СВО XVII века. Историческое исследование
- -
- 100%
- +
© Илья Рыльщиков, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Прошлое здесь
Понятно, что моя родословная – интерес сугубо личный.
Были люди, жили люди – от них однажды родился я; обычные дела.
Но речь тут, в сущности, и не обо мне даже.
А о ком тогда?.. О чём?
Попробую объяснить.
Отец мой родился в селе Каликино – Добровский район, Липецкая область. Ранее, до создания Липецкой области, село было частью Тамбовской губернии.
Село стоит на притоке Дона – реке Воронеж. В той реке я научился плавать. Та река помнит меня ребёнком.
Возле нашего каменного, из красного кирпича, каликинского, построенного моим зажиточным прадедом в 1914 году дома, стояли почтовые ящики: штук двенадцать, железные, крашенные синей краской. На каждом – фамилия. Причём фамилий восемь было одинаковых – Прилепины. То были наши соседи.
Другая же частая фамилия у нас в Каликино была Востриковы. Бабушка моя по отцу в девичестве носила эту фамилию.
С детства я знал, что почти вся каликинская округа – моя разнообразная родня: деда и бабушки, родные, двоюродные, троюродные братья, дядья, сёстры.
То было несколько странным ощущением, совсем не городским: если в городе – все посторонние, то здесь – через одного свои.
Ещё была в селе нашем забавная фамилия Черномордов и была фамилия Кирин. Эти фамилии носили самые главные товарищи (и одноклассники) отца. Они как подружились в послевоенной школе, так и оставались всю жизнь неразлучны: Прилепин, Черномордов, Кирин. Звучит, как строчка из стихотворения.
Сколько я себя помню – в любое время дня и ночи заваливаются к отцу друг его Черномордов, и друг его Кирин, и начинается их гульба.
И тут я читаю книгу Ильи Рыльщикова «СВО XVII века» и узнаю, что и Прилепины, и Востриковы, и Черномордовы, и Кирины – живут в Каликино свыше 350 лет.
Более того, когда была в XVII веке большая война за Малороссию, Прилепины, Востриковы и Черномордовы служили в одном полку. Есть такие документы! Он их нашёл! Там это прописано чёрным по белому: как они воевали за украинские земли против ляхов. И Востриковы из Каликино (прописанные как Остриковы) – тоже там были, на той же войне.
Мне сложно объяснить, до какой степени открытие это – головокружительно для меня.
Ничего вроде бы особенного. Но, если вдуматься, я вдруг осознаю, что история – недвижима. Да, она течёт – но течёт по прежнему руслу. И люди, ничем не отличимые от нас, шли ранее нас теми же дорогами, которыми ходим и мы.
И когда началась специальная военная операция, я без труда нашёл в списках военнослужащих как минимум троих Прилепиных из Каликино, и один из них погиб, – Царствие Небесное дальнему брату моему. И Черномордовы там оказались, в тех же списках, и Кирины обнаружились, и Востриковы.
С нашего же, повторяю, села!
И той же, думаю, дорогою – например, через Валуйки – отправлялись они уже в наш век в ту же сторону. Чтоб отстоять то, что положено отстаивать нам на роду.
Рыльщиков начинает повествование своё неспешно, но чем дальше, тем больше картина, описываемая им, ширится, события ускоряются, и вдруг – как из рога изобилия начинают сыпаться не только моей кровной родни имена, обнаруженные на такой огромной глубине – но и, подумать только! – Фонвизины, Пушкины, Ушаковы, Толстые, которые теми же дорогами шли на те же битвы! И возглавляли они, будучи дворянами, и моих предков в том числе. И выходили на бой все вместе в малороссийские туманные утра.
И не только мои, но, скорей всего, и ваши, читатели, предки были там.
Просто мне судьба выдала такую удачу – нашла учёного, архивиста, исследователя, который, взяв все четыре мои родовые нити, протянул их от дня нынешнего до самого XVII века.
Но если подобная удача выпадет и вам – открытия ваши будут, уверяю вас, не менее удивительны.
И предсказать их можно без труда.
