Служил Советскому Союзу!

День присяги был известен заранее, кто хотел мог известить родных, чтобы они приехали, этот день считался праздником. Погода хорошая, лето, Елец не Колыма и не Сахалин, можно и приехать, но из наших только Леша Попов сказал, что его родители приедут. Они из Пскова поедут куда-то на юг, на родину отца, и заедут в Елец по пути. Остальным и мне в том числе и в голову не пришло сообщать родителям, а тем более предлагать приехать. Вот еще! То же мне, праздник.

С утра нам выдавали парадную форму. Тот же старшина проделывал примерно те же процедуры, только делал это уже не так тщательно, не высматривая подолгу, не примериваясь, а как придется, сидит форма и ладно. Парадная форма нам нужна на присягу, на один день, еще пару дней займет дорога в часть, смотря у кого какая, конечно, дорога, моя заняла недели две, и на дембель, все. Ах, да, увольнительные еще, у меня их просто за два года не было почти ни одной, поэтому я этот момент упускаю. Я тоже не придавал большого значения подбору формы, дали и ладно, ботинки вообще взял первые попавшиеся, на два размера больше, зато подъем не жмет, больше не меньше. С фуражкой опять повезло, нашел свой размер, волосы уже чуть подросли, а на дембель и подавно обросший поеду, поэтому фуражка побольше нужна.

Само торжественное построение, выход по одному перед строем, зачитывание текста присяги, сам текст нас заставили выучить, хотя по факту читали по бумажке, и скрепление его собственноручной подписью, не заслуживают отдельного рассказа, все как у всех. После окончания торжеств и фотографирования отпускали в увольнительную, странно как-то отпускали, вместе с сержантом, слава богу не нашим, а то никто бы не пошел. Делегировали такого же «замка» только из другого взвода, Филиппов. Он вел желающих на переговорный пункт позвонить домой, туда и обратно, по дороге обещал завести в краеведческий музей. И все. Что это за увольнительная, с сержантом вместе? Я решил не ходить.

Только что присягнувшие стали разбредаться кто куда, большинство все-таки с Филипповым на переговорный пункт, я переходил от одной группке к другой, начиная разговор с жалоб на пернатых, птичка какнула мне на самую макушку фуражки, и я ходил теперь с размазанным пятном. Переживал я не сильно, присяга прошла, скоро сдавать фуражку в каптерку, но нужно же было о чем-то говорить. Головченко, знаток народных примет, сказал, что это хорошая примета, она не подвела.

Леха Попов сидел поодаль на скамейке с родителями и махал мне рукой. Я-то полагал что ему хочется побыть одному с родителями, а тут он зовет меня. Ну это приятная новость, я с радостью откликнулся, ведь родители приехали не с пустыми руками, будет чем поживиться и мне значит, а вы, друзья мои идите звонить домой.

Алексей представил меня и своих отца и мать:

– Это моя мама, Мария Тимофеевна, а это отец, Виктор Борисович, а это мой боевой товарищ, Руслан Нафталиев по прозвищу Нафталин. – Он приобнял меня за плечи. Улыбаясь, с лихо заломленными назад фуражками мы словно сошли с фотографии закадычных армейских дружков.

– Алексей, что за прозвища?! Это не очень красиво. – Мать вступилась за меня, она думала меня может обидеть этот Нафталин, нет, я даже об этом не думал, а уж на друзей обижаться совсем не дело. А Попова я считал другом, хотя мы и были знакомы меньше месяца.

– Да что вы, Мария Тимофеевна, меня все так называют, в армии так принято, я не обижаюсь. - Лешиной матери я уже понравился, человек, который тебя называет по имени отчеству, становится ближе автоматически. А я вообще умел понравиться, особенно женщинам в возрасте.

Пока мы так разговариваем, подходит вся наша когорта с тем самым Филипповым во главе, и сержант обращается к нам с Лехой.

– Нафталиев, Попов, вы у меня тоже в увольнительной значитесь, вот ваши фамилии, – И он показал листок. – Не хотите все-таки пойти на переговорный пункт? – Сержант волновался, раз мы у него в списке то вроде бы он за нас отвечает, а если мы остаемся в части, а он уходит, то непонятно кто же теперь будет за нами следить, непорядок.

