Сципион Африканский. Тень Ганнибала

Глава 2. Божественное благословение и политические игры.

Quot homines, tot sententiae.

За несколько месяцев до отплытия Публия Сципиона в Риме происходила своя внутренняя война. Холодный ветер с Тибра врывался в узкие щели между храмами и базиликами, свистел на семи холмах, выгоняя последних торговцев с опустевшего к вечеру Форума. Здесь витал новый оттенок жизни под названием «надежда». Наступил мир с Македонией. В Курии, где от дыхания сотни собравшихся сенаторов на сводах выступали капли, консул Семпроний Тудитан поднимался с кресла.

–Сенаторы, я возвращаюсь к вам с новостями о передышке. Посольство наше, претерпевшее и бури на Адриатике, и козни пиратов, и неверность союзников, достигло наконец царской ставки Филиппа в Деметриаде. Царь македонский, чья ярость в Иллирии обожгла наши границы, чьи послы тайно общались с Карфагеном, принял нас с почестями.

По залу прокатился приглушенный шорох шерстяной одежды и скрип дерева. Многие невольно выпрямили спины. То, что с почестями, –это уже были хорошие новости.

–Долгие дни мы вели переговоры. Мы напоминали о дружбе времен Пирра. Мы указывали на изменчивость карфагенской удачи. Мы слушали его угрозы. Но Филипп V –прагматик. Он видит, что Ганнибал застрял в Бруттии, как волк в капкане. Он чувствует, как зашевелились за его спиной этолийцы, пергамцы и родосцы, почуяв нашу неисчерпаемую стойкость. И он сделал свой правильный выбор.

Тудитан развернул перед собой свиток.

–На условиях отсутствия контрибуций. Без территориальных уступок с обеих сторон. Филипп признает Иллирию сферой влияния Рима. Он обязуется вывести флот из Адриатики. И он прекращает все контакты, прямые и косвенные, с нашим врагом, Ганнибалом, сыном Гамилькара. Что означает, что угроза войны на два фронта снята. Гидра Карфагена лишилась одной из своих голов. Македония выходит из игры.

Старый сенатор Марк Помпоний Матон, потерявший в Каннах всех трех сыновей, тихо, по-детски, всхлипнул. Кто-то громко выдохнул: «Слава богам». Кто-то ударил ладонью по колену. Квинт Фабий Максим, сидевший в первом ряду, недвижный, как скала, лишь медленно закрыл глаза, и его веки задрожали. Эта новость была освобождением от кошмара, длившегося уже очень долго, от необходимости каждый день ждать вести о новом вторжении с востока. Это была возможность наконец перевести дух.

В тени ниши стоял Луций Корнелий Сципион, недавно вернувшийся из Испании, где он представлял интересы семьи, а теперь вызванный сенатом с докладом в Рим. Его лицо с правильными чертами, с упрямым подбородком и высоким лбом, казалось, не выражало эмоций. Он не улыбался новостям, его взгляд скользил по сенаторам, выхватывая облегчение на одних лицах, усталость –на других, а на иных –самодовольную апатию, расслабленность. Вот этого он и боялся –этого покоя Рима, который, сбросив одну гирю, тут же готов прилечь отдохнуть, зализать раны и забыть, что главный враг еще жив, еще дышит ядом под боком, в самой Италии. На его плечах сейчас был тыл и сенат, пока Публий готовил армию к отчаянному броску, и Луций чувствовал эту ответственность и груз.

«Они устали, –думал Луций, слегка постукивая костяшками пальцев по мраморной колонне. –Они хотят мира и готовы цепляться за этот клочок земли от царя Македонии, как утопающий за соломинку. Они разучились мечтать о большем».