Историю, о которой мы читаем книги и смотрим фильмы, в самом прямом смысле творили наши кровные предки. Какой бы исторический период ни попался вам, будьте уверены, где-то там, то на поле Куликовом, то в Полтаве, то под Перекопом, то на Курской дуге, мелькает лицо вашего прадеда, прапрадеда, прапрапрадеда. И от вашего лица оно почти неотличимо.
У меня были, в сущности, простые предки. Зато история вокруг была непростая. История вокруг была – великая. Хотя предки, должно быть, и не задумывались о том. Тянули ту же самую лямку, что и все тогда.
Предки мои по материнской линии носили фамилию Нисифоровы. Как и Прилепины с Востриковыми, они тоже всю жизнь жили, не сходя, из века в век, на одном месте.
Место то: село Казинка Скопинского района Рязанской области, а ранее – Скопинского уезда Рязанской губернии.
На казинском кладбище похоронена вся моя, на триста лет вглубь, родня. В казинском храме святой Параскевы был я крещён.
Заезжая в Казинку, я и там всякий раз узнавал, что повсюду, куда ни глянь, там тоже живёт моя, по деду Нисифорову, добрая родня. Кустом развесистым!
Бабушка моя по материнской линии, жена деда Нисифорова, в девичестве носила фамилию Лавлинская. Она была с воронежских земель – из села Губарёво, расположенного недалеко от Дона. Она всегда говорила, что село то – родовое, что все Лавлинские оттуда, и жили там издавна.
Во время Великой Отечественной, летом 1942 года, в Губарёво пришли нацисты. Тогда под обстрелами погиб наш родовой дом.
Мою бабушку (ей было тогда 12 лет) с другими селянами и жителями соседних сёл нацисты погрузили в вагоны, чтобы увезти в Германию на работы. Бабушка чудом спаслась, выжила, избежала плена, но в село своё уже не вернулась никогда.
К тому времени, когда я родился, всё это быльём поросло. И чем дальше – тем больше порастало. Ну было какое-то там Губарёво до войны, ну жили там мои предки, ну что ж теперь – кого там искать.
Но однажды мы ехали с моими детьми через Воронеж по любимым и родным моим донским местам, и вдруг, спонтанно, я говорю дочери: «А давай до Губарёво доедем? Посмотрим вокруг: может, какие свои корешки разыщем». Она говорит: «Поехали, конечно».
Мы ушли с трассы и скоро прибыли. В середине села увидели церковь. И вдруг меня озарило: ведь в этом храме молились, крестились, венчались мои предки. Здесь их отпевали. Прямо за церковью приметил я старое кладбище. Говорю детям: «А посмотрите, нет там Лавлинских? Если найдёте – это наша дальняя родня».
Вышли дочки на старое кладбище и говорят: «Пап… а тут почти все Лавлинские!..»
Пошёл я за ними вослед и ахнул. И правда! И во многих лицах на памятниках, не совру, угадываются черты наши. А имена какие у покойных! Старинные, русские!
Обратил я внимание, в числе прочего, что у покоившихся на том кладбище Лавлинских часто встречается имя Митрофан. Нынче оно совсем редкое, но среди моей, пережившей войну, родни был и у меня дядька Митрофан Лавлинский; его все звали Митроней.
С чего, задумался я, род Лавлинских так любил это имя? И тут же догадался! Святитель Митрофан – главный воронежский святой! Богомольные были Лавлинские мои, чтили своего святого!
Илья занялся и этой линией, и протянул её тоже до того самого XVII века.
…И вот я стою посреди Каликино, Казинки, Губарёво – как посреди русского поля, и чувствую благость на сердце. Я дома, я всех знаю.
Книга же эта, повторюсь, далеко не только обо мне. Скорей, родовые линии мои – повод. Повод рассказать, как жили русские люди в те давние времена. Как торговали, как работали, как воевали. О чём были главные заботы их. Повод рассказать про воевод проворовавшихся, и про воевод честных. Про сельский сход и про царёв суд.
Всю жизнь занимающийся русской историей, ничего этого я не знал! Я удивлялся на каждой странице!
Кто такие дети боярские, рассказал Илья Рыльщиков. Про разбойников рассказал и про казаков тоже. Кто такие однодворцы поведал.
