди сильные руки. — Слушай, мы же все в боге братия, верно? Я насчет головы. Мне от Иуды башка во как нужна с-с-с! — Игорь чиркнул себя ногтем большого пальца по горлу. — Помоги, а! Может, откроешь все-таки покои-то Гермионы? Договоримся!