План Публия ударить по самому Карфагену и без того встречал сопротивление. Фабий и его сторонники твердили о рисках, о непредсказуемости моря, о силе карфагенских стен. А теперь, с миром на востоке, их аргументы станут сильнее: «Зачем лезть в драконово логово, когда можно отсидеться, отгородиться, отстроиться?» Этому мышлению крепости, этой психологии осажденных нужно было противопоставить нечто большее, чем стратегические выкладки. Нужна была новая идея, которая увлекла бы за собой сонную волю сената и потухшие сердца граждан.

Идея, как это иногда бывает с гениальными идеями, родилась не в голове человека. Она выползла из сумрака храмов, из дыма жертвенных алтарей, из шепота авгуров, разглядывающих печень белых телят. Она пришла из царства богов. Неделей ранее, на заседании коллегии понтификов в Регии, главный децемвир, Луций Валерий Флакк, огласил результаты многомесячного изучения Сивиллиных книг. Собрание было тайным, но вести, особенно такие, просачиваются сквозь стены быстрее мыши. Флакк заявил, что знамения, преследующие Рим, не случайны. Кровавый дождь в Пренесте, волчица, ощенившаяся на священном камне у подножия Капитолия мертвыми щенками, молния, расколовшая щит на груди у статуи Юпитера, –всё это звенья одной цепи. Ганнибал, по мнению жрецов, был не только гениальным полководцем, но и орудием самого Баал-Хаммона, требующего от него жертв. И пока эта нечистая сила не будет изгнана, пока ей не будет противопоставлена могущественная защита, военное счастье будет изменчиво.

–Для окончательной победы и очищения Италии от скверны чужеземного бога, –сказал Флакк, –Риму нужна новая покровительница. Матерь, богиня Кибела, чей культ идет со священной горы Иды во Фригии. Её священный черный камень, упавший с небес в незапамятные времена, хранится в Пессинунте. Этот камень – её тело, её суть. Пока он не будет привезен в наш город, положен в самом сердце Рима и не будет получать надлежащие почести, тень карфагенского полководца не отступит от наших стен. Так говорят книги, а значит, такова воля богов Рима.

Сенат, наученный за годы бедствий трепетно внимать голосу жрецов, воспринял это без особого энтузиазма, но и без возражений. Еще один восточный культ их не особо пугал, лишь бы помогло. Но Луций, узнав о пророчестве от своего человека среди децемвиров, придумал, как этим воспользоваться. В тот же вечер в их доме на Палатине собрались его ближайшие сторонники.

–Итак, они хотят молиться черному булыжнику, –с усмешкой произнес один трибун по имени Марк, разминая затекшую на холоде руку, –думают, что кусок метеорита сильнее ума Ганнибала. Эти жрецы –как дети, верующие в сказки.

–Они верят в силу, –поправил его Луций, стоя у небольшой карты Италии, где он водил пальцем вдоль берега, –а народ верит этим жрецам. Народ изнурен, ему нужен знак, явное, зримое, осязаемое вмешательство богов на нашей стороне. И мы дадим ему этот знак и обернем его в наши цвета. Наша главная задача сейчас –дать Публию время на подготовку армии, а эта история с камнем может хорошо отвлечь сенат и народ Рима. И мы должны быть в центре всего. Мы исполним волю децемвиров, возглавив её. Мы превратим перевозку камня в священную процессию для подготовки к великому очистительному походу против Карфагена. А затем экспедиция Публия в Африку станет логическим, богоугодным завершением этого обряда. Мы идем в Карфаген как служители и защитники Великой Матери, чтобы вырвать корень зла, поразившего её сад – Италию. Наше оружие освящено её волей, а наше дело – её дело.

Он обвел взглядом присутствующих.

–Кто в сенате тогда осмелится сказать, что флот для вторжения в Африку – это слишком дорого? Кто скажет, что легионы нужнее здесь, для обороны, когда сама Матерь указывает нам путь к сердцу врага? Мы прикроем военную необходимость религией.

Молодой чиновник сказал сквозь зубы:

–Это будет кощунственно, Луций.