А ещё пишет он в своей книге: «Все пращуры Захара Прилепина, кому был положен поместный и денежный оклад в конце XVII века, создали для своих потомков по мужским линиям возможность перейти в дворянское сословие в конце XVIII века». И далее: «Этой возможностью из десятка семей каликинцев, имевших право весь XIX век и начало ХХ носить звание дворянина, никто не воспользовался».
Ну, слава Богу. Хоть у меня дворян в роду нет.
Спасибо милой родне по всем линиям четырём, что свято хранила и донесла сквозь века простое крестьянское имя моё.
Захар Прилепин
* * *Папе моему Рыльщикову Валерию Алексеевичу посвящаю.
Благодарю за помощь в написании этой книги: Светлану Рыльщикову, Алексея Волынца, Ольгу Ерёмину, Андрея Черникова, Дмитрия Масальского, Татьяну Синельщикову, Александра Гостева, И. Л. Рожанского, Светлану Карнаухову, Н. А. Тропина, Наталью Трубицыну, Антона Климова, Николая Чугаева. Особая благодарность – Наталье Викторовне Межовой и Евгении Костицыной. Без них эта книга не состоялась бы или была бы совсем другой.
Предисловие
Начнём со слов великого русского мыслителя философа Павла Александровича Флоренского. Он неоднократно касался в своих трудах вопросов генеалогии. В своих научных трудах и в переписке Флоренский писал о родовых связях, о необходимости интересоваться прошлым своего народа, о неразрывной связи каждого из нас со своими предками.
Восхищает исчерпывающая точность его формулировок.
«Почему надо заниматься (генеалогией)?
а) Чувство связи с родом, долг перед предками, перед родителями обязывает знать их, а не отворачиваться. Последнее и есть хамство – „знать вас не знаю, как родителей, предков…“.
б) Себя чувствовать надо не затерявшимися в мире пустом и холодном, не быть бесприютным, безродным: надо иметь точки опоры, знать своё место в мире – без этого нельзя быть бодрым. Надо чувствовать за собой прошлое, культуру, род, родину. У кого нет рода, у того нет и Родины и народа. Без генеалогии нет патриотизма: начинается космополитизм – „международная обшлыга“, по слову Достоевского. Чем больше связей, чем глубже вросла душа в прошлое, чем богаче она обертонами, тем она культурнее, тем более культурная масса личности: личность тем более носит в себе то, что более её сомоё.
в) Идеи, чтобы быть живыми, должны быть с фундаментом, с прошлым; мы должны чувствовать, что не сами сочиняем свои теории (сочинительство, игра в жизнь), а имеем то, что выросло, что почвенно. Какая разница между одеждой на вешалке и тою же одеждой на живом теле? Такая же между идеей, отвлечённо, вне культурной среды взятой, и идеей в её живой связности с культурой».
г) Для истории материал необходимый. Надо его собирать. Долг каждого живущего в истории, и давать свой вклад в познание истории. Нельзя заранее сказать, что важно и что не важно. Иногда и мелочи оказываются драгоценными.
д) «Ответственность перед детьми, перед младшими поколениями. Генеалогия – родовое достояние, не личное, и надо его хранить. Как майоратное имение не имеешь права растратить, так и сведения о предках должно держать в памяти, хотя бы сам ими не интересовался. Будущие поколения всегда могут предъявить вопрос: где же наше достояние, где прошлое наше, где наша история. В XVIII веке и до половины XIX века проматывали имения, а во 2-й половине XIX века проматывали духовное достояние – прошлое. Это хуже, чем проматывать имения. (…)
ж) Религиозный долг благодарения. Как же благодарить за жизнь, если не памятованием о ней. Сколько поучительного, сколько назидательного – для воспитания. (…) Отказ от жизненной задачи рода ведёт к гибели… Может подточить».
Выше даны выдержки из книги «У водоразделов мысли». В ней же мы находим весьма показательную цитату, которую приводит в своей книге Павел Александрович: «Для большой публики генеалогия – скучное, чванливое, пустое занятие, – говорит Николай Петрович Лихачёв. – А на самом деле она вытекает из великой заповеди чтить родителей, на усвоении которой едва ли не основана могучая жизнеспособность еврейского племени. Тем, кто не имел счастья любить своих родителей, не надо заниматься генеалогией. Для них она мертва. Для тех, кто имел счастливое детство, родители родителей, при мысленном углублении и изучении, становятся близки, понятны, любимы».
