Виктор - Отставной солдат

В деревне на сорок с лишним дворов, где заборы разобрали на дрова, стояло ровно два каменных строения: кирха и этот дом.

Скорев не знал, сколько тут стоит стекло. Но он видел, что во всей деревне стекло было ещё только в двух окнах кирхи, и вывод из этого получался простой и не требующий счёта.

Мимо прошла баба с вязанкой. Скорев тронул коня следом и поехал рядом шагом.

— Матушка, а чей это дом?

Баба глянула на него, на коня, на меч, и поклонилась.

— Так господина управляющего, господин. Господина Кремпа.

— Богатый, видно, человек.

— Богатый, — сказала баба и пошла быстрее.

Он не стал её догонять.

Трактир Аарона бен Иешуа Скорев тоже осмотрел, но внутрь заходить не стал в первый раз — постоял у ворот, посчитал телеги во дворе (одиннадцать), посмотрел, кто входит и выходит.

Выходили и входили не мужики. Мужиков там не было вовсе — у мужиков не было денег. Выходили приказчики, мелкие торговцы, возчики с чужими гербами на телегах, двое в добром платье, по виду городские.

Скорев отметил: в деревне, где нет хлеба, стоит трактир на одиннадцать телег, и он полон.

Значит, деньги в этой земле есть. Просто они текут не туда, где живут люди.

Он заехал ещё к кирхе и постоял внутри. Кирха была бедная до неприличия: стены голые, алтарь простой, на приступке — оплывший огарок. Пахло сыростью. У стены стоял поп — тщедушный, подслеповатый, в застиранной сутане и в деревянных башмаках на босу ногу, — и, щурясь, разбирал что-то в толстой книге.

Он услышал шаги, поднял голову и подошёл, вглядываясь в лицо.

— Доброго дня, сын мой.

— И вам, святой отец.

— Вы проезжий?

— Постоялец. В Малой Вельде.

Поп покивал и продолжал вглядываться — не подозрительно, а просто оттого, что плохо видел.

— Не помню вас в приходе, — сказал он мягко.

Скорев посмотрел на его башмаки. Деревянные, мужицкие, и на босу ногу — в ноябре.

Он полез в кошель, достал крейцер и положил на приступку у огарка.

— На свечи, — сказал он.

Поп посмотрел на монету, потом на него.

— Спаси вас Бог, — сказал он тихо. — У нас редко.

Скорев вышел и, садясь на коня, подумал, что во всей этой земле он видел пока ровно двух человек, у которых нет денег и которые при этом не воруют: этого попа и тех двоих на заставе.

Про пропавших он выспросил у Михеля, и выспросил не сразу.

Он подвёл к этому за два дня, окольно: сперва про дороги, потом про то, безопасно ли тут ездить одному, потом про дезертиров. И только на третий, когда Михель разошёлся и стал рассказывать, как в позапрошлом году у них увели лошадь, Скорев спросил между делом:

— А люди у вас пропадают?

Михель осёкся на полуслове.

Он стоял с щёткой в руке и молчал, и Скорев видел, как у него бегают глаза.

— Бывает, — сказал он наконец.

— Часто?

— Господин... — Михель оглянулся на пустой двор. — Вы бы не спрашивали.

— Я не староста и не управляющий, — сказал Скорев. — Мне доносить некому.

Михель подумал.

— С Рождества, — сказал он тихо. — Как язва отошла, так и пошло. Сперва думали — разбежались, голод же был, многие ушли. А потом стали замечать.

— Сколько?

— У Крюгеров дочку. До того парня с выселок, он на мельницу шёл. До того бабу с дитём, те чужие были, на богомолье шли. И двое проезжих, тех и не считал никто. — Михель зачем-то перекрестился щёткой. — Дык у нас проезжих и раньше пропадало, дороги-то какие.

— Пятеро.

— Ну, ежели считать... — Михель сглотнул. — Пятеро.

— И что говорят?

— А ничего не говорят, — сказал Михель. — Говорить страшно.

— Кого боятся?

Мужик посмотрел на него и не ответил. Он взял коня под уздцы и увёл в стойло, хотя коня уже минут десять как надо было оставить в покое.

