Спящая душа. Книга II

Глава 6

Воздух за пределами Особого архива показался мне невероятно легким, почти пьянящим. Когда за моей спиной с глухим лязгом сомкнулись массивные железные створки, а големы-стражи вновь скрестили свои глефы, я на мгновение прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза.

Голова гудела. Сознание было перегружено сложнейшими руническими схемами, формулами архимага Иоганна и разрушительными концепциями Иллидиана. Я чувствовал себя так, словно в мой мозг насильно впихнули объем знаний, рассчитанный на десятилетия кропотливого изучения, и теперь этот массив информации пытался уложиться по полочкам, вызывая легкую тошноту и пульсацию в висках.

Но вместе с физической усталостью пришло и кое-что еще. Надежда. Впервые с тех пор, как я осознал истинную природу зеленоватой трещины в своем подсознании, я перестал чувствовать себя обреченной жертвой. У меня появилась теория. У меня появился план. Безумный, граничащий с самоубийством, нарушающий все мыслимые законы магии, но — план.

Я оттолкнулся от стены и медленно побрел по пустынным, тускло освещенным коридорам подземелья к лестнице. Шаги отдавались гулким эхом. Академия спала. Ночная тишина убаюкивала, но я знал, что расслабляться нельзя. Скверна внутри меня никогда не дремала. Она ворочалась, недовольная тем, что я нашел способ сопротивляться. Я физически ощущал ее липкое, ядовитое недовольство.

Поднявшись на первый этаж Главной башни, я вышел во внутренний двор. Ночной воздух, прохладный и свежий, ударил мне в лицо, окончательно прогоняя остатки библиотечного оцепенения. В небе ярко сияла огромная луна, заливая серебристым светом вымощенные белым камнем дорожки.

Я направился в сторону своего общежития. Мысли уже начали выстраиваться в подобие тренировочного графика. Мне нужно было место, где я смогу безопасно медитировать. Нужно было научиться выстраивать изолирующие контуры Иоганна, прежде чем я хотя бы попытаюсь призвать искру Священного пламени Иллидиана. Один неверный шаг…

Мои размышления прервались, когда я свернул на аллею, ведущую к мужскому корпусу.

У входа в здание, прямо под светом магического фонаря, стояла одинокая фигура. Темный, облегающий плащ, накинутый поверх простой одежды, скрывал фигуру, но эту осанку и пепельные волосы, переливающиеся в лунном свете, я узнал бы из тысячи.

Элирия.

Она стояла неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрела в ту сторону, откуда должен был появиться я. Увидев меня, она не сдвинулась с места, лишь слегка выпрямилась. В ее позе чувствовалось напряжение.

Я ускорил шаг, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие. Командующая Инквизицией, пусть и бывшая, не стала бы ждать первокурсника посреди ночи у дверей общежития без очень веской причины.

— Профессор Вальдрес, — негромко произнес я, остановившись в нескольких шагах от нее. — Что-то случилось? Снова проблемы с моим источником или ректор передумал насчет сделки?

Элирия медленно покачала головой. В свете фонаря ее лицо казалось бледным, а под глазами залегли тени усталости.

— Ректор здесь ни при чем, Димитрий. И твой источник тоже, — ее голос звучал непривычно глухо. — Дело в Метиасе.

Услышав это имя, я почувствовал, как внутри меня все похолодело. Имя предателя. Имя существа, которое делило со мной хлеб, улыбалось мне, а затем хладнокровно, с фанатичным блеском в глазах, устроило резню в академии. Имя того, кто был виновен в смерти Мерелианы.

Трещина Скверны в моем подсознании радостно запульсировала, отзываясь на вспышку моей неконтролируемой ненависти. Усилием воли, следуя инструкциям, только что прочитанным в Архиве, я попытался мысленно возвести стену вокруг своих эмоций. Глубокий вдох. Выдох.

— Что с ним? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и отстраненно. — Я думал, он гниет в самых глубоких казематах Инквизиции. Я выжег его источник. Он больше не маг. Он просто кусок мяса.

— Он гниёт заживо, — кивнула Элирия, и в её глазах мелькнула жёсткость. — Но он слишком важная шишка. Верховный жрец культа Неопалимого, внедрившийся в самое сердце Академии. Трибунал выжал из него всё, что мог. Завтра на рассвете за ним прибудет особый конвой.

