- -
- 100%
- +
«Прошу прощения за вторжение, мсье Элисон. У нас осталось неоконченное дело с прошлого вечера», — мысленно репетировал он, представляя, как произнесет это тихо, не спеша, с вежливой, леденящей улыбкой.
Но, убедившись в отсутствии хозяина, Лион начал неспешный осмотр, как следователь, как будущий владелец этих стен. На втором этаже была та самая комната. Дверь, слегка приотворенную, он распахнул плечом.
Внутри его взгляд, скользнув по стенам, мгновенно выхватил две детали: коллекцию старинного оружия и несколько рисунков в рамах с размашистой подписью «Picasso». Уголок губ Лиона нервно дрогнул. Он проворно снял со стены изящную рапиру, ощутив приятную тяжесть эфеса в ладони, и извлек клинок. Сталь звякнула, холодно сверкнув в полосе света из окна. Лион провел пальцем по лезвию, оставив на нем легкий отпечаток. Значит мсье Льюис любитель старины и перфекционист. Чувствует форму, но боится настоящей остроты, ведь клинок заточен слабо, больше для вида. Лион сделал несколько медленных, отточенных выпадов в сторону книжного шкафа, ощущая, как воздух со свистом рассекается клинком. Плохая балансировка для боя, но для хвастовства сойдет. Затем он поднес эфес к носу, вдохнул запах старого масла и металла, отдушка забытых войн. Ты коллекционируешь эхо войны, мсье Элисон. А это что? Он потянулся к чертежу на столе, какому-то сложному механизму. Ах, инженерная душа. Верит, что мир можно починить, как сломанный граммофон. Какая трогательная… никчемная наивность. Мысль вызвала у него беззвучный, внутренний смех, а на губах застыла улыбка, в которой читалось намерение оказать миру «милость», избавив его от подобных слабаков.
— Ну что ж, мсье Элисон, устраиваете себе музей? — тихо проговорил он в пустоту комнаты. — Оружие для прошлого, картины для будущего. А настоящее… настоящее мы обсудим, когда вы явитесь.
Затем его внимание привлекли фотографии на столе. В серебряной рамке предстал молодой человек лет двадцати шести с небритым подбородком и светлыми, слишком светлыми для парижанина глазами. «Убежавший трус оказался голубоглазым блондином, — констатировал про себя Лион. — Прямо викинг какой-то». Ростом, пожалуй, выше его самого. На лице следы усталости, улыбка на снимке вышла натянутой, вымученной. На другой фотографии двое мужчин обнимались, подвыпившие и радостные. Один из них… Лион прищурился. Очень знакомое лицо. На обороте рамки гравировка: «Полу Сайзи. На веки вечные». И следующее фото, семейное, где тот же светловолосый мужчина был гораздо моложе… Лион на мгновение сжал виски пальцами. Вспомнил все.
Устав от неподвижного стояния, он опустился на край кровати. И тут из-под простыни, подчиняясь его движению, выскользнул и упал на пол сложенный листок. Лион мгновенно вскочил, поднял его и развернул. Кровь отхлынула от лица. На бумаге карандашом был нарисован он. Углы были резкими, а тени глубокими. Художник поймал все узнаваемые черты и на секунду Лион ощутил ледяной укол, ведь он близок к раскрытию. Его рассмотрели и запечатлели и от понимания этого укол сменился на гнев. Он разгладил лист о край стола и подойдя к радиоприемнику, щелкнул тумблером. Лампы замигали оранжевым светом, в динамике затрещал и зашипел шум эфира. Лион настроил приемник на волну с помехами, поверх которых пробивался бравурный военный марш. Затем он устроился в кресле хозяина и закрыв глаза, начал отбивать такт пальцами по холодному металлу эфеса. Он представлял как откроется дверь и свет проникнет в комнату, и на этом бледном, «викингском» лице проступит сначала недоумение, потом догадка, и наконец чистый, животный страх. Лион действительно репетировал и детально прокручивал в голове возможные реплики, реакции, варианты развития их маленькой пьесы. Дыхание Лиона выровнялось, а на губы вернулась привычная, холодная усмешка. Ожидание было самой сладкой частью. Предвкушение того момента, когда на лице жертвы наконец появится понимание ради чего он ждал его. Не просто чтобы лишить его никчемной жизни, но, чтобы сыграть финальный акт, который не обещает быть быстрым. В кармане его пиджака, рядом с украденным портретом, лежала та самая, четвертая свеча с кладбища. Он потрогал ее через ткань, ощутив податливый воск. Скоро она найдет своего адресата, оставалось только высматривать и слушать, как за окном медленно сгущаются парижские сумерки, сливаясь с шипением радиошума в единую, неторопливую симфонию ожидания.