Была ещё дочь Лоренца — высокая девка лет двадцати со светлыми косами, которая носила еду, гоняла поденщиков и разговаривала со всеми одинаково, как с батраками, с отцом тоже. На третий вечер она поставила перед Скоревым миску и сказала, подбоченившись:

— Шестой день сидите.

— Сижу.

— И чего высиживаете?

Скорев поднял на неё глаза и не ответил.

Он посмотрел на неё ровно столько, сколько нужно, чтобы стало понятно: разговора не будет, — и снова взялся за ложку. Девка постояла, фыркнула и пошла к другому столу.

Она была ничего собой, и она была бойкая, и она про него уже что-то поняла — он это видел. Именно поэтому он и не стал с ней говорить.

Он держался этого правила всю жизнь, и правило было простое: где баба, там разговоры, а где разговоры, там ты уже не сам по себе. Он видел, как на этом горели люди умнее его. Умный, битый, осторожный мужик пять лет ходит по краю и не оступается, а потом заводит себе бабу — и через полгода про него знают всё: где спит, сколько имеет, чего боится. Не потому, что баба подлая. Потому, что бабе надо с кем-то поговорить.

А у него было тридцать шесть дней и три талера, и он не мог себе позволить, чтобы про него знали.

Так что он ел свой горох и смотрел в стол.

На пятый вечер Скорев увидел то, ради чего, в общем, и сидел шесть дней.

Дело было к ночи, харчевня уже пустела. Он допивал своё пиво в углу, когда во двор въехали двое верхом.

Они не были похожи ни на возчиков, ни на торговцев. Оба в добрых плащах, оба на приличных лошадях, оба не местные. Один остался во дворе с лошадьми, второй вошёл, не садясь, коротко переговорил с Лоренцом — Скорев не слышал слов, только видел, как хозяин закивал, — и они вдвоём ушли за перегородку, где была кухня.

Их не было около четверти часа.

Потом приезжий вышел, сел на коня, и оба уехали — не назад, откуда приехали, а на восток, в сторону Большой Вельде.

Скорев остался сидеть.

Он не двинулся с места и не задал ни одного вопроса. Он только запомнил: пятый день, поздний вечер, двое чужих, четверть часа за перегородкой, уехали на восток.

А через два часа, когда в харчевне все уже спали вповалку на полу и лавках, он услышал, как по деревне идут телеги.

Он поднялся, отворил ставень и высунулся в холод.

Ночь была чёрная. По улице шли три подводы — он различил их по скрипу, по чмоканью грязи и по неяркому пятну фонаря на первой. Подводы шли гружёные — это слышно по звуку, гружёная телега идёт иначе. Рядом с первой шёл человек.

Скорев стоял у окна и слушал, пока звук не растворился.

Телеги шли не на восток, к Большой Вельде, где стояли и мельница, и амбар, и куда возили зерно.

Они шли на север, в лес.

Он закрыл ставень, сел на кровать в темноте и просидел так с полчаса.

Потом достал кошель и пересчитал деньги.

Он пересчитывал их каждый вечер, и каждый вечер их становилось меньше ровно на столько, на сколько он рассчитывал, и это было единственное во всём этом мире, что вело себя предсказуемо.

За шесть дней ушло тридцать четыре крейцера — с комнатой, харчами, овсом, дровами и Михелем.

Пять с половиной в день.

Он посчитал ещё раз, уже медленно.

Если ничего не делать — сорок пять дней. Если продать коня — можно жить полгода, но без коня он в этой земле уже не господин, а бродяга, и первый же дорожный разъезд спросит его, откуда у бродяги меч, и не станет слушать ответ. Если продать меч — то же самое, только раньше.

Значит, сорок пять дней.

«Сорок пять дней, — подумал Скорев, — чтобы продать здесь единственное, что у меня есть. А есть у меня, — он усмехнулся в темноте, — тридцать лет чужого умения убивать людей и пятьдесят лет своего умения считать».

Он лёг.

Клопы объявились, как всегда. Он к ним уже привык.

Всё случилось на седьмой день, под вечер, и случилось быстро.

Скорев сидел в своём углу и чинил ремень на ножнах — Михель приволок ему шило и дратву, — когда во дворе стало шумно, и в харчевню вошли трое.

Он поднял голову и сразу перестал шить.