– Так это, товарищ сержант зачем же Попову идти на переговорный пункт, кому ему звонить? Ведь вот его родители, вот мать, Мария Тимофеевна, вот отец, Виктор Борисович. Ему некому звонить, а хотел бы он дойти с родителями до вокзала и проводить их на поезд, а перед тем посидеть в сквере на скамейке, поговорить, пирожков домашних поесть. Вы любите пирожки? Вот и он любит.

Это был экспромт с моей стороны, я понятия не имел можно ли так, ведь в увольнительной четко сказано, следуют с сержантом, это я прочел, а с другой стороны, волков бояться в лес не ходить, надо пробовать. И вышло! Внял сержант голосу разума, отстал, я тоже отбрехался, что родители в отъезде, звонить некуда, не пойду. О том, что я пойду с Поповыми я промолчал.

Сержант со своей группой, а я с Поповым и его родителями прошли через КПП вместе, все верно, в списке и я, и Попов есть, на нас парадная форма, пропустили без помех. По выходу из части ходоки на переговорный пункт ушли дальше, увлекая за собой нашего старшего, сержанта Филиппова, а мы остались сидеть в сквере, на полпути между частью и вокзалом. Сквер небольшой, Елец и сам-то город не великий, райцентр, и скверы тут соответствующие. Скамейки тоже простецкие, не эти огромные, повторяющие все изгибы тела садово-парковые шедевры эргономики, а обыкновенные, лавочки, на бетонном основании, но не тяжелые. Мы передвинули одну напротив другой и устроились с комфортом.

Поездка из Пскова до Ельца, с пересадкой в Москве, заняла почти весь день, то есть родители Попова были в пути уже сутки. Мать Алексея, Мария Тимофеевна сейчас доставала продукты, которые расставляла на скамейке возле себя. Виктору Борисовичу пришлось отодвинуться поближе к краю, место для продуктов требовалось много. Мы с Алексеем мысленно потирали руки в предвкушении, но только мысленно. Вслух Леша говорил:

– Да не мама, кормят нас, не голодные же мы ходим, ну не так как у тебя, само собой, все же армия, пирожков тут нет, но не голодаем, – На самом деле Леша именно что голодал, даже похудел немного.

– Еще бы вас кормили как я тебя кормлю, это понятно, что пирожки вам тут никто жарить не станет, – Мария Тимофеевна продолжала вынимать продукты.

Поскольку я человек южный, а Псков на севере, кое-что было мне в диковинку, а именно клюква в капусте и грибы! Три года в Москве не в счет, в смысле еды я мало что почерпнул за эти три года, из нового я узнал только «вымя коровье отварное в сухарях с картофельным пюре», «почки говяжьи в сметанном соусе с макаронами» и «легкое с рисом». А Мария Тимофеевна выкладывала по очереди: капусту, квашенную с клюквой в пластиковой банке из-под шпатлевки, соленые белые грузди в стеклянной литровой банке, домашние котлеты в половине круглого хлеба, три вида пирожков с разной начинкой в трех разных пакетах, три отварные куриные ножки в плотном пакете из-под венгерских кур, сваренные вкрутую яйца россыпью, без упаковки. Виктор Борисович извлек из недр сумки бутылку Зубровки.

– Ну Витя, ты же сказал, что везешь Зубровку сестре! Мы едем в гости к его сестре, в Таганрог, – пояснение предназначалось для меня, – зачем же ты, ребята-то на службе, куда им водку-то.

– Так я не им, а себе, и не водка это, а зубровка, – Виктор Тимофеевич был человек спокойный и находчивый.

Я помалкивал, знал себе уплетал, особенно поразили меня грузди, раньше грибы я видел только на картинках, Алексей тоже не встревал в разговор старших, думаю он просто заранее знал, чем все закончится. Конечно, налили и нам и, конечно, мы не отказались. Да боже мой, будто в армии никто не пьет! И к тому же присяга, праздник!

Первым делом были съедены пирожки, все до одного, затем перешли к курице, ножек три, а нас четверо, Мария Тимофеевна отказалась, из солидарности отказался и Виктор Борисович, Леше досталось две. Грибы шли как закуска, к тому же я опасался их много есть, на тех картинках, на которых я видел грибы раньше рядом со съедобными всегда бывали и ядовитые, а ну как это какие-нибудь ложные грузди. Яйца решено было взять с собой и съесть на завтрак, их легко рассовать по карманам. Таким образом перешли к котлетам уже изрядно насытившись, потекла беседа.