Она шагнула ко мне и понизила голос до заговорщического шепота:

— Его перевозят в столицу, Димитрий. В Керн. Трибунал принял решение. Скрывать нападение культа на Академию больше невозможно, слухи уже распространились по всем королевствам. Церкви и Короне нужно показать свою силу, продемонстрировать, что они контролируют ситуацию.

— Публичная казнь, — догадался я.

— Да, — подтвердила она. — Показательная. На главной площади столицы, перед тысячами людей. Его казнят как еретика и убийцу. Это политический ход, призванный успокоить знать и запугать оставшихся сектантов. Как только конвой покинет территорию Академии, он перейдет под юрисдикцию столичной гвардии.

Я молчал, переваривая информацию. Метиас умрет. Завтра или через несколько дней — неважно. Его жизнь кончена. Справедливость, пусть и в таком извращенном, политизированном виде, восторжествует.

Но почему это не приносило облегчения? Почему пустота внутри меня не заполнялась чувством мести?

— Зачем вы пришли мне об этом рассказывать посреди ночи? — прямо спросил я, глядя ей в глаза. — Чтобы я спал спокойнее? Или вы боитесь, что секта попытается отбить его по дороге?

Элирия тяжело вздохнула, провела рукой по лицу и посмотрела на меня с пугающей проницательностью.

— Завтра Метиас исчезнет из твоей жизни навсегда. И я подумала… подумала, что ты, возможно, захочешь увидеться с ним перед этим. Задать вопросы, которые не успел задать. Или просто посмотреть в глаза чудовищу, зная, что оно повержено. Если ты не сделаешь этого сейчас, у тебя больше никогда не будет такой возможности. Ты будешь прокручивать этот диалог в голове годами. Поверь, я знаю, о чем говорю.

Мое сердце пропустило удар. Увидеть Метиаса. Снова оказаться с ним в одной комнате.

Внутри меня мгновенно поднялась буря. Одна часть меня, рациональная и хладнокровная, кричала, что это бессмысленно. Что Метиас — всего лишь фанатик, пешка Неопалимого, и разговор с ним ничего не изменит. Но другая часть… та, что помнила смех Мерелианы, та, что была предана первым же человеком, назвавшимся другом в этом чужом мире, — жаждала этого.

И еще там была трещина. Скверна хотела, чтобы я пошел туда. Она тянулась к своему слуге.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти схемы Иоганна. Представил, как вокруг моего внутреннего источника выстраивается кольцо из плотной, светящейся маны, отсекая шепот Тьмы. Я должен контролировать себя. Я не могу позволить эмоциям взять верх.

Открыв глаза, я твердо посмотрел на Элирию.

— Вы можете меня к нему провести? — спросил я. — Разве это не нарушение устава? Завтра передача конвою, наверняка уровень секретности максимальный.

— Нарушение, — не стала отрицать она, и на ее губах появилась слабая, горькая усмешка. — Но я все еще имею допуск высшего уровня к темнице Академии. И стража там — это мои люди, те, с кем я служила. Я смогу провести тебя. На пятнадцать минут. Не больше.

— Идемте, — коротко бросил я.

Мы шли в молчании. Элирия вела меня не к Главному корпусу, а к неприметному каменному строению на самом краю территории Академии, примыкающему к внешней стене. Внешне оно походило на старую хозяйственную пристройку или склад инвентаря, но стоило нам подойти ближе, как я кожей ощутил давящую, тяжелую ауру этого места.

Антимагическое поле.

Здесь оно было настолько плотным, что у меня мгновенно заложило уши, а во рту появился металлический привкус крови. Мой источник, и без того заблокированный внутренним конфликтом, сжался в крошечную точку, намертво отрезанный от внешнего мира. Любой маг здесь превращался в обычного, беззащитного смертного.

У массивной железной двери, скрытой в тени деревьев, дежурили два инквизитора в полной боевой броне. Они не были големами, но стояли так же неподвижно. Увидев Элирию, они синхронно ударили кулаками в нагрудники, отдавая честь.

— Командующая, — произнес один из них из-под глухого шлема.

— Вольно, капитан, — кивнула она. — Мне нужно в блок смертников. Камера три. Откройте проход.