Трое были солдаты. Не мужики, не бродяги — солдаты. Он понял это раньше, чем разглядел, и понял по тому, как они вошли: первый шагнул в сторону от двери и встал, давая место остальным и не загораживая себе обзора. Так входит человек, которого этому учили.

Они были оборванные. У всех троих под грязными плащами угадывалось железо — не доспехи, а так, куски: у одного нагрудник без ремней, подвязанный верёвкой, у другого кольчужный ворот. У первого на поясе висел фальшион, у второго — тесак, третий держал в руках короткое копьё с обломанным и заново примотанным древком.

Лица были худые.

— Хозяин! — сказал первый. — Пива нам. И жрать.

Лоренц выкатился навстречу, кланяясь и улыбаясь.

— Сейчас, господа, сейчас, — залопотал он. — Пива сейчас. Только у нас, того... с деньгой как?

— С деньгой, — сказал первый, — никак.

Он сказал это спокойно, глядя хозяину в лицо, и в харчевне стало тихо.

И в этот момент Скореву сжало грудь.

Оно пришло ровно и сильно, как приходило всегда, и он замер с шилом в руке.

Он посидел так две-три секунды, слушая себя.

Так.

Опасность была не в этих троих. Он видел троих голодных дезертиров, у которых на всё про всё один фальшион, один тесак и копьё на примотанном древке, и у которых нет ни шлемов, ни щитов, и на такое сжатия не бывает.

Значит, дело в другом.

И он понял, в чём, — понял так же быстро, как читал местность: трое пришли пробовать.

Их послали или они пришли сами, но пришли они пощупать, есть ли тут кто-нибудь, кто может им ответить. Если сегодня им нальют даром и дадут уйти, то через неделю их будет восемь, а через месяц они станут ходить сюда как домой, и брать будут уже не пиво.

Такое он видел. Такое кончалось всегда одинаково.

Скорев отложил шило.

Он не встал сразу. Он подождал, пока Лоренц начнёт метаться, пока первый дезертир упрёт руку в бок, пока по харчевне пройдёт эта нехорошая тишина, когда все смотрят в свои миски.

А потом сказал негромко, со своего места:

— Из какой роты, братья-солдаты?

Все трое повернулись к нему.

Он сидел в углу, в одной рубахе, без меча — меч висел на стене за спиной, — сидел с ножнами и дратвой на коленях, и смотрел на них снизу вверх.

— Чего? — сказал первый.

— Спрашиваю, из какой роты. — Скорев говорил спокойно, буднично, как спрашивают своих. — Кто ротмистр? Кто корпорал?

Дезертиры переглянулись.

Скорев видел, как у них поменялись лица. Это был очень старый приём, и он работал всегда, потому что бил не в человека, а в то, чем человек был раньше. Три минуты назад они входили сюда как хозяева. Теперь их спросили по-уставному, и они на секунду снова стали теми, кем были два года назад, — солдатами, которых спрашивает кто-то старший.

— А ты кто такой? — спросил первый, но спросил уже не так.

— Я такой же, — сказал Скорев. — Только со службы ушёл по-честному, а вы, я гляжу, нет.

— Нам полгода не плачено! — резко сказал третий, тот, что с копьём. Он был помоложе. — Полгода!

— Знаю, — сказал Скорев.

И это тоже было правдой, и это они услышали.

— У вас теперь как: до холодов по дорогам, а зимой куда? — продолжал он всё так же ровно. — Зимой вы либо к кому-нибудь наймётесь, либо сдохнете под забором. Вы это и без меня знаете. Только вот вы сейчас взяли не тот след.

— Это какой же?

— Такой. — Скорев кивнул на Лоренца. — Он вам сегодня нальёт даром. И завтра нальёт. А послезавтра он поедет к своему барону и скажет: господин, в Малой Вельде трое, объедают деревню. И барон пошлёт людей. И людей будет не трое, а двадцать, и лошади у них будут, и вас загонят в лесу, как кабанов, и повесят вон там, на развилке, где двое уже висят. Ты видел, что там на развилке висят двое?

Первый молчал.

— Видел, — сказал молодой.

— То-то.

Скорев положил ножны на лавку.

— А в двух днях отсюда, — сказал он, — на юге, за рекой, стоит город. Там чума была, город наполовину пустой, и там всю зиму будут набирать людей — стены сторожить, ворота сторожить, покойников возить. Плохая работа, но платят и кормят. Дойдёте — перезимуете.

