- -
- 100%
- +
Зал взрывается, сторонники Сципиона возмущены. Луций с яростью кричит, что Фабий сводит личные счеты, что он готов погубить Рим ради своей зависти.
Под этот гул поднялся претор Публий Валерий Флакк:
–Ошибка консула очевидна и тяжела. Он проявил преступную беспечность. Однако, как я услышал, комиссия не нашла доказательств его личной причастности к преступлениям. Более того, полученные от него письма были направлены на исправление ситуации. Он признал ошибку и действовал, чтобы её загладить. Наказывать ли его за проступок подчиненного? В условиях войны, я считаю, это будет излишне.
Это был удар ниже пояса для Фабия, которого он не ожидал. Беспристрастный свидетель, чью честность нельзя оспорить, фактически снимает с Сципиона обвинения.
Дебаты вспыхивают с новой силой. Уже звучали предложения компромисса: оставить Сципиона, но назначить к нему наблюдателя из сената или урезать его полномочия.
Снова поднялся Луций.
–Мы слышали о мерзости, о политических расчетах моего брата. Но я хочу, чтобы мы на минуту забыли о Публии. Снова говорю вам: давайте подумаем о том, кто сейчас в Бруттии, о Ганнибале. Скандал в Локрах –настоящий подарок для него. Если мы сегодня, поддавшись гневу, отзовем Публия и похороним африканскую экспедицию, мы не накажем Публия, мы накажем сам Рим. Мы подарим Ганнибалу еще годы жизни в Италии. Еще тысячи смертей, еще бесконечную войну.
–Я предлагаю Племиния казнить, Сергия казнить. Городу компенсировать их действия. А Публию послать суровое письменное порицание от сената, чтобы он помнил этот урок до конца своих дней.
Фабий увидел, что проигрывает, но не нашел, что возразить. Голосование длится несколько часов, проходит в невероятном напряжении. В конце концов, с перевесом всего в несколько голосов, победила компромиссная формула: Племиний и Сергий лишаются гражданства и отправляются в тюрьму до суда. Гарнизон Локров расформировывается. Городу назначается компенсация из римской казны. Сципиону отправляется суровейшее письменное порицание сената, но его полномочия и план экспедиции остаются в силе. Более того, чтобы снять с себя обвинения в слабости, сенат, по инициативе сторонников Сципиона, даже утверждает дополнительные ассигнования на флот, демонстрируя, что доверие к нему после встряски не поколеблено, а проверено. Это пиррова победа Сципиона. Сейчас он был спасен, но отголоски Локров будут на нем навсегда.
Курьерский корабль доставил сенатское постановление и пачку частных писем. Сципион, прочитав официальный документ с унизительным выговором, молча положил его в ларец. Потом он вскрыл письмо от Луции. Там было всего несколько строк:
«Публий, буря миновала, корабль уцелел, но ослаблен. Смотри в оба, не давай им нового повода».
Сципион вышел на балкон, глядя на свой флот, на тысячи людей, готовящихся к отплытию. Он избежал катастрофы. Его план жив, но он знал, что самые страшные враги –не там, в Африке, а здесь, в Риме. Они –в алчности таких, как Племиний, в непримиримости таких, как Фабий.
*****
В оставшиеся до отплытия недели Сципион, запершись в своём кабинете, погрузился в изучение двух судеб, которые должны были столкнуться в Африке по его воле. Он собирал всю возможную информацию: отрывочные доклады старых послов, рассказы купцов, легенды, которые передавали друг другу нумидийские наёмники на римской службе. Перед ним вырисовывалась картина контраста: двух типов власти, двух характеров, обречённых на смертельную схватку.