— Прошу прощения, Командующая, но у нас строгий приказ Трибунала. Передача завтра на рассвете. Никто не должен…

— Капитан, — голос Элирии лязгнул сталью, и от ее мягкости не осталось и следа. Сейчас передо мной стояла та самая безжалостная глава Инквизиции. — Я сказала: откройте проход. Это приказ. Всю ответственность я беру на себя.

Стражник на мгновение замялся, но привычка подчиняться этой женщине взяла верх. Он кивнул напарнику, и тот приложил к замку сложный, многогранный амулет. Дверь со скрежетом отворилась, дохнув на нас сыростью, холодом и запахом застарелого страха.

Мы спустились по узкой винтовой лестнице глубоко под землю. Коридоры тюрьмы Инквизиции разительно отличались от тех, что я видел в Особом Архиве. Здесь не было величественной древности. Здесь были только голые, мокрые каменные стены, железные решетки и тусклый свет факелов. Тишину нарушало лишь капание воды и изредка — глухие, неразборчивые стоны из глубины камер.

Элирия уверенно вела меня по лабиринту коридоров, пока мы не остановились перед массивной сплошной железной дверью с небольшим смотровым окошком, закрытым заслонкой. На двери была выбита цифра «3».

По бокам стояли еще двое стражников. Элирия жестом приказала им отойти в конец коридора. Когда мы остались одни, она повернулась ко мне.

— Слушай меня внимательно, Димитрий, — прошептала она, и в ее глазах читалась серьезная тревога. — Ты выжег ему источник, он физически не может колдовать. Кроме того, на нем кандалы из метеоритной стали, подавляющие остаточные эманации. Он не причинит тебе вреда. Но…

Она запнулась, подбирая слова.

— Но его разум сломлен. Инквизиторы работали с ним два месяца. Они вытягивали из него информацию методами, о которых тебе лучше не знать. Он может нести бред. Он может пытаться тебя спровоцировать. Что бы он ни сказал, помни: он лжец и сектант. Не позволяй ему лезть тебе в голову.

— Я понимаю, — ровным голосом ответил я.

Элирия кивнула, достала тяжелый железный ключ и вставила его в замочную скважину. Замок недовольно лязгнул.

— У тебя пятнадцать минут. Я буду ждать здесь.

Она толкнула дверь, и я вошел.

Камера была крошечной, три на три метра. Окон не было. Единственным источником света служил тусклый магический кристалл, вмурованный в потолок. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом пота, немытого тела, гноящейся крови и еще чего-то неуловимого, кисловатого. Запахом безумия.

В центре камеры, прикованный толстыми цепями к массивному железному стулу, сидел Метиас.

Я остановился в нескольких шагах от него, чувствуя, как по спине пробежал холодок. От блестящего, ухоженного и всегда безупречно вежливого человека, которым он притворялся, не осталось и следа.

Его светлые волосы слиплись от грязи и запекшейся крови, превратившись в жесткий колтун. Красивое лицо было изуродовано: нос сломан, на щеке зиял глубокий, плохо заживающий порез, а губы превратились в сплошное кровавое месиво. Он был одет в грязные, рваные лохмотья.

Но хуже всего было то, что я не чувствовал в нем маны. Совсем. Его аура была разорвана в клочья, источник зиял черной мертвой дырой. Я сам это сделал.

Услышав звук захлопнувшейся двери, Метиас медленно, с видимым трудом поднял голову. Его глаза, когда-то ясные и полные притворного дружелюбия, теперь были мутными, воспаленными, с лопнувшими капиллярами.

Он долго смотрел на меня, словно пытаясь сфокусировать зрение. Затем его разбитые губы медленно, болезненно искривились. Он попытался улыбнуться. Эта улыбка, обнажившая кровавые десны и выбитые зубы, была поистине чудовищной.

— Димитрий… — прохрипел он. Голос его был похож на скрежет двух камней друг о друга. Голосовые связки явно были повреждены. — Ты пришел… Я знал, что ты придешь.

Он закашлялся, и на его подбородок упала капля темной крови.

Я продолжал стоять молча, изучая его. Внутри меня было пусто. Я ожидал вспышки гнева, желания ударить его, но вместо этого чувствовал лишь ледяной холод. Мои ментальные барьеры работали. Я смотрел на него не как на бывшего друга, а как на объект исследования. На заразное животное.

