Дух

Глава 9. Новый год

Декабрь уже заканчивался. А снега мы ещё не видели. Для меня, как для сибиряка, это было непривычным. За эти полтора месяца приехало много пацанов. Они были очень разными: спокойные и шебутные, разговорчивые и совсем тяжёлые для общения, сильные и слабые, и даже толстые и худые. Говоря армейским языком – разнокалиберные.

Мы стали привыкать к солдатской жизни, подшивать подворотнички, наводить порядок в расположении, выставляя в чёткую линию треуголки белых подушек, и застилали одеяла на кроватях по белой нитке; отбивать эти одеяла по углам, чтобы по краю кровати была чёткая линия угла, подстригать друг друга, ходить в общую баню. Привыкали к тому, чтобы строгать штык-ножом хозяйственное мыло в ведро с водой, а потом взбить в этом ведре пену и раскидывать её по полу. А другие потом будут удалять этой пеной следы в виде чёрных полос на линолеуме пола, оставленные подошвами кирзовых сапог.

Часть ребят уже отправили в Хабаровск на обучение в сержантскую школу. Меня моё место устраивало, поэтому я не напрашивался в сержанты, а Деда и подавно устраивало, что не надо подыскивать нового каптёра.

Моя каптёрка продолжала наполняться бытовухой, Минхо частенько заходил ко мне, мы валялись с ним на кроватях: я на своей, он на дедовской, не беспокоясь ни о каких линиях на одеялах и треуголках подушек. Он рассказывал мне о своей крутой жизни на гражданке, как они занимались бизнесом, продавая компьютеры и бытовую технику. И звал меня с собой, чтобы потом, после армии, вместе зарабатывать большие деньги, кататься по заграницам и заниматься спортом.

Так, тихим сапом, подобрался Новый год. Мы собрали всё, что можно было бы использовать в качестве украшений на празднике, соорудили в центре расположения что-то наподобие ёлки. А Дед разрешил нам немного подурачиться. Парни с Дагестана притащили с душевой пару железных тазиков и вёдра. И за неимением музыкальных инструментов они использовали их как барабаны и бубны. Другие же их земляки в организованном нами круге стали танцевать лезгинку. Это было непередаваемое ощущение праздника. Вокруг летали конфетти из мелко разорванных нами бумажек. Парнишка-аварец, который играл на тазу как на бубне, часто приходил ко мне поболтать, показывал мне свои рисунки. Творчество ребят, то, с какими способностями в армию приходят люди, – та ещё тема. Правда, рисунки этого аварца были больше похожи на детские. Как-то он принёс рисунок коня и подписал его «Кон»; я поправил его, сказав, что не хватает мягкого знака. На что он мне ответил:

– Харашо! Давай нарисуем этот знак! Только как я его мягким сделаю?! – и засмеялся.

В следующий раз он показал мне рисунок молоковоза, обычный грузовичок с цистерной. Правда, надпись была не совсем обычной. На цистерне было написано «МАЛАКА». Я опять обратил его внимание на то, что должно быть написано «МОЛОКО», на что он сказал мне с совершенно серьёзным лицом:

– Э-э-э, дарагой, мы же пьём малака, мама мне всегда наливала малака, так зачем на мащине писать «молоко», я не понимаю? Я не понимаю ваш русский язык.

– Хорошо, дорогой, оставь так, – успокоил я его. – Этот русский такой же мой, как и твой, – лишь заметил я.

В первый январский день, когда мы вышли на построение, чтобы двинуться на обед в столовую, мы были удивлены внезапно выпавшему снегу. До сих пор его не было. А сейчас на чистом небе ярко светило солнце, а на асфальте плаца лежало около двух-трёх сантиметров снега. Но долго наслаждаться снегом не получилось, тем более поиграть в снежки. Чёткие команды, чеканный шаг, и мы, пройдя по свежевыпавшему снегу, уже внутри столовой за столами. Там был праздничный обед. На тарелках были разложены яблоки и апельсины. Отдельно маленькими кусочками была разложена красная рыба. Обед длился чуть дольше, чем обычно, но не слишком долго. Мы вышли на улицу, а снега уже практически не было. Лишь небольшие заснеженные островки. На его месте теперь были лишь лужи. Первый день года показался мне в тот момент первым днём весны.

Буквально на следующий день после встречи Нового года нам объявили, что курс молодого бойца заканчивается и нас теперь перераспределят по ротам нашей части по всему Приморскому краю. Кого-то, в том числе и сержантов, уже начали увозить в другие роты. Пашка-дохлый в одной из первых партий ушуршал на зону, стоять на вышке, уж сильно любил мутить и часто попадался. Виталя уехал вслед за ним. И никто не знал, кого и куда отправят. Но все точно знали, что большинство поедут на зоны, охранять спецконтингент, проще говоря – заключённых на зонах.

Но в каждом теплилась надежда, что ему повезёт и он попадёт в тот маленький процент, который заберут в сам город Владивосток. Мы слышали, что там базируются две роты – 1-я и 2-я, – в которых солдаты не стоят на вышках, а выполняют какие-то другие задачи. А какие, мы не знали.

Глава 10. В часть

С начала января к нам стали приезжать офицеры и начали увозить небольшими партиями некоторых солдат на новые места службы. До меня очередь пришла на четвёртое число.