Сифакс –царь, власть которого основана на силе, хитрости и интригах. Пришедший к власти уже зрелым мужчиной, он не был наследственным царём, а являлся сыном вождя одного из племён, который в огне междоусобиц и с помощью карфагенского золота сумел подчинить себе соседей и объявить себя царём. Его сила –в традиционной, патриархальной структуре власти, в лояльности племенных вождей, которых он задаривал трофеями и землями, отнятыми у врагов. Он был консерватором, не любившим новшеств, предпочитавшим грубую силу. Его союз с Карфагеном был как брак по расчёту: он получал оружие, золото, поддержку против внутренних врагов, получил молодую, красивую жену из высшей аристократии. Взамен он поставлял грозную конницу. Но у него были и слабости. Сифакс старел, ему было уже за шестьдесят. Его мышление становилось поверхностным. Его уверенность перерастала в самоуверенность. И его привязанность к Софонисбе, дочери Гасдрубала Гискона, была не только политическим союзом. По слухам, он был страстно влюблён в свою молодую жену, которая, будучи умной и образованной, управляла старым царём, а через него –и всей нумидийской политикой в интересах Карфагена. Это делало его зависимым и уязвимым. Его войско, хотя и огромное, было разным по составу –ополчение, наёмники, карфагенские инструкторы –и не отличалось высокой дисциплиной. Это была орда, а не армия. Его власть держалась на страхе и золоте, а не на любви или законном праве. Он был шакалом: умным, терпеливым, жестоким, но всё же шакалом, который всегда идёт за более сильным хищником, надеясь поживиться остатками.
Массинисса был принцем без царства, совсем иным типом. Молодой, амбициозный, он получил образование, немыслимое для обычного нумидийского вождя. Он говорил на языке Карфагена, греческом, знал латынь, разбирался в поэзии, философии, военном искусстве не только своего народа, но и великих держав. Он был наследником древней династии, чьи корни уходили в глубокую древность. Его отец, царь Гала, разделил царство между сыновьями, что и привело к междоусобице и ослаблению, чем и воспользовался Сифакс. Массинисса был претендентом на трон, символом законной власти, противопоставленной грубой узурпации. Его сила была в его личности: харизме, отчаянной храбрости, уме, гибкости. Он мог вести за собой людей личным примером, идеей. Его слабость тоже была очевидна –полное отсутствие ресурсов, статус изгоя. Но в этой слабости, как думал Сципион, крылась и сила. Ему нечего было терять. Он мог рисковать всем. Его воины, если он их соберёт, будут сражаться за выживание, за месть, за восстановление справедливости. Он был орлом –гордым, яростным, с подбитым крылом, но с непотушенным взором, устремлённым в своё небо.
Сципион видел, как судьбы этих двух людей идеально ложились в его стратегию. Ему не нужно было побеждать Сифакса в открытом поле. Ему нужно было легитимизировать Массиниссу. Превратить изгоя в законного царя в глазах нумидийских племён. Для этого нужно было несколько вещей: демонстрация римской мощи. Первая же победа над карфагенянами должна была показать, что новый игрок в Африке силён и его стоит бояться или к нему стоит присоединиться. Создание для Массиниссы освобождённой территории, куда могли стекаться его сторонники. Информационная война: распространение слухов о том, что римляне пришли как освободители, чтобы вернуть законного царя, и что те, кто встанет на его сторону, получат земли и милость. Личная встреча и демонстрация союза. Сципион должен был публично признать Массиниссу царём, оказать ему военную помощь, сделать его своим младшим, но уважаемым партнёром.
С Сифаксом нужно было сыграть в другую игру. Его нужно было спровоцировать на неосторожные действия. Заставить его либо разделить силы, пытаясь одновременно воевать с римлянами и ловить Массиниссу, либо, что ещё лучше, –заставить его карфагенских союзников усомниться в его эффективности. Письмо Сифакса, которое Сципион сжёг, давало ключ и к этому: старый царь сильно боялся законного наследника Массиниссу. Этим и нужно было играть.
Сципион разработал детальный план первых месяцев кампании, который он никому не доверил полностью, даже Лелию. Высадка в месте, максимально удалённом от основных баз Сифакса, например на востоке, близ Утики, но угрожающем сердцу карфагенских владений. Немедленное строительство фортифицированного лагеря по всем правилам римского военного искусства –чтобы показать, что они пришли надолго. Отправка Нараваса и других агентов на поиск друзей Массиниссы с конкретными предложениями: земля, оружие, обещание публичного признания. Быстрая, демонстративно жестокая операция против ближайшего карфагенского гарнизона или города, чтобы показать цену сопротивления. Одновременно тайные переговоры с нумидийскими вождями, вассалами Сифакса, с обещаниями автономии и защиты под властью законного царя Массиниссы. Сципион понимал, что он создаёт новую политическую карту Африки, где Рим будет покровителем и вершителем судеб. И первым кирпичом в этом новом порядке должен был стать принц, чья судьба теперь была намертво привязана к его собственной.