— Как тебе гостеприимство Инквизиции? — спокойно, без единой эмоции в голосе спросил я. — Выглядишь неважно, Метиас. Думаю отсутствие головы пойдет тебе больше.

Метиас снова попытался засмеяться, но смех перешел в булькающий кашель. Цепи на его руках слабо звякнули.

— Казнь… — прохрипел он, облизывая окровавленные губы. — Глупцы. Слепые, жалкие глупцы.

Он с усилием подался вперед, насколько позволяли кандалы. В его мутных глазах внезапно вспыхнул тот самый фанатичный, нездоровый огонь, который я видел в подземелье.

— Они так старались, Димитрий, — зашептал он, и в его голосе послышалось откровенное издевательство. — Они ломали мне кости. Они сдирали с меня кожу. Они залезали мне в мозг своими грязными инквизиторскими пальцами, пытаясь найти имена, пароли, явки. Они думают, что я — угроза.

Он откинулся на спинку железного стула и тяжело задышал.

— Но настоящая угроза — это ты, Димитрий.

Я чуть прищурился.

— Ты сошел с ума от боли, Метиас. Ты — сектант, поклоняющийся мертвому богу, запертому в солнце. Твое время вышло.

— Мертвый бог? — прошипел эльф, и его лицо исказила гримаса злобы. — Боги, которым молятся эти идиоты из Инквизиции, — вот кто настоящие паразиты! Они украли этот мир! Они заперли Истинное Пламя, потому что боялись его очищающей силы. Они пожертвовали собой, стали калеками, только чтобы удержать Его. Но их Клетка гниет, Димитрий. Она гниет так же, как гниет этот проклятый мир!

Его голос сорвался на визг.

— А ты… ты — трещина в этой Клетке! Ты — парадокс, который не должен существовать! Созидание и Разрушение в одном сосуде!

Я почувствовал, как зеленоватая трещина Скверны в моем разуме дернулась, откликаясь на его слова. Тьма внутри меня потянулась к нему, узнавая голос верного слуги. Я мгновенно уплотнил ментальный барьер, вспоминая руны Иоганна, загоняя Тьму обратно. Я не позволю ей контролировать меня.

— Ты убил Мерелиану, — произнес я, и мой голос прозвучал как удар хлыста, резко обрывая его фанатичный бред. — Зачем? Она верила тебе. Мы все тебе верили.

Имя эльфийки повисло в спертом воздухе камеры. Метиас замер. На секунду мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то человеческое, какое-то подобие вины. Но это длилось лишь мгновение. Фанатизм быстро поглотил все остальные чувства.

— Она была слабой, — выплюнул он с презрением. — Она была привязана к тебе. Ее кровь была необходима для ритуала. Жертва, чтобы расшатать твои барьеры. Что бы окончательно сломать тебя, мой глупый, наивный товарищ.

Гнев, горячий и первобытный, все-таки пробил мою защиту. Мои кулаки сжались сами собой. Я сделал шаг к нему, чувствуя непреодолимое желание сомкнуть пальцы на его сломанной шее и выдавить из него остатки жизни.

Метиас увидел это. И улыбнулся. Широко, безумно, заливая подбородок кровью.

— Да! — прохрипел он с восторгом. — Давай! Выпусти это! Я вижу, как пламя Неопалимого рвется из тебя! Убей меня! Стань тем, кем должен быть! Стань Его Вратами!

Я остановился в метре от него. У меня перехватило дыхание. Я увидел в его глазах отражение скверны. Он хотел, чтобы я потерял контроль. Он хотел, чтобы я убил его, потому что это стало бы его победой. Убийство беззащитного пленника в приступе ярости ослабило бы мою душу, расширило бы трещину. Скверне нужен был этот эмоциональный взрыв.

Я заставил себя остановиться. Медленно, с огромным усилием воли разжал кулаки. Вдох. Выдох. Контур Иоганна. Изоляция. Холодный рассудок.

— Нет, Метиас, — произнес я, и мой голос снова стал ровным и холодным. — Ты не получишь этого удовольствия. Я не стану палачом ради твоего мертвого бога.