Глава 5. Истязание
Изобретатель возвращался домой после трудного дня по узкой улочке Норвен. Льюис почувствовал, как под ложечкой засосало от голода, и решил заскочить перекусить. Он свернул в «Матушку Катрин» за кофе и свежими круассанами, мысленно надеясь не встретить там Жака. Само заведение было уютным, по-домашнему потрепанным, к которому вела выщербленная каменная лестница, по вечерам зажигались старомодные керосиновые фонари, а с балконов близлежащих домов свешивались вниз глиняные горшки с геранью. Вечерняя улица становилась пристанищем для бродячих музыкантов и ценителей неспешных прогулок. Художники, не уходившие с наступлением сумерек, то и дело пытались остановить прохожих, предлагая запечатлеть их на фоне романтичного Монмартра.
Крикнув «Быстрее, быстрее, пожалуйста!», Льюис молниеносно схватил сверток и зашагал к дому, на ходу обдумывая, как радиоволны определенной частоты могут влиять на нейронную активность. Он так углубился в расчеты, что грубо задел плечом какого-то мужчину в длинном, безвкусном пальто, больше похожем на мантию. Тот в ответ на скомканные извинения лишь криво улыбнулся, показав шрам, рассекавший щеку от скулы до подбородка, и процедил, что на свете бывают куда более страшные вещи. Льюису стало неловко, но к счастью, дальше предстоял путь домой в разительном контрасте со вчерашним днем и прошел без приключений.
Льюис открыл дверь, поднялся по скрипучей лестнице. Услышав из-за двери своей комнаты приглушенный шум, раздосадовался, что забыл утром выключить радиоприемник. Он вошел, взглянул на мигающие лампы аппарата, положил сверток с едой на стол и в тот же миг почувствовал сзади стремительный сквозняк и острую, оглушительную боль в затылке. Мир погас. В сознание он возвращался рывками, ощущая, как его волокут по шершавому полу, а затем грубо связывают.
— Открой глазки! — раздался над самым ухом резкий голос, и следом по щеке Льюиса с сухим хлопком обрушилась тяжелая ладонь. Боль от пощечины отдалась глухим звоном в черепной коробке.
— Не ты ли вчера подсматривал за мной на улице Сен-Рюстик? — продолжал тот же голос, ровный и методичный.
Сердце Льюиса сжалось, словно его опутали колючей проволокой. С трудом фокусируя взгляд, он увидел в руках незнакомца рапиру и… тот самый сложенный листок с портретом. В ушах стучало биение сердца, а дыхание перехватило и слова застряли в горле. Новая оплеуха, звонкая и точная, вернула его в жуткую реальность.
— Хватит витать в облаках! — прорычал мужчина, и в его голосе впервые прозвучала голая, неконтролируемая агрессия. — Любуйся! Настоящее произведение искусства. Скоро вы с ней станете одним целым. Почувствуешь, каково это стать частью прекрасного.
Льюис поднял взгляд и встретился с его глазами. Они сверкали холодным, бездушным блеском, в котором читалась лишь жажда. Животный страх, острый и тошнотворный, пронзил его насквозь, а затем медленно, как яд змеи, разлился по всему телу, вызывая мелкую дрожь в пальцах.
— Не рассчитывай на быстрый финал, — сообщил Лион, беря со стола сигару и обрезая ее кончик с театральной неспешностью. — Мы с тобой только начинаем знакомство. Этот клинок станет единственным произведением, которое ты сможешь… оценить в деталях и со всем вниманием.
Льюис понимал, что полностью во власти этого человека. Разум лихорадочно выискивал выход, проецируя десятки безумных планов. Он дернулся, пытаясь вывернуть руки, но тело напряглось в бесполезном усилии, словно рыба, выброшенная на берег. Его тщетная борьба вызвала у Лиона короткий смешок и самодовольный выдох знатока, наблюдающего за ожидаемой реакцией. Хладнокровный со всеми предыдущими жертвами, с этой он решил поиграть.