*****
Накануне отплытия Сципион устроил последний смотр. Вся армия была выстроена на равнине близ Мессаны. Десятки тысяч человек –легионы Искупления в отремонтированных, сверкающих на солнце доспехах; добровольцы с пёстрыми щитами; всадники на великолепных конях; экипажи кораблей. Все стояли молча и ждали своего консула. Сципион поднялся на высокий помост, сооружённый из ящиков и щитов. В его руках был штандарт –знамя с изображением волчицы.
–Солдаты Рима, союзники, друзья! Завтра мы сделаем то, что не делал никто со времён Регула. Мы переступим через море, ступим на землю, которая породила нашего злейшего врага. Нас ждут там, но ждут по-разному. Одни –со страхом в сердце и с оружием в руках. Другие –с надеждой, что мы принесём им лучшую жизнь. Мы идём установить порядок, при котором узурпаторы будут низвергнуты, а законные правители –возвращены на свои троны. Порядок, при котором вероломство будет наказано, а верность –вознаграждена.
Он указал рукой на юг.
–Там, за этим морем, есть царь, которого зовут Сифакс. Он предал слово, данное Риму. Он продал свою честь и свою землю карфагенским господам. И есть другой –принц, лишённый всего, но сохранивший честь. Он помнит свою клятву Риму. И мы помним нашу –ему. Мы идём, чтобы вершить справедливость. И под сенью наших знамён, под защитой наших щитов справедливость восторжествует.
Он поднял знамя с волчицей высоко над головой.
–Клянёмся богами Рима! Клянёмся духами наших предков! Мы будем стоять друг за друга. Мы не оставим товарища в беде. Мы выполним свой долг до конца, и мы вернёмся с победой, которая навсегда избавит наших детей и внуков от страха перед врагом у ворот. За Рим! За справедливость! За наше общее завтра!
Грохот, рёв. Десятки тысяч глоток выкрикнули слова, подняли копья, застучали мечами о щиты. Это было море звука, воли и веры. В этот миг не было ни ветеранов Канн, ни сицилийских моряков, ни наёмников. Была одна плоть, один дух, одна неистовая решимость. Вечером, когда стихли последние приготовления, Сципион в последний раз поднялся на крышу дворца в Мессане. С ним был только Лелий. Они молча смотрели на огни костров в лагере и на тёмные силуэты кораблей в гавани.
–Ты так и не сказал никому о письме, –тихо заметил Лелий.
–Зачем? Предательство Сифакса лишь подтвердило, что мы на верном пути. В великой игре тронов нет друзей навек. Есть только временные интересы. И наш интерес теперь –сделать так, чтобы интерес молодого царя навсегда стал нашим интересом. Всё остальное решится сталью, кровью и волей. Мы выходим с первым лучом. Пусть боги будут нашими судьями и решат нашу судьбу, мой друг.
Рассвет застал флот Сципиона уже в открытом море. Гигантская армада –военные корабли, транспорты, либурны –растянулась на многие мили. Их паруса, ловя первые лучи солнца, алели, как будто обагрённые кровью грядущих битв. Они летели на юг, неся с собой мечты об искуплении, алчность, железную дисциплину, сложную паутину замыслов и яростную веру в своего полководца.
Глава 4. Африканский Гамбит.
Fortes fortuna adivat.
Храбрым судьба помогаетЛето 204 года до н. э. На побережье Африки, в 30 милях к северо-востоку от Утики, предрассветная мгла висела над морем. На горизонте, на юго-западе, тёмно-лиловая полоса суши казалась безжизненной и бесконечно далёкой. На палубе флагманской квинкверемы «Нептун» Публий Корнелий Сципион стоял неподвижно, уперев ладони в полированные деревянные поручни. Его взгляд был прикован к этой полосе. За его спиной на палубе царила тишина, нарушаемая лишь скрипом снастей да сдержанным перешёптыванием трибунов и легатов. Все, от командиров до последнего гребца, понимали: момент истины настал. Армада из четырехсот судов –грозные квинкверемы с рядами весел, похожие на раскрывших крылья хищных птиц; неуклюжие, но вместительные грузовые онерарии; верткие разведчики-либурны –стояла на якорях в глубоководной бухте, известной римским мореходам как «Прекрасный мыс». Переход через Сицилийский пролив, несмотря на благоприятные ветры, стал испытанием на прочность. Тридцать пять тысяч человек провели недели в тесных, зловонных трюмах, страдая от морской болезни и страха перед неизвестностью.