–Спасение Рима не может быть кощунственным. Но только нам нужен будет ключевой персонаж, достойный, чистый, героический муж Рима, который лично отправится за камнем и привезет его в город. Я предлагаю своего двоюродного брата Назику. Его репутация безупречна, он не лезет в политику, храбрый воин, не запятнавший себя грабежами и жестокостью в испанской кампании. С годами он стал ярым верующим в богов, божественную силу, в их волю. Набожный, молодой, красивый, полный римской чести. Его отец тоже погиб героической смертью в Испании. Ну и для нас главное, что он тоже Корнелий, а значит –кровь нашей же семьи.

–А он согласится? Насколько я помню, Публий оставил его старшим в Новом Карфагене, и он не спешит оттуда возвращаться, –спросил тот же чиновник.

–Он должен согласиться, это его долг перед семьей и перед Республикой. А кроме того, –тут голос его смягчился, в нем появились почти отеческие нотки, –Назика верит в божественную волю, искренне, глубоко. Это будет его крестовый поход. И его искренность заразит тех, кто не верит нам, но поверит ему. Его чистота станет нашим сильным аргументом.

*****

Церемония выбора «лучшего мужа Рима» для этой миссии была назначена сразу же после срочного вызова Назики из Испании. Форум, несмотря на пронизывающий ветер, был загружен. Люди толпились на ступенях базилик, карабкались на пьедесталы старых памятников, заполонили каждую лавку, каждый закоулок. Они пришли увидеть чудо человеческого совершенства, указанного самими богами. Назика стоял в группе знатных юношей, чувствуя себя неловко: ему больше нравилось работать мечом, чем участвовать в таких мероприятиях. Его одухотворенное лицо, с большими, печальными глазами и мягким ртом, было бледно. Он ненавидел публичные мероприятия. Его вера была делом интимным, как разговор с отцом в тишине домашнего атрия. Он видел, как его двоюродный брат Луций Сципион, облаченный в тогу, перешептывается с Клавдиями, сенаторами из своей друзей. Сердце Назики сжалось от предчувствия. Он любил и уважал своих двоюродных братьев: Публия –как полководца, способного переломить ход войны, и Луция, который умело вел дела семьи здесь, в отсутствие Публия. Их восхищали политические маневры в этой хитрой игре взглядами, в умении обернуть любую ситуацию себе на пользу. Для Публия религия, государство, семья –всё было частью великой игры, где ставка –власть. Для Назики это было частью великого порядка, установленного богами, где ставка –его собственная душа.

Верховный понтифик, Луций Корнелий Лентул, дальний родственник Назики, начал древний обряд. Привели белого, без единого пятнышка быка. Фламины окружили его, блеснул нож. Животное рухнуло на подстилку из соломы. Гаруспики, этруски с загадочными лицами, вскрыли тушу и извлекли печень. Долго, с важным видом жрецы, знающие тайный язык внутренностей, изучали ее форму, оттенки, борозды. Народ замер, затаив дыхание. Наконец, главный децемвир Флакк поднялся на возвышение и взял рупор:

–Боги внемлют, знаки прочитаны. Юпитер ясно указывает на того, в чьи руки должен быть вверен священный камень Великой Матери, чье прибытие очистит землю Италии. Имя его –Назика Сципион.

Все взоры, тысячи глаз, устремились на Назику, побледневшего так, что казалось, на его лицо насыпали пепла. Все получилось идеально: Корнелий, герой, не запятнанный политикой, чистый, благочестивый, получил эту миссию. Луций сделал шаг вперед, подошел к Назике, взял его за плечи и обнял.

–Рим и семья гордятся тобой, брат, –произнес он громко, звучно, так, чтобы слова долетели до самых дальних рядов.