Ниже, на страницах той же книги П. А. Флоренский пишет: «Генеалогия имеет в виду нечто большее – не только биологическую наследственность, но и всю сумму качеств, унаследованных от предков, будь то путём биологическим, или педагогическим, или нравственным, духовным и т. д. Нам в данном случае не важно, как и почему. Предки накладывают неизгладимые следы на своих потомков множеством способов, но важно то, что это влияние, всяческое и всяческими способами, несомненно и, следовательно, генеалогически должно быть учитываемо».
А вот ещё интересное: «У каждого рода есть свои привычки, свои традиции, свои нравственные особенности, свои вкусы, своя нить культуры, связи с историей, своё понимание, и всё это властными, хотя (и даже потому что) и бессознательно воспроизводимыми штрихами определяет душу отдельного члена родов, пересекающих свои влияния в данном лице»; «Всякий род потому и род, что имеет цель, над осуществлением которой он призван трудиться и ради которой он существует как род, как одно целое»; «Надо следовательно не лениться в поисках. Надо много трудиться над разысканием следов прошлого. Они останутся, да. Но помните, что и нашей небрежности к прошлому, нашей духовной невоспитанности, нашего замыкания в самих себе следы тоже останутся».
Приведу также высказывания Флоренского, процитированные в книге внука Павла Александровича Игумена Андроника (Трубачёва) «Путь к Богу»: «…В противоположность дереву, прежнее поколение быстро отмирает и в каждом трёхмерном сечении рода редко бывает более трёх поколений за раз. Таким образом, если дуб закрепляет за собою все прежние поколения ветвей, и они продолжают жить, образуя до известной степени образ всей истории дерева, то в роде прошлое не оставляет своих следов, и пространственная картина рода несоизмеримо беднее четырёхмерного его образа. Жизненно и общественно это обстоятельство учит безусловной необходимости для человека знать, представлять и синтезировать в своём познании прошлое своего рода, закреплять его возможными способами, тогда как ветви дерева, если представить его сознательным, гораздо меньше нуждаются в таком закреплении, ибо там прошлое само собою остаётся закреплённым, и, покуда жив организм дерева – жива и память о всём его прошлом»; «Жизненная задача всякого – познать строение и форму своего рода, его задачу, закон его роста, критические точки, соотношение отдельных ветвей и их частные задачи, а на фоне всего этого – познать собственное своё место в роде и собственную свою задачу, не индивидуальную свою, поставленную себе, а свою – как члена рода, как органа высшего целого. Только при этом родовом самопознании возможно сознательное отношение к жизни своего народа и к истории человечества, но обычно не понимают этого и родовым самопознанием пренебрегают, почитая его в худшем случае за предмет пустого тщеславия, а в лучшем – за законный исторически заработанный повод к гордости».
Летом 1936 года из Соловков П. А. Флоренский пишет своей снохе, жене старшего сына Василия Наталье: «…Записывайте то, что прочтёте по истории из необходимого, чтобы установить своё (в лице своего рода) место в историческом прошлом, расспрашивайте, выжимайте сведения из кого можно, – да, выжимайте, ибо, как Пушкин сказал с горечью, „мы не любопытны“, а нелюбопытство к своему прошлому есть порок. Мы же, к сожалению, не только не любопытны, но всегда стараемся забыть о прошлом и потому не научаемся в настоящем и повторяем ошибки прошлого».
Это – мысли русского мудреца.
Часть I
Вступление в тему
В молодые годы многим из нас нет дела до нашего прошлого, до семейных легенд: мы влюбляемся, общаемся, строим жизнь и отношения, и всё это кажется куда более привлекательным и важным, нежели нечто уже отжившее, покинувшее свет. Но однажды что-то происходит, и мы начинаем всматриваться в пращуров, предков. Наступает момент, когда мы остро чувствуем: они, деды, знают ответы на самые мучительные наши вопросы, берегут нас и могут помочь, если сумеем попросить. Мы всматриваемся в бабушек и дедушек, в их фотографии. А они молчат.
– Дед, скажи хоть что-нибудь, поделись опытом, научи жизни, подскажи, как быть.
Улыбается. Взгляд его ускользает. Если долго всматриваться, приходит ощущение, что это он живой, а ты призрак, поэтому он тебя не видит и не слышит.