— До сих пор вижу того парня, которого ты застрелил, — наконец выдавил из себя Льюис, и собственный голос показался ему чужим, сиплым. — Разве их лица тебя не преследуют?
— Тот жалкий мальчишка? Не волнуйся так, он далеко не первый. Несчастных много, но чувствую, что ты будешь моим особенным экземпляром. Ты похож на чистый холст, а я… я буду художником. Только краски будут немного нестандартными.
— Клянусь, никому о тебе не расскажу! — голос Льюиса сорвался на визгливую ноту.
— Наглая ложь, ты ведь уже нарисовал меня, — тихо, почти ласково констатируя факт, произнес Лион, размахивая портретом перед самым его лицом. — Сходство, признаю, поразительное. Ты уловил самую суть, но забыл одну деталь. — Он поднес рисунок к самому лицу Льюиса. — Вот здесь, в уголке губ изображена усмешка. Но она далека от оригинала. Давай покажу настоящую. — И он, глядя Льюису прямо в глаза, медленно, растянул губы в той самой, леденяще-радостной ухмылке, которая была на рисунке. — Видишь разницу? Теперь ты ее никогда не забудешь.
— Умоляю, буду молчать! — взвыл пленник.
— За кого ты меня принимаешь? Думаешь, можно подглядывать и остаться незамеченным? В этом городе чихнуть не успеешь, как я уже узнаю, кто кому нос утирает.
— Мы можем договориться, только скажи, что тебе нужно? Деньги?
— Глупый, разве ты еще не понял, кто мне нужен. Но ты мне нравишься и потому дам тебе шанс. Условие простое: не кричи. Я буду называть имена, а ты молча и внимательно слушай. Может, что-то поймешь, когда прочувствуешь, что они испытывали в последние мгновения…
Пока Лион говорил, Льюис, стиснув зубы, продолжал незаметно работать запястьями. Пеньковая веревка врезалась в кожу, но в какой-то момент он почувствовал, что одна из петель поддалась на полсантиметра.
— Джек Сурземи, — начал Лион с торжественной интонацией декламатора. — Обладатель булыжника вместо мозгов. Этот сопляк был первым, чью жизнь мне захотелось отнять. — Он размахнулся и со всей силы врезал тяжелым эфесом рапиры Льюису в переносицу. Хруст, вспышка боли отдавалась в коренных зубах тупой вибрацией. Затем звон в голове сменила густая, теплая волна, залившая носоглотку знакомо-медным привкусом крови. Перелом, — успела мелькнуть отстраненная, инженерная мысль, прежде чем новая волна боли накрыла с головой. — Второй — Джон Сурземи. Как понял, брат первого. Дети жестоки, они смеялись и показывали пальцем. Мне пришлось взять камень и… размозжить им эти пустые головы! — Каждое слово теперь сопровождалось ударом: в челюсть, в висок, в ребра. Льюиса мотало, как боксерскую грушу.
В глазах потемнело, дышать стало нечем. Сдерживаться было невозможно, и из груди вырвался сдавленный, хриплый стон, из-за которого Лион поспешно закрыл окна и задернул шторы.
— Вернер Гент и Вильгельм Кельн, — продолжал Лион, отдышавшись. — Отличные картежники. Полагали, что француз итальянского происхождения не знает немецкого. Пока строили планы, как оберут меня как липку, я решил… подыграть. Думаю, они были разочарованы, когда вместо выигрыша поймали пулю. — Он с изящной жестокостью улыбнулся и достал из-за пояса револьвер, на ствол которого был насажен картофель.
В этот момент Льюис отчаянно дернул ногой вверх, пытаясь выбить оружие. Лион, быстрый как змея, схватил его за волосы, откинул голову назад и… выстрелил в упор. Глухой хлопок, куски разлетевшегося овоща и запах пороха окутал комнату, а обжигающий жар впился в шею. Пуля содрала кожу чуть выше ключицы, ошпарив горячим ветром. Льюис закричал коротко, по-звериному.
— Герберт Кан. Ты видел его, когда удирал. Приманка. Случайный прохожий. Представь, он почти от меня ушел. Я прыгнул, как дикий кот, и пронзил его с такой силой, что хребет… затрещал. — Лион с наслаждением выдохнул, отряхнул ствол и отложил дымящийся пистолет, затем взял со стола длинный, узкий нож.