Улыбка сползла с его лица. В его глазах появилось разочарование, смешанное с непониманием.

— Завтра тебя выведут на площадь, — продолжил я, глядя на него сверху вниз. — Толпа будет плевать в тебя и кидать камни. Палач сломает тебе ноги, а затем Инквизитор зачитает приговор. И ты сгоришь. Не в очищающем пламени твоего хозяина, а на обычном костре, как жалкий преступник. И твое имя забудут.

Я развернулся, чтобы уйти. Мне больше не о чем было с ним говорить. Я увидел все, что хотел. Чудовище было повержено, но оно так и осталось чудовищем.

— Думаешь, это конец? — крикнул он мне вслед. Его голос снова сорвался на хрип. — Казнь ничего не изменит! Культ повсюду! В столице, в Академии, среди тех, кому ты доверяешь!

Я взялся за холодную железную ручку двери.

— Они ждут тебя, Димитрий! — визжал Метиас, гремя цепями в бессильной ярости. — Они знают, что ты — Ключ! Казнь — это только начало! Столица обагрится кровью! Неопалимый придет за тобой!

Я толкнул дверь и вышел в коридор, захлопнув ее за собой. Визг Метиаса мгновенно оборвался, заглушенный толстым слоем железа и звукоизолирующими рунами.

В коридоре было тихо. Элирия стояла у стены и с тревогой смотрела на меня.

— Ты в порядке? — тихо спросила она.

— Я… я… его там больше нет, — я почувствовал, как по щекам потекли слезы. То, что терзало меня все это время, наконец вырвалось наружу. — Метиаса, Мерелианы… никого из них больше нет.

Напряжение, паранойя, жгучая, разъедающая изнутри ненависть и невыносимая боль от предательства — все это вдруг прорвалось наружу. Мои хваленые ментальные барьеры, изолирующие контуры, которые я так старательно выстраивал в своем сознании, рухнули в одно мгновение, не выдержав напора простой человеческой скорби.

Я прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл лицо руками, содрогаясь от беззвучных рыданий. Я плакал не по тому изуродованному чудовищу-фанатику, которое сейчас гремело цепями за железной дверью. Я плакал по своему первому другу в этом чужом, жестоком мире. По тому Метиасу, который улыбался мне в столовой, делился знаниями и помогал освоиться, когда я был совсем один. Я оплакивал иллюзию, которая поддерживала меня в первые дни. И я оплакивал Мерелиану, чья невинная жизнь стала платой за этот чудовищный обман.

Трещина Скверны в моем подсознании, которая всегда подпитывалась моим гневом и злобой, внезапно сжалась и отступила. Этим слезам было не за что зацепиться. В них не было темной ненависти — только горькое, очищающее сожаление и окончательное принятие утраты.

Я почувствовал, как меня обняли теплые, мягкие руки. Элирия шагнула вперед и прижала мою голову к своему плечу, бережно коснувшись моих волос. Она ничего не говорила, не пыталась успокоить меня пустыми словами или пристыдить за слабость. Бывшая глава Инквизиции, видевшая сотни смертей и сломленных судеб, просто стояла рядом, позволяя мне выплеснуть всю эту боль. От ее кожаного плаща пахло сталью и едва уловимым ароматом луговых трав.

— Плачь, Димитрий, — едва слышно прошептала она. — Это делает тебя живым. Не позволяй этому месту и этим тварям вытравить из тебя душу.

Я простоял так несколько минут, цепляясь за ее плечо, как утопающий за спасательный круг. Постепенно крупная дрожь утихла. Дыхание выровнялось. Выплакав эти слезы, я вдруг ощутил невероятную звенящую легкость — словно вытащил из груди застрявший там ржавый отравленный клинок. Рана все еще невыносимо болела, но яда в ней больше не было.

Я медленно отстранился, вытирая мокрое лицо рукавом сюртука.

— Простите, — хрипло произнес я, не поднимая на нее глаз. — Я не должен был…

— Ты никому ничего не должен, — мягко, но твердо перебила Элирия. — Ты пережил то, что сломило бы многих опытных боевых магов. Ты имеешь право на эту слабость. Но теперь… теперь ты должен собраться. Нам предстоит много работы.

Она достала из кармана чистый льняной платок и протянула мне. Я с благодарностью принял его.