–Ну что, видишь? –спросил Гай, подходя к командиру. Его лицо под шлемом было бледным от бессонницы и качки, но в глазах горела решимость.
–Мне кажется, что земля наблюдает за нами. Она видела слишком много разных людей: финикийцев, греков, египтян. Сейчас она равнодушна и позволит нам ступить на свой берег, а потом решит –принять нас или сбросить обратно в море. Всё зависит от первого шага, от того, с какой ноги мы ступим.
Он обернулся к сигнальщику.
–Дать сигнал: первый легион должен захватить плацдарм от уреза воды на пятьсот шагов вглубь, до первой линии дюн. Встретив сопротивление, не ввязываться в бой, отойти к воде и ждать поддержки. Главная задача –установка частокола и баллист.
По цепочке кораблей, словно электрический разряд, пробежал приглушённый, но чёткий стук сигнальных барабанов –три коротких, один протяжный. Африканская кампания началась.
*****
Первый луч солнца рассек лиловую мглу над восточным горизонтом и ударил в воду, превратив её в расплавленное золото. На этом фоне чёрными силуэтами вырисовывались десятки лодок. Легионеры первой волны, ещё шаткие от качки, но движимые годами тренировок, спрыгивали по пояс в тёплую воду. Они шли, высоко подняв щиты и оружие, чтобы не намочить тетивы и ремни. Вода хлюпала в их обуви, песок забивался внутрь. Никто не говорил, команды передавались жестами и краткими шипящими звуками.
Первая когорта Пятого легиона –«легиона льва», как они сами себя окрестили в Испании под командой центуриона Спурия Фабия, –достигла линии дюн. Фабий, не сбавляя шага, взобрался на гребень и осмотрелся. Перед ним расстилалась плоская, покрытая жёсткой бурой травой и низкорослым колючим кустарником равнина, уходящая к гряде невысоких холмов на юге. Вокруг не было ни души.
–Первый участок –закрепляться, ставим частокол, живо.
Работа закипела, солдаты, действуя как части одного механизма, сбросили с лодок заранее заготовленные заострённые колья и поперечины. Одни, сгорбившись под тяжестью, тащили их на линию дюн, другие, используя тяжёлые деревянные молоты, вбивали колья в песок, третьи скрепляли их поперечными жердями, создавая примитивный, но эффективный барьер. Отдельная группа развернула три лёгкие баллисты –метательные машины торсионного типа, способные послать тяжёлую болванку или пучок мелких стрел на триста шагов. Их установили на специальных платформах, прикрыв с боков щитами.
Сципион ступил на берег с одной из последних лодок. Он намеренно снял поножи и сапоги. Его босые ступни погрузились в тёплый, мелкий, почти белый песок. Он наклонился, взял полную пригоршню, поднёс к лицу, вдохнул запах.
–Песок Карфагена, –произнёс он громко и чётко, так, чтобы его услышали окружающие трибуны, легаты и ближайшие центурионы. –Первая горсть у нас в руках, теперь нужно удержать всю землю, которую он покрывает.
Он бросил песок и вытер руку о бедро. Его взгляд скользнул по организованной высадке. Всё шло по плану, но плацдарм –это ещё не победа. Нужен был первый бой. Нужна была кровь, чтобы солдаты почувствовали врага и чтобы враг почувствовал их.
Разведка, отправленная на лошадях, вернулась через два часа. Дежурный трибун, запыхавшийся, доложил:
–Консул, в десяти милях к юго-востоку, у речушки, поселение, укреплённое стеной. На табличке у ворот надпись –«Гиппон-Диаррит». Гарнизон –не более трёх сотен. В основном местные ополченцы, судя по вооружению. Командует карфагенский префект. Они явно не ожидают нас, там даже стражники у ворот спят.
Сципион не колебался ни секунды.
–Гай, возьми кавалерию, пятьсот всадников, и второй легион в полном составе. Я хочу, чтобы римские знамёна развевались на стене этого Гиппон-Диаррита. Действовать быстро, жёстко, без пощады. Пленных не брать, кроме командира и нескольких для допроса. Это должно стать сообщением для всей округи.
