Виктор - Отставной солдат

— Мне надо подумать.

Хазе поднял брови.

— Чего тут думать?

— Есть чего.

— Тебе, брат-солдат, дают службу, — сказал сержант, и в его голосе первый раз проступило что-то похожее на нажим. — Кормёжку, жалованье и место при господине. Ты гляди, зима идёт.

— Знаю, что идёт.

— Так чего думать?

— Того, — сказал Скорев, — что я тридцать лет прожил, потому что не хватался за первое, что дают.

Он сказал это спокойно, и Хазе не нашёл, что ответить.

— До завтра, — сказал Скорев. — Завтра к полудню дам ответ.

Сержант поднялся. Поднявшись, он опять стал огромным.

— Ну, гляди, — сказал он. — Только ты, брат-солдат, вот что учти. Я тебе про это дело сказал не потому, что мне тебя жалко. Мне велено найти человека, и я нашёл. Не пойдёшь ты — пойдёт другой. Дурак какой-нибудь пойдёт, и его убьют, а барон останется без денег и без человека.

— Ты хотел сказать «и его убьют»?

Хазе посмотрел на него сверху вниз.

— Я сказал, что сказал, — ответил он.

И пошёл к лошади.

Он уже был в седле, когда Скорев его окликнул:

— Хазе.

— Ну?

— Староста Тённис тебе кто?

Сержант натянул повод, и лошадь переступила.

— Свояк, — сказал он. — На сестре моей женат.

И поехал со двора.

Скорев остался сидеть на крыльце.

Он сидел долго, и Михель, закончив с конём, покрутился рядом, потоптался и наконец не выдержал:

— Господин.

— Ну.

— А чего он приезжал-то?

— Работу предлагал.

— Работу?! — обрадовался Михель. — Так это ж хорошо! Это ж...

— Помолчи, — сказал Скорев. — Сядь.

Михель сел на нижнюю ступеньку, туда, где только что сидел Хазе.

— Ты в Малой Вельде всю жизнь?

— Всю, господин. Тут и родился.

— Тогда рассказывай. Про Тённиса. Только не про то, что он вор, — это я уже знаю. Про то, кто ему родня.

Михель просиял. Это была его любимая тема.

Скорев слушал сорок минут.

Он слушал и складывал, и к концу сорока минут у него в голове стояла картинка, какую он рисовал раньше на планшете карандашом, — только вместо огневых точек тут были люди, а вместо секторов обстрела — родство.

Тённис, староста Малой Вельде. Двоюродный брат — староста Большой. Сестра Тённиса замужем за Хазе. Племянница — за мельником. Мельник берёт помол натурой и сдаёт зерно в амбар, а амбар считает староста. Кузнец должен мельнику восемь талеров и оттого молчит про всё на свете. Лавочник в Большой Вельде — тестю старосты кум.

И над всем этим — управляющий Бальтазар Кремп, у которого единственный каменный дом.

— А Кремп им кто? — спросил Скорев.

— А никто, — сказал Михель. — Кремп не наш. Он городской.

— И давно он тут?

— Четвёртый год.

— И сразу дом каменный поставил?

Михель заулыбался.

— На третий год, — сказал он с явным удовольствием. — Три года покряхтел — и поставил.

Вечером он снова взялся за Михеля.

Взялся не сразу и не в лоб. Он послал его за пивом, потом дал сала, потом велел сесть и рассказывать, что за люди служили у барона до сего дня, — просто так, для разговора, потому что-де надо знать, к кому едешь.

Михель охотно начал про конюха, про повара, про старого писаря, который помер о позапрошлое Рождество.

— Погоди, — сказал Скорев. — Я про служебных. Которых барон нанимал со стороны.

И Михель заткнулся.

Он заткнулся так резко, что это было слышно. Он взял кружку, отпил, поставил, потом взял опять.

— Ну, — сказал Скорев.