Это было уже не орудие, а продолжение его воли. Лезвие стало резцом, а спина Льюиса — гравюрой, которую предстояло создать. Мартези принялся за работу с сосредоточенностью мастера, нарушая целостность кожного покрова ровными, глубокими надрезами. Боль была острой и невыносимой. Сдерживаться больше не было сил. Из горла Льюиса вырвался протяжный, срывающийся вопль, который тут же прервался кляпом.
— Крепкий, — с одобрением отметил Лион, отложив окровавленный нож. — Теперь — сладкая парочка. Пол и Белинда Сайзи… Это было в моей молодости. Я ухаживал за ней, но она выбрала другого, к сожалению для них обоих. Именно тогда, в ту минуту, я перестал быть собой. Если те дети случайность молодости, то это мой выбор ставшая истинной страстью.
— Годами размышлял, какая тварь на это способна, — выплюнув кляп, прошипел Льюис сквозь сжатые зубы, и в его голосе вдруг прорвалась не только боль, но и яростное презрение. — Теперь вижу.
— Ты ничего не понимаешь в искусстве, — холодно отрезал Лион. — Так что закрой рот. — Он поднес лезвие к самому глазу Льюиса и медленно, с нажимом, провел им по дуге брови.
Пленник даже не вздрогнул, после всего это была лишь жалкая царапина. Сквозь шум крови в ушах и тяжелое, свистящее дыхание Лиона, он услышал смутно, потом отчетливее звук, которого он подсознательно ждал и на который безнадежно надеялся. Стук входной двери, сначала казался скромным, но потом стал настойчивым и требовательно повторяющимся.
Глава 6. Искры спасения
Услышав стук, Лион дернулся и замер, как хищник, уловивший шорох. Швырнув окровавленный нож на кровать, он схватил пистолет и бесшумно скользнул вниз, к входной двери. Стук был раздражающе требовательным. Он, осторожно отодвинув край шторы, Мартези увидел возмутителя спокойствия: почтальон, перекинув через плечо холщовую сумку, бросал на влажную лужайку пачку писем и газет.
Парень ловко вскочил на велосипед и помчался дальше, в глубь переулка.
У Лиона отлегло от сердца, и он неторопливо поднялся обратно в комнату, но… она была пуста. Жертвы на кровати не было. Холодный укол паники пронзил его, и он рефлекторно выбросил вперед руку с револьвером. В тот же миг по его запястью со свистом опустилась тяжелая рукоять рапиры. Лион, выронив оружие, не растерялся и поймал взмахнувшую руку, с силой выкрутил кисть, выбил шпагу и отшвырнул ее в угол. Но измученный ученый оказался не промах, его свободная рука нащупала на столе фарфоровую кружку с остывшим кофе и выплеснула темную жидкость прямо в лицо противнику. Пока тот, шипя от ярости, пытался протереть залитые глаза, Элисон рванулся к стене, сорвал со второго крепления другую шпагу и успел встать в неуверенную, но грозную стойку.
— Сомневаюсь, что ты обучался фехтованию, — проговорил Льюис, пытаясь скрыть дрожь в коленях и выровнять прерывистое дыхание.
Лиона это рассмешило — коротким, сухим, как удар кнута, смехом. Он сделал стремительный выпад, и почувствовал, как холодное лезвие скользнуло по его предплечью, оставив тонкую, горящую линию. Ущерб был незначительным, но само происходящее, сопротивление жертвы, предстоящий азарт схватки ввергало его в экстаз. Он предвкушал расправу.
— Поверь, когда набегаешься, то происходившее ранее покажется тебе райским сном, — съязвил он и быстрым шагом двинулся к двери, перекрывая пленнику путь к бегству.
Началась странная, нервная дуэль: Элисон с прямой, сияющей клинком рапирой и Мартези с уже погнутой — кружили друг вокруг друга, пробуя короткие выпады, соблюдая дистанцию, боясь ошибиться. Рапира в руке Льюиса становилась невероятно тяжелой. Рука дрожала от напряжения и потери крови. Лион двигался хвастливо и легко, пружинисто, делая короткие, обманные выпады. Льюис отступал, чувствуя, как пол под ногами становится скользким от пролитого кофе и его собственной крови. Каждый парированный удар отдавался огненной болью в растянутых связках запястья. Он не фехтовал, скорее отбивался, как человек, отмахивающийся от роя ос, уже зная, что каждое движение приближает новый укус боли. Лион заложил левую руку за спину, к пояснице, проверяя рукоять кинжала. План созрел мгновенно. Притормозив, он с отвращением лизнул кровь, стекавшую с собственного лезвия на руку, а затем левой, свободной рукой дернул и сорвал со штанг тяжелую темно-синюю портьеру.