В его объятиях Назика почувствовал скрытое торжество человека, чей план удался. Его собственная вера, его чистота, его репутация –всё это стало разменной монетой в грандиозной политической комбинации. В горле встал ком, но долг был долгом: перед богами, указавшими на него, перед семьей, перед Римом. Он кивнул, сделал шаг вперед, поднял руку в приветствии народу, и толпа взревела, и этот рев был подобен реву океана, сметающему все сомнения. Через некоторое время в небольшом, но богато украшенном храме на Палатине, куда уже начали стекаться пожертвования для будущего святилища Великой Матери –слитки серебра, драгоценные камни, –к Луцию подошел человек, которого в Риме знали немногие, но чье влияние простиралось далеко за пределы Италии. Это был Праксидем, грек-изгнанник, философ-стоик, тонкий знаток восточных культов, астролог, историк и один из самых ценных информаторов Сципиона в Греции. Праксидем был невысок, сутул, с умным, ястребиным лицом и живыми, проницательными глазами. Он носил греческую хламиду, но тонкость полотна и изящная пряжка говорили о достатке.

–Я слышал, что это лично ты проделал такую прекрасную работу, Праксидем, –сказал Луций, откупоривая небольшую амфору с фалернским вином столетней выдержки. –Филипп действительно поверил, что Рим, получив по зубам в Каннах, навсегда смирился с его гегемонией в Эгейском море?

Грек принял серебряный кубок с изящным кивком.

–Он поверил в то, во что хотел верить. Что Рим лишь исполин на глиняных ногах, истощенный до предела, способный лишь судорожно цепляться за Италию. Он поверил, что у вас нет ни сил, ни воли для войны на два фронта. Мир с ним сейчас для вас –нужная отсрочка. Филипп будет с упоением вгрызаться в свои дела, грызться с другими, интриговать, пока Публий не причалит к самому берегу Карфагена. А потом он не решится ударить в спину, когда легионы Рима будут у стен Карфагена. Вы получили свой спокойный тыл. А я, –он отхлебнул вина, прищурившись от удовольствия, –я получил ваше покровительство, право считать себя другом Рима и место в будущей, более просвещенной, как я надеюсь, римской администрации на Востоке.

–Всё получает тот, кто верно служит Риму, –формально, но без тени лицемерия произнес Луций, чокаясь с ним. Это был деловой разговор двух людей, прекрасно понимающих цену услуг и награды. –А теперь о главном, для чего я тебя позвал. Об этом камне. Что это, Праксидем? Действительно ли в этом булыжнике заключена сила?

Праксидем рассмеялся.

–Сила, о мой римский друг, заключена не в камне, а в вере в него. Для фригийских жрецов, оскопивших себя во имя этой богини, –да, это воплощение силы, нерушимое ядро. Но для твоих сограждан, для твоих легионеров это будет символом того, что боги Рима сильны и добры. Боги разрешили призвать на помощь защитницу Востока, которая теперь будет на вашей стороне. Вы привезете в Рим новую гарантию божественного покровительства. Это гениально: то, что это сделает избранник богов, случайно тоже из вашего рода.

Луций помрачнел, отставив кубок.

–Он искренен, Праксидем, в своей вере и может не понять всех нюансов политической игры. Он может сломаться под тяжестью этой роли.

–Тем лучше, искренность –дорогой и самый неуловимый товар на рынке политики. Её нельзя подделать надолго. Народ, толпа чуют фальшь за милю. Пусть он несёт этот камень с благоговением фанатика. Народ это почувствует кожей. И они благословят тебя и Публия за твое великодушие и скромность, за твою помощь столь достойному мужу исполнить великую миссию. А Публий в это время, чистый от религиозной риторики, будет набирать легионы, готовить корабли, ковать мечи.