Городок Гиппон-Диаррит был типичным прибрежным карфагенским форпостом. Глиняные стены, обмазанные известью, высотой в три человеческих роста, образовывали неправильный четырёхугольник. С востока к ним подходила высохшая в это время года река, служившая рвом. Ворота –дубовые, окованные бронзой –выходили на север, на дорогу, ведущую к Утике. Внутри теснились домики с плоскими крышами, небольшой рынок и храм Баал-Хаммона с характерным сигнальным обелиском на крыше.
Карфагенский префект Милькиад, толстый от сидячей жизни и обильных трапез чиновник, только садился за завтрак –лепёшки, финиковый мёд, овечий сыр, –когда его раб-нумидиец вбежал в столовую с глазами, полными ужаса.
–Господин, там воины, много воинов, идут с севера.
Милькиад, раздражённо отодвинув тарелку, поднялся и, кряхтя, взобрался на стену у ворот. Из-за линии невысоких холмов, в ослепительных лучах теперь уже высокого солнца, ровным шагом выходили римские манипулы. Они двигались чёткими прямоугольниками, разделёнными интервалами. Солнце сверкало на полированных бронзовых шлемах с султанами из конского волоса, на выпуклых больших овальных щитах, на наконечниках копий. Впереди несли знамёна –серебряные орлы легионов, изображения волчицы, кабаньи головы. И была тишина, ни боевых криков, ни песен. Только топот тысяч ног, лязг доспехов и изредка –резкая команда центуриона: «Левой, левой».
–Римляне, –прошептал Милькиад, и его губы задрожали. Его ум отказывался верить. Римляне в Африке –это же невозможно. Может быть, это наёмники Сифакса, переодетые. Но нет, выучка, дисциплина, вооружение –это могло быть только римское войско.
–Запереть ворота! –закричал он, и его голос сорвался на визг. –Все на стены, стрелки –стрелять, остальные –готовить горячий песок.
Но паника уже когтями вцепилась в горло трёхсот карфагенских ополченцев и полусотни наёмников-ливийцев, составлявших гарнизон. Они бросились к стенам, толкаясь и крича. Некоторые из лучников попытались пустить несколько беспорядочных стрел, но те не долетали и втыкались в пыль за сто шагов от приближающегося строя. Римляне не замедлили шага. На расстоянии в тридцать шагов от стены прозвучала серия трубных сигналов, и строй остановился. Ещё одна команда. Передние ряды гастатов сделали шаг вперёд, приняли характерную позу для метания –левая нога вперёд, корпус развёрнут, пилум занесён назад.
–Запускай! –рявкнули одновременно двадцать центурионов.
Воздух наполнился зловещим свистом. Первый залп пилумов –тяжёлых метательных копий с длинным железным наконечником –взмыл вверх, описывая смертельную параболу. Карфагеняне на стенах замерли, глядя на эту тучу, накрывающую их. Затем –страшный, дробящий кости и дерево звук удара. Пилумы вонзились в парапеты, в щиты, в тела. Особенность конструкции –тонкая железная шейка ниже наконечника –означала, что копьё, вонзившись в щит, гнулось, делая его неудобным, а вытащить его в пылу боя было невозможно. Несколько защитников, пронзённые насквозь, с криком свалились со стены. Ещё до того, как смолк звон первой атаки, последовал второй залп, затем третий. Под прикрытием этого стального дождя римские велиты, лёгкая пехота, выскочили вперёд. Вооружённые дротиками и небольшими круглыми щитами, они, как рои разъярённых ос, начали обстреливать верх стены, вынуждая защитников прятаться. Гай Лелий, командовавший штурмом, отдал приказ. Из задних рядов выкатили таран, лёгкий, переносной, на катках, с металлическим наконечником в виде бараньей головы. Под прикрытием «черепахи» –сомкнутых над головами щитов –десяток рослых легионеров рванул его к воротам.
Милькиад, видя это, обезумел. Он кричал что-то невнятное, пытаясь организовать оборону, но его никто не слушал. Часть ополченцев уже разбегалась по городу, другие, более стойкие ливийцы, пытались метать со стены камни и лить масло и горячий песок, но римская «черепаха» держалась.
Раз-два-три! Мощные удары тарана сотрясали ворота. Дуб трещал, бронзовые засовы гнулись. Через несколько минут ворота с грохотом рухнули внутрь.