Комнату затопило ослепительным полуденным светом. Льюис на миг ослеп, зажмурился и этого мига хватило. Лион ринулся вперед, его шпага описала короткую, смертельную дугу и вонзилась в бок противника. Льюис ахнул, захрипел, попытался устоять, хватаясь пустой рукой за край стола, но силы оставили его. Он осел набок, всем телом рухнув на радиоприемник. Лион тут же наступил ногой ему на грудь, придавив к хлипкому корпусу его же «детища».
В эти последние секунды Льюис думал не о боли, ведь та ушла куда-то далеко, а о том, что за двадцать шесть лет жизни, по сути, так ничего и не успел. Всплыли обрывки: детские игры с родителями, их теплые руки и наставления «быть человеком»; школьный двор, где он, щуплый мальчишка, заслонял собой дворняг от жестокости старшеклассников; похороны друзей, павших в окопах, и голос священника, бубнящего что-то о «лучшем мире» … Вспомнились и странные разговоры с людьми, побывавшими на волосок от смерти. Большинство твердило о пустоте и темноте, но один, некий Уилл Карнер, клялся, что его утопили с привязанной к ногам цепью за картежный долг. Рассказывал, что, когда цепь случайным образом отцепилась, и он почти всплыл, к его предплечью в ледяной воде прикоснулось «нечто», оставив шрамы «самой смерти». Ему не верили. А через месяц того парня нашли убитым в его же номере дешевой гостиницы. Мысли расползались, как чернила в воде. Ощущения запаха церкви и воска вернулись и он снова наблюдает отпевание матери; шершавая кора деревьев улицы, за которым он прятался от школьных хулиганов; холодный металл первого собранного им паяльника, обжегший пальцы; теплое дыхание собаки, которую он спас… И сквозь все это лицо того парня, Уилла Карнера, в дешевом кабачке, показывающего странные, синеватые шрамы на руке и шепчущего: «Смерть близко».
От этого воспоминания по спине Льюиса пробежал ледяной пот. В полубреду ему померещилось искаженное лицо со шрамом, мелькнувшее днем на улице… А затем его вернула в реальность новая волна боли: ухмыляющийся Лион методично наносил удары плашмя, глумясь. И тут взгляд Льюиса, блуждающий по комнате в поисках спасения, наткнулся на кресло в углу.
Там сидело Нечто.
Бледное, как смерть лицо, даже волосы и брови были цвета снега. Оно было здесь, в его комнате. И оно не исчезало. Существо медленно повернуло к нему голову, и Льюис понял, что это не галлюцинация. К горлу подступила тошнота, смешанная с кровью, а существо с интересом смотрело на него. Казалось, даже посмеивалось. Потом поднялось с кресла и когда оно приблизилось, из-под складок длинной, похожей на мантию одежды показались пальцы — нечеловечески бледные, длинные и узловатые. Обладатель мантии откинул край черной ткани, и Льюис увидел руки — изуродованные, покрытые струпьями и старыми шрамами. Он попытался крикнуть, издать хоть какой-то звук, но Существо медленно поднесло указательный палец к своим бескровным губам. Палец, который оно подняло, был с ногтем странного, синевато-серого оттенка, будто у давно утонувшего. Движение было плавным, неестественно медленным, словно время вокруг него текло иначе. И тишина, последовавшая за этим жестом, была отсутствием звука в которой затихло даже свистящие дыхание Льюиса. Существо не просто призывало к молчанию, оно его навязывало.
Затем оно указало этой же страшной рукой… на радиоприемник под ним. После чего, неспешно, вернулось в кресло и устроилось поудобнее, словно зритель в театре, ожидающий кульминации акта.
И в этот миг сквозь боль и затуманенность разума Льюис почувствовал удар тока, который ни с чем не спутать. Он решил, что это агония, конец и его взгляд, скользнув по Лиону, застыл: лицо чиновника исказилось не болью, а чистым, немым непониманием и страхом. Что-то происходило, радиоприемник под его спиной начал трещать, невыносимо визжать, шипеть и… искрить. Искры, ослепительно-белые и синие, вырывались из-под панелей, не обжигая, а лишь пощипывая кожу. Они били в него, впитываясь в тело, или проходили сквозь, фокусируясь в корпусе аппарата. В воздухе запахло озоном, пылью и чем-то металлическим. Свет в комнате померк, затмившись этим безумным, пульсирующим световым шквалом.