— Дык... — Михель посмотрел по сторонам. — Были.

— Сколько?

— Двое.

— Рассказывай.

— Господин, — Михель понизил голос до шёпота, — вы бы не спрашивали.

Скорев положил на стол крейцер.

Он положил его не пододвигая, просто положил рядом со своей рукой, и Михель посмотрел на монету и потом на него, и в этом взгляде было всё сразу: и страх, и жадность, и обида, что его так дёшево покупают, и понимание, что купят.

— Первый весной был, — сказал он, накрывая крейцер ладонью. — Городской, из Гербштадта. Из судейских, что ли. Приехал, книги смотрел. Тённис тогда чернее тучи ходил, я помню. Недели три ездил тот человек, всё считал.

— И?

— И поехал в город, за бумагами какими-то. И с коня упал.

Скорев молчал.

— На Гербштадтской дороге, — сказал Михель. — На ровном месте. Голову себе расшиб.

— А второй?

— Второй летом. Тот не из судейских. Тот вроде вас, служилый, только помоложе. Пожёстче был. Он тут месяц пробыл и старосту нашего один раз при людях по морде ударил.

— И что мужики?

— А мужики радовались, — сказал Михель без всякого веселья.

— А потом?

— А потом он утоп.

— Где?

— В мельничном пруду.

Скорев смотрел на него.

— Пьяный был?

— Говорят, пьяный.

— А ты как думаешь?

Михель поёрзал, оглянулся ещё раз и ответил очень тихо:

— А я, господин, думаю, что пруд у нас по грудь. Там бабы бельё полощут.

Он допил пиво и добавил, уже совсем шёпотом:

— Вы бы не ездили, господин.

— Почему?

— Так вы ж третий.

Он поговорил ещё с Лоренцом.

С Лоренцом было проще: тот испугался и оттого сказал больше, чем хотел. Скорев спросил про долг барона, и хозяин сначала замахал руками — не наше дело, господин, откуда нам знать, — а потом, когда Скорев положил на стол крейцер и придвинул, сказал.

Барон занимает не в городе. Барон занимает у Аарона бен Иешуа, трактирщика из Большой Вельде. Уже третий год. Бумаги приносит на подпись управляющий. Сколько там набежало процентов, не знает никто, потому что барон бумаг не читает, а Кремп читает.

— И много ли набежало? — спросил Скорев.

— Ой, господин, — сказал Лоренц и оглянулся. — Люди говорят, барон уже и не хозяин тут. Хозяин тут тот, у кого бумаги.

Ночью Скорев лежал и разбирался.

Он делал это так, как делал всегда перед выходом: раскладывал всё на две кучки. В одну — что известно. В другую — чего не знаю. И потом смотрел, можно ли идти с тем, что есть.

Известно.

Барону нужны шестьдесят талеров за шестнадцать дней. Земля их даёт, но они уходят. Уходят через родню, которая сидит на всех местах, и через управляющего, который за три года поставил каменный дом. Долг барона держит трактирщик, а бумаги на долг носит управляющий, и это значит, что двое, у которых деньги, сидят по разные стороны одного стола и, скорее всего, уже давно договорились.

Двое до него пытались. Один расшиб голову на ровной дороге. Второй утонул в пруду по грудь.

Чего не знаю.

Не знаю, при чём тут пропавшие с Рождества люди. Не знаю, куда ночью ходят гружёные подводы на север, в лес, вместо востока. Не знаю, кто были те двое чужих в добрых плащах. Не знаю, сколько барон понимает и сколько притворяется.

И главное — не знаю, чей человек Хазе.

Скорев повернулся на правый бок и стал считать деньги, потому что деньги были единственное, что считалось точно.

Тридцать шесть дней.

Тридцать шесть дней — и он бродяга на дорогом коне.

Он лежал в темноте и очень ясно понимал, какой ответ он даст завтра, и понимал, что дело не в деньгах, вернее, не только в них.