Их беседа продлилась далеко за полночь. Они обсуждали детали: логистику перевозки огромного метеорита (его вес, по слухам, достигал пяти тонн), какие чиновники и жрецы Пессинунта нуждаются в подкупе, а какие –в угрозах; сочиняли тексты воззваний, которые должны были распространять глашатаи в городах по пути процессии. Каждый шаг был просчитан, каждый жест отрепетирован. Религия превращалась в науку управления массами. Назика же, вернувшись домой, погрузился в подготовку. Его атрий, обычно оживленный голосами, теперь напоминал келью аскета. Он велел убрать все украшения, кроме изображений ларов и пенатов. Целые дни он проводил, склонившись над свитками, выписывая особенности культа, правила почитания священного камня. Он постился, питаясь лишь хлебом, оливками и водой, совершал ежедневные жертвоприношения Юпитеру и Великой Матери, мысленно взывая к ней.

Его жена, умная женщина из рода Друзов, с тревогой наблюдала за мужем. Она видела, как исчезает его обычная, мягкая задумчивость, сменяясь напряженной сосредоточенностью.

–Я думаю, ты должен ехать с целой армией, –говорил ему Луций на очередном семейном совете в доме их общего дяди, старого и хитроумного Гнея Корнелия Лентула. Поместье Лентула славилось своими фресками и коллекцией греческих ваз, но сегодня их красота казалась Назике пошлой и чужой.

–Нет, это будет слишком театрально, –возразил Назика, глядя на свои руки. –Это похоже на триумфальную процессию, а не на смиренную миссию просителя. Богиня –сила природы, дикая и величественная. Она не нуждается в пурпуре и позолоте, её сила –в простоте земли, в мощи камня.

–Брат, народ должен видеть славу, которую мы воздаем богине. И славу Рима, который удостоился её прибытия. Ты везёшь наше спасение, зримое и осязаемое. Это должно быть зрелищем, которое запомнят на века. Которое внушит уверенность.

–И которое принесет славу нашему дому, –буркнул, не поднимая головы от чаши с вином, старый Лентул. –Не прикидывайся простаком, Назика, ты умён, ты всё понимаешь. Ты из молодых самый религиозный в семье. И теперь весь Рим, вся Италия это увидит. Один Сципион, сильнейший полководец, сокрушает врагов в битвах. Другой Сципион спасает Рим в Италии, принося божественное благословение. Корнелии станут столпами Республики и её стеной. И ты должен понимать: всё это мы делаем не ради себя, семьи, всё только ради победы Рима.

В день отъезда в Остию, на пороге дома Назики появился неожиданный и нежеланный гость. Его слуга, испуганный, доложил: «Марк Порций Катон просит аудиенции». Яростный плебей из Тускула, прославившийся своей бережливостью и лютой ненавистью ко всему греческому, изнеженному и восточному. Он был живым антиподом и открытым врагом Сципионов и всего их круга –изнеженных, по мнению Катона, эллинофилов. Назика велел впустить его, но Катон уже вошел, не дожидаясь приглашения.

–Я пришёл не благословлять тебя, Назика, на поездку, а пришёл предупредить, пока не поздно.

–Предупредить о чём? –холодно спросил Назика, оставаясь сидеть.

–О том, что ты везешь в Рим чуму. Этот дикий культ с его жрецами-евнухами, с их бубнами, с их плясками под покровом ночи. Это противоречит всему, на чём стоит Рим. Противоречит нашим обычаям предков. У нас есть свои боги –суровые, честные, римские. Юпитер, Марс, Минерва. Они не требуют самооскопления и диких вакханалий. А вы, Сципионы, играете с адским огнём, хотите ослепить чернь и сенат мишурой восточного суеверия, чтобы прикрыть этим свои личные, ничем не обузданные амбиции.

–Я служу Риму так, как мне указали это делать боги через уста законных, избранных жрецов-децемвиров, хранителей Сивиллиных книг. Ты ставишь под сомнение волю сената и коллегии понтификов? Этот камень не враг богам Рима, а новый союзник.