Приемник начал гудеть, низко и нарастающее, словно заряжаясь. Воздух в комнате стал густым, как сироп. Дышать было трудно, а искры не только сверкали, но и невыносимо громко звучали, каждая с высоким, чистым, как надтреснутое стекло, звоном. Вонь озона сменилась запахом старой, мокрой земли и грозы. Льюису, прижатому к корпусу, казалось, что он чувствует вибрацию приемника изнутри позвоночника, как будто аппарат гудел его костями. И в центре комнаты, в метре от пола, внутри этой дрожи начала проступать… другая местность. Смутные очертания незнакомых стен. Льюис поймал взгляд Лиона, полный животного ужаса и понял, что это не бред и происходящее видят оба.
Потом в ушах лопнула тишина, сменившись пронзительным, сводящим с ума звоном. И Лион, будто подчиняясь невидимой команде, с ревом отчаяния и ярости, собрав все силы, толкнул Льюиса прямо в это колышущееся марево, в разрыв реальности.
Стены комнаты поплыли, стали прозрачными, начали таять. Цепляясь за жизнь, Льюис в последнем судорожном движении вцепился в Лиона, сначала в воротник, потом в растрепанные, влажные от пота волосы и не отпускал. Его взгляд, перед тем как мир перевернулся, снова метнулся к креслу.
Существо сидело там, неподвижное. И смотрело, казалось, кивнуло.
«Неужели я обманул саму смерть?» — успела промелькнуть последняя связная мысль.
И двое мужчин, сплетенные в смертельной схватке, рухнули сквозь пол. Падение длилось вечно и мгновение. Не было ни верха, ни низа. Было только нарастающее давление в ушах, вытесняющий мысли белый шум и цепкая, как щупальца, ответная хватка Лиона в его волосах. Последним, что видел его разум, прежде чем поглотила пустота, было отражение в потускневшем стекле радиоаппарата, его собственное, искаженное болью лицо и за спиной размытый силуэт бледного лица смерти, которое сняло с себя капюшон, обнажив волосы белее снега. А потом и стекло, и комната, и весь мир рассыпались на миллионы искр, унося их прочь от всего, что они знали в нарастающий гул, в вихрь света и тьмы, в абсолютную неизвестность.
Глава 7. Конечная станция
Для почтальона Адама Сайзи этот день был таким же, как сотни других. Не сумев окончить медицинский колледж, он остановился на доступной работе почтальона. Жизнь Адама могла сложиться иначе, если бы не трагедия, случившаяся с его родителями много лет назад.
Они возвращались на поезде из Марселя в Париж от родственников. Купе пахло дорогим табаком, кожей диванов и едва уловимым ароматом женских духов. За окном, отбивая монотонный такт, мелькали огни предместий. Уютная, изолированная капсула, покатившаяся к Парижу. Уже на предпоследней станции в их купе бизнес-класса вошел незнакомец, дверь закрылась за ним с мягким щелчком.
— Извините, что тревожу, но свободных мест больше нет. Вы, позволите к вам подсесть? — спросил мужчина, даже не представившись.
— Мы заплатили приличные деньги, чтобы ехать отдельно, — прозвучал сухой, отстраненный ответ.
— Готов возместить всю стоимость ваших билетов, — парировал незнакомец и протянул пачку хрустящих франков. Деньги смягчили настрой путешественников.
— Меня зовут Пол Сайзи, а это моя жена Белинда, — представился отец Адама, неохотно засовывая купюры в жилетный карман. — А вы зачем в Париж?
— Родился там. Мои предки когда-то переехали, ходили по тем же улочкам, влюблялись под той же луной. Не люблю стереотипы, но это действительно город любви. Самые яркие чувства испытаны мною именно там. Наверное, и вы встретили свою любовь в Париже?.. Как, говорите, зовут вашу супругу?
— Белинда.
— Белинда? — Незнакомец прищурился, сделав вид, что вспоминает. — Удивительное совпадение. Мою первую любовь тоже звали Белинда. Мы были неразлучны. Ох, сколько серенад спето под ее окном, сколько сил потрачено на завоевание ее окаменелого сердца…