Он мог бы уйти. Мог бы завтра сесть на коня и поехать на север или на запад, добраться до города, продать там меч, купить простой, наняться в чью-нибудь стражу и дожить свои годы, ходя вдоль стены с алебардой.

И это было бы разумно.

Только Скорев, лёжа на этом тюфяке, вдруг очень отчётливо себе сказал: а больше нигде и не будет. Куда бы он ни поехал, там будет ровно то же самое, потому что это не Малая Вельде такая, — это век такой. И везде найдётся свой Тённис со своей роднёй, и свой Кремп с каменным домом, и свои двое повешенных на развилке, которых вздёрнули, потому что шли не с той стороны.

Разница только в том, что здесь его уже позвали.

«Ну хорошо, — подумал он. — Позвали — пойдём. Только пойдём не так, как шли те двое».

Он стал думать, как шли те двое, и додумался быстро.

Первый был судейский. Он приехал считать книги, и его убили тогда, когда он поехал за бумагами, — то есть когда он собрал достаточно, чтобы его убийство стало дешевле разбирательства.

Второй был солдат. Он приехал бить морды и через месяц ударил старосту при людях. Он показал всем, что он один, и его утопили в пруду по грудь.

Обоих убили не потому, что они были плохи. Обоих убили потому, что они были сами по себе. Приезжий человек, который считает чужие деньги и не имеет за спиной ничего, кроме барского слова, — это не должностное лицо, это свидетель. А свидетеля дешевле утопить, чем откупить.

Значит, идти надо не так.

Значит, первым делом надо перестать быть свидетелем и стать чем-то, что убивать дорого.

Скорев лежал в темноте, и в голове у него медленно, как складывается план на карте, складывалось то, что он завтра скажет барону.

Не «сколько вы мне заплатите».

А «дайте мне должность, дайте бумагу и дайте право вешать».

Потому что человека с бумагой уже нельзя просто утопить в пруду. Человека с бумагой надо сначала оболгать, потом судить, потом объясняться с графом, а это долго, дорого и шумно, и на всё это нужно время. А время ему и требуется.

Он усмехнулся в темноту.

«Вот и всё, чему меня научили пятьдесят лет, — подумал он. — Не лезь в дело без бумаги».

Утром он спустился, поел и велел Михелю седлать коня.

— Едем куда? — обрадовался Михель.

— Никуда. Стой здесь и жди.

Хазе приехал к полудню, как договаривались, и опять один со стражником.

Он не стал слезать. Остановил лошадь посреди двора и посмотрел на Скорева сверху.

— Ну?

Скорев вышел на крыльцо.

— Я поеду к барону, — сказал он.

Хазе кивнул с явным облегчением.

— Ну и добро. Собирайся, вместе...

— Погоди. — Скорев поднял руку. — Я поеду к барону. Но я не сказал, что берусь за дело.

Сержант нахмурился.

— Это как?

— А так. Я поговорю с ним сам. И условия я буду ставить сам. И если он на них не пойдёт — я поеду дальше, и он останется без человека, а ты пойдёшь искать дурака, как обещал.

Хазе долго молчал, глядя на него из-под бровей.

— А ты, я гляжу, не прост, — сказал он наконец.

— Я, Хазе, третий, — сказал Скорев. — Первый расшиб голову на ровной дороге, второй утонул в пруду, где по грудь. Я хочу быть последним.

Сержант не удивился. Он даже не спросил, откуда тот знает. Он только пожевал ус и сказал:

— Оно и правильно.

— Тогда едем.

— Едем.

Скорев сошёл с крыльца, взял у Михеля повод и не сразу сел в седло — постоял, глядя на дорогу, которая уходила на восток, к замку.

Оно опять сжало ему грудь — коротко, будто напомнило, — и отпустило.

— Знаю, — сказал Скорев вслух. — Знаю.

И сел на коня.