Говорила в основном Лешина мама, отец все больше помалкивал, наливал себе, пропуская нас, выпивал, закусывал и опять молчал. Первым делом выяснили что я из Баку, и Мария Тимофеевна сразу оживилась, отставила еду, вытерла губы платком, по старому обычаю вынув его из-за рукава и принялась говорить.

– А ведь я в Баку родилась! Да-да, и в метрике запись есть и в паспорте указано, место рождения город Баку Азербайджанской ССР, – это в мою сторону, в ответ не недоумение выраженное исключительно мимикой, так как рот был занят едой.

Я ведь сорок второго года, мать в эвакуацию ехала как раз через Баку, тогда в сорок первом и сорок втором многие так ехали, до Баку поездом, потом паром до Красноводска и в Среднюю Азию, через Центральную Россию проезда не было, все было занято переброской войск с востока, так нам говорили. Вот мать моя и застряла в Баку на несколько дней, беженцы обычно на приморском бульваре у парашютной вышки сидели, ждали парома, их часто отменяли, погода на Каспии переменчивая, подует знаменитый бакинский норд и все, паром не ходит. Это мне мать все рассказывала, мать и подруга ее, Севда-ханум. Ханум это у них обращение к замужней женщине. Пока мать была жива мы часто ездили в Баку с ней, и у себя тетю Севду принимали, ты Леша маленький был не помнишь. Мать-то моя рано умерла и до шестидесяти не дожила. А тетя Севда и приютила мать тогда, в сорок втором. Схватки внезапно начались, раньше срока, то ли надорвалась она, то ли еще что, родилась я недоношенной, ехать трудно, ничего ведь нет, ночевали и то под открытым небом, в Баку тепло и весной. Маме повезло, очень помогли ей, азербайджанцы взяли к себе на время, не пришлось ехать в Красноводск. А как немного я подросла, и немцев погнали, так мы с мамой вернулись домой, а доброту людей мать завещала мне помнить и тебе Леша я говорю, не забывай. Тетя Севда жива и по сей день, надо будет тебе туда поехать, повидаться, отдать дань уважения людям, что фактически спасли твою бабушку. Так что Баку для меня родной город.

На Марию Тимофеевну нахлынули эмоции, воспоминания, прежде всего о матери, что она ребенком могла помнить о войне. Я заверил, что после армии непременно жду Алексея в гости в Баку, летом, когда учебы нет, мой дом, твой дом и так далее. Этому не суждено было сбыться, насколько я знаю, Попов в Баку так и не побывал.

САМОВОЛКА

Рассказывая о своей немудреной службе, я уже несколько раз упоминал о самоволках. Да, был такой грех, причем неоднократно. Елец город маленький, гарнизонный патруль если и есть, то один на весь город. Если ты идешь в парадной форме, тебя обязательно остановят, проверят увольнительную, внешний вид, даже замечание не преминут сделать, чтобы служба медом не казалась. А если идешь по городу в повседневном обмундировании, так и внимания не обратят скорее всего, а спросят скажешь старшина послал на табачную фабрику, или в магазин, или к себе домой за чем-то. Найдешь что сказать, как это проверить? По-хорошему, должны задержать, доставить в комендатуру, вызвать представителя из части, но это такая волокита, а если выяснится, что таки правда тебя послали по делу, то и вовсе пшик. Это все я узнал из нескольких отрывочных бесед с теми, кто служил тут давно, потом у Бижукова в хлеборезке я получил много интересных сведений, у Логинова брат отслужил только-только и все это ему передавал, были и другие источники.

Я не то, чтобы анализировал все это и приходил к выводу, о простоте хождения в самоволки и поэтому решил надо пробовать, нет. Все произошло само собой и постепенно. Наше с Поповым и его родителями сидение в парке, это по сути дела, пусть и не самовольное оставление части, нас выпустили по списку в увольнительной, но все равно нарушение, подойди к нам патруль, на руках у нас документа нет. Потом раз случай был я выскользнул за пределы части, когда уклонялся от сдачи наряда, нагло вышел через КПП, никто не остановил, и особенно никуда не шел, слонялся за забором, яблоки рвал по садам, вокруг частные дома. Никто меня не шугал я по карманам рассовал несколько яблок, и в части меня никто не искал, не мог искать, все знали, что я скрываюсь от сдачи наряда, такой мой метод. Искал только следующий коридорный, да он и представить не мог, где я.