Он говорил и видел, как оно ложится. Дезертиры слушали. Молодой уже слушал по-настоящему.

И тут первый, который всё это время терял лицо и знал, что теряет, решил его вернуть.

Он шагнул к столу и хлопнул ладонью:

— Ты, старый, будешь нас учить...

Дальше он ничего не сказал.

Скорев не вставал и не тянулся к оружию. Он просто взял со стола глиняную кружку, и, когда рука дезертира легла на доски, коротко и без замаха ударил кружкой по пальцам.

Хрустнуло.

Дезертир взвыл и отдёрнул руку, а Скорев уже стоял — он поднялся, пока тот выл, — и стоял так, что стол был между ними, а справа от него была стена, а слева — лавка, и подойти к нему можно было только с одной стороны, и на этой стороне стоял он сам.

В левой руке у него была кружка. Правая лежала на топорике за поясом.

— Сядь, — сказал он.

В харчевне не дышали.

Двое других не двинулись. Молодой опустил копьё остриём в пол — не бросил, а именно опустил, и это Скорев отметил.

— Сломал... — просипел первый, держа кисть.

— Не сломал. Отбил, — сказал Скорев. — Через неделю пройдёт. Я нарочно кружкой, а не топором, потому что мне драться с вами не за что.

Он выждал ещё несколько секунд и убрал руку с топорика.

— Хозяин, — сказал он, не оборачиваясь. — Три пива и хлеба с салом на троих. Я плачу.

Лоренц кинулся за перегородку, будто его пнули.

Дезертиры смотрели на Скорева.

— С чего это? — спросил молодой.

— С того, что три пива стоят два крейцера, — сказал Скорев, садясь на своё место, — а драться с тремя мне дороже. Я жадный.

Молодой вдруг фыркнул.

Он засмеялся первым, а потом засмеялся и второй, тот, что с тесаком, и напряжение в харчевне лопнуло, и стало слышно, как в очаге треснуло полено. Первый не смеялся — он сидел на лавке, зажав кисть между колен, и смотрел в стол.

Они поели. Ели быстро и молча, как едят люди, которые не помнят, когда ели прошлый раз.

Уходя, молодой задержался у двери.

— Господин, — сказал он. — А город-то как называется?

— Кроненфельд, — сказал Скорев. — Через мост и на полдень. Только в самый город не суйтесь, там ещё язва может ходить. Спрашивайте на заставе, кто нанимает.

— Спасибо.

— Иди.

Дверь закрылась.

В харчевне ещё с минуту было тихо, а потом заговорили все сразу.

Скорев вернулся к своему ремню и стал шить дальше. Руки у него слегка подрагивали — как всегда после. Он подождал, пока пройдёт.

Подошёл Лоренц и сам, не спрашивая, поставил перед ним кружку.

— Это от заведения, господин.

— Я за неё всё равно не заплачу.

— Да я знаю, знаю. — Хозяин потоптался, вертя в руках свою зелёную шапочку, и наконец сказал: — Вы их не убили.

— Не за что было.

— У нас бы убили, — сказал Лоренц. — У нас за такое убивают.

— Знаю, — сказал Скорев.

Хозяин ещё постоял, будто хотел спросить что-то, и не спросил, и ушёл за перегородку.

Ночью он лежал и слушал дождь и думал, что всё сделал верно и что всё сделал зря.

Верно — потому что трое ушли, деревня цела, и ему это ничего не стоило, кроме двух крейцеров и одной отбитой руки.

Зря — потому что тихо сидеть больше не выйдет.

Он знал, как это работает. К утру про него будет знать вся Малая Вельде. К вечеру — Большая. А послезавтра или через день это доедет туда, куда доезжает всё, и там кто-нибудь скажет: а в Малой Вельде сидит в харчевне отставной служилый, немолодой, при коне и железе, и на днях он один, без оружия, выставил троих солдат и даже никого не порезал.

И тогда либо к нему придут, либо за ним придут.

Скорев лежал в темноте и считал, сколько у него осталось: тридцать восемь дней.

«Ну и хорошо, — подумал он. — Пусть приходят. Мне-то как раз и надо, чтобы пришли».

И заснул.