— Он еще что-то сказал? — спросила она уже своим привычным, собранным и деловым тоном, возвращая нас к суровой реальности. — В конце он сорвался на крик.

Я кивнул, окончательно взяв себя в руки. В голове снова прояснилось, но теперь это была не холодная, мертвая пустота, а кристальная сосредоточенность.

— Да. Он бредил своим богом, провоцировал меня, хотел, чтобы я убил его прямо там, в камере, и выпустил Тьму… — я сглотнул, вспоминая безумный взгляд эльфа. — Но перед тем, как я ушел, он выкрикнул что-то важное. Сказал, что казнь ничего не изменит. Что культ повсюду — в столице, в Академии, среди тех, кому мы доверяем.

Элирия напряглась, ее пронзительные сиреневые глаза сузились.

— И самое главное, — продолжил я, глядя ей прямо в глаза. — Он сказал, что казнь — это только начало. Что завтра столица будет залита кровью.

В сумрачном коридоре повисла тяжелая, гнетущая тишина. Элирия медленно перевела взгляд на железную дверь камеры, за которой в кандалах сидел Метиас.

— Теракт во время показательной казни, — прошептала она, и в ее голосе прозвучало мрачное, леденящее душу осознание. — Тысячи людей на главной площади. Вся знать. Верхушка Церкви. Если культ нанесет удар там… это будет бойня, какой королевство не видело со времен магических войн.

— Вы сможете предупредить Трибунал? Усилить охрану конвоя? Отменить публичную часть? — спросил я, чувствуя, как внутри снова нарастает тревога.

Она горько и безрадостно усмехнулась.

— Трибунал меня не послушает. Для них я — списанный со счетов командир, утративший доверие, который лезет не в свое дело. Они слишком ослеплены своей скорой политической победой и желанием выслужиться перед короной. Они сочтут слова сломленного пленника жалким блефом и попыткой отсрочить неизбежное.

Элирия резко развернулась и пошла по коридору к выходу. Я поспешил за ней.

— Мы не сможем остановить саму казнь, — бросила она на ходу. — Но я могу связаться со своими людьми в столице. С теми инквизиторами, которые еще верны своим клятвам, а не политикам в рясах. Мы подготовимся.

Мы поднялись по узкой лестнице и вышли из казематов, покинув тяжелое, давящее антимагическое поле. Ночной воздух показался мне спасительным эликсиром. Мой источник мгновенно раскрылся, жадно впитывая рассеянную ману, и я с удивлением понял, что внутренний конфликт немного утих. Слезы не сделали меня слабее — они очистили меня от скверны застарелой ненависти, которая блокировала мою силу.

— Димитрий, — Элирия остановилась на перекрёстке аллей и повернулась ко мне. Её лицо было непривычно строгим. — Культ знает, кто ты. Метиас знает, что ты — Ключ. Если завтра в Керне начнётся резня, следующей целью станешь ты. Неопалимому нужны его Врата.

— Я понимаю, — твёрдо ответил я.

— Твоя главная задача сейчас — выжить, — она крепко сжала мое плечо. — Не лезь в политику Инквизиции. Завтра оставайся в общежитии или на охраняемом полигоне «Альфы». Никаких вылазок за пределы Академии. И разберись со своим источником. Ты должен быть готов ко всему.

— Я буду готов, — пообещал я, и на этот раз мои слова не были пустой бравадой.

Мы расстались. Элирия, словно призрак, растворилась в ночной тьме, спеша поднять по тревоге своих тайных союзников, а я медленно направился к мужскому общежитию.

Восток начал неумолимо сереть. Наступал тот самый день, который должен был стать последним для Метиаса и, возможно, для многих других жителей столицы.

Я вошел в свою комнату и, не зажигая магических светильников, подошел к окну. Огромная Кертания спала, не подозревая о надвигающейся буре.

Я закрыл глаза и погрузился в свой внутренний мир. Туда, где в абсолютной пустоте возвышалось огромное Древо моей души. Я смотрел на гниль Скверны, ползущую по его коре, на зеленую трещину, из которой ядовитыми испарениями сочилась Тьма Неопалимого. Но теперь я смотрел на нее без первобытного страха и слепой ярости. Я смотрел на нее так, как хирург смотрит на смертельную опухоль.