И вот так получилось, что однажды, когда друзья мои закадычные Моисеев и Попов аккурат вдвоем вместе дневалили, а после обеда занятий не было, старлей наш то ли заболел, то ли вызвали его куда, я должен был идти к старшине, он подбирал бригаду на ремонт в казарме. Пришел я, а старшина занят, говорит иди погуляй, через час придешь. Часы у меня были, дешевые, помню хорошо, двадцать три рубля за них отдал в универмаге «Московский» что у трех вокзалов, их потом в Воркуте отобрали у меня. И я пошел гулять, дошел до конца части, до забора, а он такой невысокий, легко преодолеваемый, сам манит, я перемахнул через него и ушел в город на час. Так что ничего я не планировал, само вышло.

Должен всем сказать, что это выражение «воздух свободы» пусть клише, штамп, но имеет реальную подоплеку. После того как я всего-то несколько недель, месяца полтора делал только то, что мне велят, шел только туда, куда направляют, даже думал о том, о чем надо думать в эту минуту, после всего этого банальная часовая прогулка по городу меня воодушевила.

Я шел по берегу Сосны стараясь не отходить далеко от хоженых дорог, но и не красоваться вдоль заборов домов. Так я дошел до деревянного пешеходного моста через реку, этот маршрут я знал, когда мне не удавалось откосить от физкультуры, мы бежали свои шесть километров как раз тут. Перейдя через мост и войдя в центр города, я старался идти, не глядя по сторонам, выглядеть деловито, не гуляю я, а выполняю важное поручение. Я помнил, что старшим по званию надо при встрече отдавать честь, но таковых не было, кроме одного капитана милиции. Сдуру я отдал ему честь, чуть ли не перейдя на строевой шаг, как учили, капитан тоже в ответ приложил руку к фуражке, но посмотрел на меня с сожалением, как на больного человека. И тут я сообразил, что одет кое-как, гимнастерка грязная, я же на работу к старшине шел наниматься, сапоги тоже не очень чистые после прогулки по пыльным обочинам, зачуханный салага.

Надо оглядеться, попривыкнуть, зайду-ка я в музей, про который Филиппов говорил, мне и самому интересно и по бумагам я там считай побывал. Музей крохотный, но интересный, всякая крестьянская утварь меня не заинтересовала, а вот большой макет средневекового города выглядел увлекательно. Пока я его рассматривал сотрудница музея рассказала мне коротко об истории города, оказалось, что первое упоминание о Ельце это 1146 год, то есть на год раньше Москвы, так вот! А еще я узнал, что в городе стоит собор, работы архитектора Тона, причем мне доверительно сообщили, что это тот самый Тон, чей собор в Москве взорвали, а в Ельце вот, стоит. Я побежал его смотреть, времени оставалось не так много.

Все это в пешей доступности, говорю же, город маленький, собор интересный, величественный, мне понравился. Постоял, полюбовался, уже не скрываясь, не притворяясь посланным по делу, как-то надоело это, да и успокоился пока в музее отдыхал. Ну поймают, так поймают, зато подышал воздухом свободы. Иду от собора назад к мосту, для разнообразия по другой улице иду, смотрю продается мороженое с лотка. И даже не сколько мороженого мне захотелось, хотя и это тоже, сколько продавщица привлекла мое внимание.

Девушка, молоденькая совсем, как бы ее описать-то? Лисичка, вот! Не гриб лисичка, а маленькая лиса, вот такая лисичка. Все у нее такое остренькое, и уши как будто остренькие, не буквально, конечно, не лисьи уши, человеческие, но вот как будто остренькие. И мордочка, тьфу ты, личико, такое остренькое тоже, опрятное, аккуратное, но круглости нету, острое все. И, простят меня ханжи, платье у нее легкое, тонкое, просвечивает, видна грудь, и она тоже остренькая такая. Слово мне нравится и точно описывает эту Лиду.