–Эти жрецы говорят голосами греческих шарлатанов вроде того циника Праксидема, что вертится вокруг Вас, и голосами честолюбцев, которые читают в потрохах размеры взяток. Помни мои слова, Назика, запомни их навсегда: этот твой черный камень станет троянским конём. Из него, из этого святилища, выползет в наш город разврат, сумасшествие, изнеженность и поклонение власти одного человека, прикрытой божественным правом и особой милостью восточной богини. Ты станешь невольным соучастником осквернения всего, за что ты, как мне известно, искренне стоишь –древней римской доблести, простоты, республиканского духа. И я не забуду вам этого и сделаю всё, чтобы власть Сципионов в Риме закончилась навсегда.

Он говорил с такой силой убеждения, с такой мощью, что слова его, словно раскаленные гвозди, вонзались в сознание Назики. В них была горькая правда, которую он сам боялся себе признать. Катон видел ту же механику, но оценивал её с противоположного, морального полюса.

–Наша республика, Катон, может не пережить эту войну, если мы не найдем новых сил. Пусть даже эти силы будут с Востока.

–Лучше честная смерть, чем спасение через осквернение.

Катон резко развернулся и вышел, хлопнув тяжелой дубовой дверью так, что задрожали ставни. Слова гостя долго звенели в тишине атрия. Назика стоял, опустив голову, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. Он был разорван пополам: долгом перед семьей и сомнением, верой и рассудком. Но путь был выбран, корабли ждали в Остии.

Путешествие в Пессинунт и обратно заняло долгих четыре месяца, превратившись в эпическое странствие, обраставшее легендами на каждом этапе. Флотилия, возглавляемая Назикой, миновала Сицилию, где готовился к войне Публий Сципион, обогнула мыс Малею, где ветра и течения проверяли на прочность и корабли, и души моряков, и вошла в бурные воды Эгейского моря. Назика вел дневник куда записывал события и свои мысли: «Видел Делос, центр мира. Ничтожно мал, чтобы быть пупом земли. Видимо, боги ценят не размер, а чистоту. Интересно, обретёт ли Рим такую же чистоту или он слишком велик и грязен для этого?»

Они бросили якорь у Троады. Назика сошел на берег, чтобы принести жертву теням героев. Стоя на ветреном холме, глядя на равнину, где, по преданию, сражались Ахилл и Гектор, он думал о Ганнибале. «Мы все повторяем пути мифов, –записал он. –Только боги стали тише, а ставки –выше». Наконец, они добрались до Галатии, дикой области в сердце Малой Азии, где правили свирепые племена, нанятые местными царями в качестве наемников. Пессинунт лежал в горной долине, и его главное святилище Кибелы было одним из богатейших в регионе. Жрецы-галлы, так называли кастрированных слуг богини, встретили римское посольство торжественно. Переговоры о даре камня были долгими и сложными. Жрецы ссылались на древние пророчества, на волю богини, на опасность ее гнева. Назика, следуя инструкциям Луция, подкрепленным щедрыми дарами из римской казны –золотом, серебром, обещаниями покровительства, –проявил неожиданную твердость. Он говорил как представитель народа, избранного самой богиней для своего нового дома. Его искренняя вера, безупречные манеры и аура произвели на суеверных жрецов сильное впечатление. В конце концов верховный жрец объявил, что богиня снизошла к нему во сне и благословила переселение. Их подвели к камню: он оказался огромным, черным, пористым. Его бережно, с пением, погрузили на специальную колесницу, запряженную белоснежными быками. Процессия тронулась в обратный путь. Агенты Луция и Праксидема, разосланные по маршруту, заранее готовили почву. В каждом городе, через который проходила процессия, рассказывали о чудесах: слепой старик прозрел, прикосновеншись к повозке; над камнем, когда его везли через перевал, три дня кружил орел –птица Юпитера; враждебное племя галатских наемников, собравшееся ограбить караван, в ужасе расступилось, увидев, как от черного камня исходит сияние. Эти истории, обрастая подробностями, летели впереди процессии, достигая Италии намного раньше самой повозки. Назика, шедший пешком впереди, наблюдал за этим со смятением. Он видел, как люди падают ниц, как женщины подносят детей, чтобы те коснулись покрывала на камне, как местные жрецы самых разных культов выходят встречать его с дарами. Но все же он чувствовал себя марионеткой, которая верит в правоту кукловода.