–Воины, в бой, обнажить мечи! –проревел примипил Лелий и первым ворвался в проём, заслонившись своим щитом.
За ним хлынула лавина легионеров. На узких улочках Гиппон-Диаррита началась короткая, жестокая резня. Дисциплинированные, закалённые в испанских кампаниях римские солдаты, действуя парами и тройками, вырезали деморализованного противника. Карфагеняне, не имевшие ни тяжёлого вооружения, ни выучки для уличного боя, гибли десятками. Некоторые пытались сдаваться, падая на колени, но приказ был ясен: пленных не брать. Милькиад, поняв, что всё кончено, попытался сбежать через заднюю калитку, ведущую к реке. Он уже почти достиг её, когда в спину ему вонзился метко брошенный дротик одного из велитов. Префект рухнул лицом в пыль, и последнее, что он увидел, было отражение римского орла на полированном щите склонившегося над ним легионера. Через час после начала штурма над храмом Баал-Хаммона затрепетал римский вексиллум с аббревиатурой SPQR. Сципион въехал в город по улицам, заваленным телами и залитым кровью.
–Потери? –спросил он у Лелия.
–Четверо убитых, пятнадцать раненых, –отчеканил Гай Лелий. –Противник уничтожен полностью. Взято трое пленных для допроса. Склады с зерном, маслом, финиками –целы.
Сципион кивнул. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри он чувствовал удовлетворение. Первый удар нанесён. Теперь нужно было закрепить успех. Он приказал выставить головы павших карфагенян на кольях перед городскими стенами –по варварскому, но красноречивому обычаю, понятному всем местным племенам.
*****
Весть о падении Гиппон-Диаррита и жестокости расправы разнеслась по округе моментально. На следующий день к римскому лагерю потянулись делегации от окрестных племён. Их вожди, смуглые, хитроглазые мужчины в плащах, с татуировками на лице в виде геометрических узоров, привозили дары: отары тощих овец, корзины фиников, козьи бурдюки с кислым молоком. Их речи были полны льстивых заверений в вечной дружбе и ненависти к карфагенским угнетателям. Сципион принимал их в своей походной палатке. Он был вежлив, но холоден. Раздавал мелкие подарки –серебряные фибулы, стеклянные бусы, железные ножи. Но всерьез не воспринимал никого. Эти люди, как тростник, гнулись туда, где сила. Сегодня –к Риму, завтра снова к Сифаксу, к Карфагену, потом обратно. На них можно было рассчитывать лишь как на источник информации и лёгкой добычи, но не как на союзников.
А настоящий союзник Сципиона появился на седьмой день после высадки. На рассвете дозорные доложили о большом облаке пыли, движущемся с юго-запада, со стороны внутренних равнин. Лагерь мгновенно пришёл в состояние боевой готовности. Легионеры заняли позиции за частоколом, лучники и пращники рассыпались по флангам, баллисты были заряжены. Сципион, надев доспех, поднялся на невысокую наблюдательную вышку. По мере приближения стало ясно –это не стройные колонны армии, а хаотичное, хотя и быстрое, движение. Из золотистой мглы вынырнула группа всадников. Их было не больше двухсот. Кони были тощие, с запавшими боками. Всадники были одеты в потрёпанные плащи, их доспехи, если они были, скрывались под слоем дорожной грязи. Во главе их скакал человек, чья осанка, даже в этом жалком виде, выдавала в нём высокий ранг. Он подскакал к самому частоколу, не обращая внимания на нацеленные в него пилумы и стрелы, и крикнул:
–Римляне, где ваш вождь, Публий Корнелий Сципион? Он искал меня, я –Массинисса, сын царя Галы, законный принц Нумидии.
Сципион спустился с вышки и быстрым шагом вышел к воротам. Он заранее знал о возможном появлении изгнанного нумидийского принца –разведка и контакты с местными племенами давали скудные, но все-таки ценные сведения. Но реальность не совпала с ожиданиями. Перед ним была не грозная армия, а обычный беглец. Лицо Массиниссы, с орлиным носом, высокими скулами и густой, вьющейся бородой, было опалено солнцем и устало. Его доспех состоял из потёртого кожаного панциря, усиленного бронзовыми чешуйками, и круглого нумидийского щита, обтянутого кожей.