Можно убрать альбом с фотографиями или выйти из папки на ноутбуке, но это всегда ненадолго. Потому что пришло время всматриваться в минувшее.
А собственно, что мы хотим узнать? Нас волнует вечное, однажды превратившееся в громкое, но пустое слово, потом вдруг снова обретшее огромный вес. Откуда мы пришли и куда уходим, почему на свете столько кривды и как в ней не увязнуть, почему идут войны.
Если хорошенько подумать, главный вопрос к нашим дедам: как вы смогли построить нашу Русь? Ведь не сама собою она возникла, это вы её создали. Каждый, как муравей, носил свои былинки. И вот – Русь готова. Я тоже хочу с вами строить, могучие муравьи! Примите меня в вашу артель, вместе сподручнее!
Конечно, ответы на вопросы уже есть в учебниках истории. Но там лиц не разглядеть, голосов не услышать. А хочется беседовать с конкретными людьми, давшими тебе жизнь. Хочется общаться не со среднеарифметическими и среднестатистическими, а с твоими кровными родными.
И тогда человек идёт в архив. Сначала он просит о помощи специалистов. Затем выучивается разбираться в описях, заказах, правилах, почерках. И вскоре в стенах архива чувствует себя, как рыба в воде.
Если человека спросить, он внятно не объяснит, зачем ему всё это нужно – замнётся, стесняясь открыться, побоится показаться чудаком. Он уже одержим. Ему нужно, чтоб деды не молчали, не смотрели мимо. Ему хочется не быть для них привидением.
И что же исследователь находит в архиве? Имена, даты, буквы, цифры, небрежно и почти хаотично начертанные линии.
Потом, приходя домой, смотрит на прапрадеда. Вглядывается. Тот кажется, повёл бровью или моргнул. Или всё-таки показалось? Буквы, цифры, имена, даты. Даты, имена, небрежные линии…
Захар Прилепин – номер один
Захар Прилепин на сегодняшний день – писатель номер один в России и по продажам, и по популярности у читателей. Но писатель – понятие объёмное. Есть писатели, которых хлебом не корми, только дозволь «пощекотать» читателя. Один мастер «щекотать» сумеречную зону страха, другой – пробуждать плотские страсти. Есть мастера внезапностей. Они раздают сморгнувшим саечки за испуг. Кто-то в состоянии придумать такой затерянный мир, что у некоторых слабовольных натур пропадает интерес к реальной жизни. Для всех вышеперечисленных типов писателей читатель – лишь потребитель. А они, в свою очередь, производители. Это – индустрия, это – бизнес.
А есть писатели, чья цель – бороться. Они рассматривают окружающую действительность как арену схватки добра со злом, как поле битвы в войне за правду. Такие живут одновременно в нескольких эпохах, потому что их война идёт давно и никогда не заканчивается. Штурмуя вместе со Степаном Разиным Симбирскую крепость, зная исход той битвы, эти писатели всё равно рвут жилы, чтобы одержать важную невозможную победу. В середине ХIХ века они сидят в окопах Севастополя под ядрами и пулями врагов. В ХХ веке – воюют на полях сражений Гражданской и Отечественной, строят доменные печи и гидроэлектростанции. Для них время не линейно. Оно – карусель, неторопливо скользящая по долгому кругу. На карусели катятся одни и те же души, которые, переселяются во всё новые и новые тела, после того, как старые тела ветшают и гибнут. И так без конца. Такие писатели уже не вглядываются в дедов с мучительной безнадёгой, а разговаривают с ними. Деды делятся с ними опытом и знаниями. Деды рады, что то, что они долго и так тяжело строили, не погибло, не сгнило, не сгорело, что всё, что было создано, не пропало напрасно.
Такие писатели и в прежние времена исполняли свою задачу: доносить историческую правду в образах, способных пережить всех нас. Свершая это в поисках ответов на одни и те же, всегда актуальные исторические вопросы: кем, как и почему строится, пестуется и сохраняется здание нашей государственности.