В его дневнике появились новые строки: «Сегодня женщина принесла якобы умирающего ребенка. Я возложил на него край покрывала и прочитал молитву. Ребенок открыл глаза. Было ли это чудо богини, вера матери или просто часть спектакля, в котором я играю, не зная своей роли? Катон, возможно, был прав, но что я могу сделать, могу ли остановить это? Разве я имею право, если даже один больной ребенок получил свой шанс?»

В это время лагеря на Сицилии наполнялись добровольцами –ветеранами испанских легионов, молодыми аристократами, жаждущими славы, даже разорившимися крестьянами, которым нечего было терять. Речи Публия, которые он раз за разом произносил перед новобранцами, теперь были полны разных религиозных образов.

–Мы –меч в руках Великой Матери, –гремел его голос над рядами воинов. –Мы –бич божий для города-богоотступника. Они принесли на нашу землю огонь и смерть, осквернили храмы наших отцов. Мы идем мстить, совершить священное правосудие. Мы вырвем сердце у чудовища в его же логове. И благословение Великой Матери теперь будет с нами.

Политические оппоненты, вроде все того же Фабия Максима, продолжали ворчать в сенате, предрекая катастрофу и разорение казны, но их голоса тонули в нарастающем громе народного одобрения. Культ Кибелы, еще не прибыв в Рим, уже стал национальным символом, знаменем грядущего освобождения.

День прибытия священного камня был объявлен всенародным праздником. Все работы прекратились. Весь Рим, от седых сенаторов до покрытых копотью ремесленников, от матрон в паллах до полуголых рабов, которым господа дали вольную на этот день, высыпал на Священную дорогу и Аппиеву дорогу, ведущие от Остии к городским воротам Рима. На трибунах, специально возведенных у Капенских ворот, восседали весталки в белом, их лица были скрыты покрывалами. Назика, исхудавший за путешествие, загорелый до черноты, с глубокими тенями у глаз, но с прямым, как меч, станом, шел впереди процессии босиком, в знак смирения. Его когда-то белая туника была в пыли дорог. За ним, громыхая огромными колесами, двигалась священная повозка. Черный камень, теперь оправленный в серебряную оправу с вычеканенными изображениями львов –спутников богини –и кипарисов, был укрыт пурпурным покрывалом, затканным золотыми звездами. Повозку тянули белоснежные быки с позолоченными рогами. Когда процессия, преодолев последнюю милю, подошла к Капенским воротам, гул стих. Из ворот вышла вся высшая коллегия жрецов во главе с Верховным понтификом и децемвирами. Но народ, затаив дыхание, ждал другого человека, и тот тоже появился. Публий Корнелий Сципион специально прибыл из Сицилии и теперь вышел вперед, позади него на шаг был Луций. Публий был облачен в полный парадный доспех: панцирь из полированной бронзы, алый плащ, перекинутый через плечо, и на голове –лавровый венок. Сципион подошел к Назике. Они стояли друг против друга на глазах у всего Рима: полководец, несущий войну за море, и второй, принесший, как говорили, спасение на землю Италии. Оба –Корнелии. Оба –Сципионы. –Брат, ты прошел через моря и земли, преодолел опасности, чтобы исполнить волю богов. Ты привёз нам будущую победу. Ты привёз знак того, что боги снова повернули свои лица к Риму. Публий сделал шаг и обнял Назику, толпа ахнула от этого жеста, полного любви и силы. Назика, чувствуя холод металла доспеха и слыша бурное сердцебиение кузена, ответил.