Амбициозные планы
В какой-то момент я подумал: «Хорошо, я уже нашёл среди своих предков и их ближайших родственников одного участника революционных событий. А ещё я нашёл перепроданного крепостного, слободского казачьего атамана, богатого сельского землевладельца, покорителя крепости Азов, участников Бородинской битвы, медведицких казаков, солдата, бравшего Плевну, страдальца, похоронившего пятнадцать собственных младенцев и жену, но всё же вырастившего двоих выживших детей. Хорошо, я уже, хоть и не полностью, но удовлетворил свой интерес к личному прошлому. Теперь нужно попытаться быть полезным и интересным ещё кому-то, помимо себя».
И тут у меня появился дерзкий план.
«Эта книга будет не только о предках Захара Прилепина, – продолжал размышлять я, – но и о добром и славном городе, похожем на легендарный Китеж, только затопленном не водными потоками, а суетой и повседневностью, и ушедшем из-за этого в забвение. Она будет и о других похожих городах, городках и сёлах и о жителях, их населявших. Но всё же, в первую очередь, в книге речь пойдёт о предках Захара Прилепина, к которому я, к чему скрывать, отношусь с трепетом и великим уважением. Ведь можно же попробовать написать приквел к „Обители“, „Саньке“, „Туме“, „Патологиям“, к прилепинским „Есенину“ и „Шолохову“, к рассказам из книги „Грех“. Причём ко всему сразу один общий, хороший, большой, красивый приквел, предысторию. Захар уже два десятилетия создаёт свои прекрасные книги. Но он работает не один: материал для его книг собирали те самые кристаллики душ, которые стеклись по чьему-то высокому, не поддающемуся осмыслению, приказу, в его захарприлепинскую телесную оболочку. Невообразимо долго собирался писательский материал. Кристаллики те имели свои телесные оболочки, которые можно выявить через архивы, по крайней мере, за последние четыреста лет.
Слезай с печи, – подумал я, – вон они, смотри, калики перехожие пришли. Не за тобой ли?»
Всматриваясь в фотографии
Захар Прилепин любит рассматривать фотографии своих дедов и бабушек. Вижу, что он время от времени делится этим с подписчиками в социальных сетях. Прилепинский «„семейный иконостас“ – с фотоснимками, тысячу раз виденный» упомянут в романе «Санькя». Итак, дед писателя Семён Прилепин – лобастый, белобрысый, добродушный великан. Красавец. Вельми лепый. Бабушка Мария Вострикова – круглолица, ладна и ясноглаза. Дед Николай Нисифоров смотрит из прошлого победительно. Бабушка Елена, в девичестве Лавлинская, своей статью – будто удельная княжна. На семейных фотографиях все смотрят в объектив спокойно, с достоинством. На лицах нет следов суеты, злобливости, угнетённой услужливости, потаённых избыточных страстей. Это лица победителей и истинно свободных людей.
Неизменно вместе с фотографиями дедов Захар выкладывает изображение родителей. Душа у детей и живых родителей общая, живущая в разных сосудах, будто в разных комнатах одной квартиры. С покойным отцом душа единая – вся твоя. Родители – это самые главные предки. Они – связующее звено с ушедшей бесконечностью. Плохо, когда люди рано умирают, но всё-таки хорошо, если отец успевает научить своих детей тому, чему нужно и должно. Когда отец, будучи примерным семьянином, трагически гибнет, оставляя младенцев на руках вдовы (это как раз мой случай), есть вероятность того, что в сознании повзрослевших, метущихся, вечно ищущих, необученных отцом детей, зародится и разовьётся культ предков. Детей, которых отцы предали, очень тяжело заставить вглядываться в фотографии дедов. Многие из таких детей, повзрослев, живут здесь и сейчас, на всю катушку и в своё удовольствие. Они очень часто повторяют ошибки тех, кто, сам не зная для чего, произвёл их на свет. Это тоже вечная карусель, но другая, сумеречная. Она перемещает опустошённые сосуды – Иванов, не помнящих родства. У не помнящих родства никакого родства и нет. Ряды таких Иванов постоянно пополняются. В финале каждого из них ждёт обрыв, пропасть, тьма. Но каждый новый Иван не задумывается о тьме будущего, ему хорошо сейчас. Эта потусторонняя, теневая, зазеркальная карусель неотрывно связана с каруселью с живыми сосудами. С теневой на светлую сторону всегда есть возможность перебраться, если хватит воли.