Нам поступило распоряжение на сбор. Необходимо было собрать все свои личные вещи, все комплекты выданной формы, хозяйственные принадлежности, «мыльно-рыльные» предметы личной гигиены.

Это была заключительная партия, мы уезжали последними с Большого Камня. Нас было немного, человек двадцать. Тот самый ПАЗик – «колобок» – забрал нас и повёз обратно во Владик, то есть в часть во Владивостоке.

– Малыш, как думаешь, куда нас?

– Не знаю, Минхо, лишь бы вместе, – ответил я другу.

Мы заехали в город. Он действительно был очень красив, дома словно рассыпались из старинных книжек. На улицах было очень много людей, кругом сновали иномарки. И практически у всех автомобилей рули были с правой стороны. Даже странно, как они ими управляли? Также на улицах было очень много матросов.

Наш автобус стал приближаться к большому четырёхэтажному зданию, огороженному высоким кирпичным забором, но колючки поверху не было. Мы подъехали к воротам, на которых ничего не было написано. Не было даже звёзд, как обычно показывают в военных фильмах. Справа от ворот находилось помещение, как я понял, это был КПП (контрольно-пропускной пункт). Значит, мы приехали на место. Автобус проехал через ворота, остановился у здания, и мы вышли из него.

– В две шеренги становись, – скомандовал привезший нас офицер. – Равняйсь! Смирно! Вольно! Сейчас согласно спискам сержанты проводят бойцов в указанные подразделения. Там командирам доложить о прибытии и ждать дальнейших распоряжений. Выполняйте!

Сержант Сидоров вышел перед строем, он до сих пор оставался с нами, назвал фамилии и приказал выйти из строя, то есть сделать шаг вперёд относительно основного строя. Моя фамилия прозвучала, а Минхо нет.

– Напра-а-а-во! За мной шаго-о-о-ом марш!

И мы пошагали за нашим сержантом, прошли первый подъезд, второй и стали подниматься на крыльцо третьего подъезда. Открылись двери второго этажа, и мы всем строем проследовали внутрь. Раздался громкий голос дневального:

– Дежурный по роте, на выход!

– В одну шеренгу становись, – дал команду наш сержант.

К нам подошёл местный сержант, со штык-ножом на поясе, покручивающий связкой ключей на тренчике (как у каптёрщика Ары с 17-й роты). Но почему здесь каптёрщики со штык-ножами, мне было непонятно.

– Кто такие? Где доклад? – оглядывая нас, спросил он.

Наш сержант повернулся в его сторону, сделал два строевых шага и произвёл доклад.

– Отделение с курса молодого бойца для прохождения дальнейшей службы прибыло, командир отделения сержант Сидоров! – отчеканил он.

Откуда-то справа послышался голос с акцентом:

– Духи, вешайтесь…

Странная фраза, но ничего хорошего она не обещала. Ещё со спортзала нас учили, что у бойца должны быть холодная голова, храброе сердце и крепкий дух. Почему сейчас это слово прозвучало в отношении салаг на мандраже, было непонятно.

Мы стояли прямо у выхода, слева за нами вдоль стены в строгом порядке висели шинели с заправленными полами за специальные панели. Чуть далее виднелась дверь, по звукам было понятно, что там умывальники и туалеты. Дальше за стройным рядом заправленных шинелей в проёме открытой двери за перегородкой, как в магазине, стоял солдат. Он был без головного убора, в распахнутом наполовину кителе с белоснежной подшивой, на которую, возможно, была использована четверть простыни, настолько она была широкой и высокой. Далее взгляд упирался в спортивную перекладину – турник с растяжками из металлических тросов, под которым был деревянный помост. На этом помосте очень аккуратно соседствовали гири, гантели, скамейка со штангой и блины от этой штанги. И тут же рядом еле приметная дверь, на табличке которой было написано «Командир батальона». Правее от неё, почти напротив нашего строя, ещё одна дверь, которая вдруг резко отворилась, и я не успел прочитать, что было на табличке. Оттуда быстрым шагом выскочил офицер в звании капитана и резко выкрикнул:

– Я не понял, Ожаров! Это ты самый умный, стариком уже стал?

Сержант с ключами вытянулся как струна по стойке «смирно».

– Никак нет, тащ капитан, это не я, – ответил голос.

– Придурки, – пробормотал капитан, потирая в ладонях свои тонкие пальцы.

Он был стройным, статным молодым человеком лет тридцати с аккуратно зализанной стрижкой и зачёсанной влево чёлкой. Глаза его были небольшие и впалые, с небольшими тёмными кругами, что придавало сходство с мышиными; нос острый и слегка вытянутый; очень тонкие губы. Шаг его замедлился, и, не обращая внимания на снующих слева от него по расположению солдат, он стал огладывать вновь прибывшее пополнение. Судя по выражению его лица, особой радости там не было.

Справа от нашего строя находилось похожее расположение, как было у нас в учебке. Только выглядело всё намного уютнее, справа и слева располагались двухъярусные кровати, на дальней стене по центру на стене висел телевизор, а под ним с двух сторон стояли на полках два аквариума. Справа от нас также было какое-то помещение, но разглядеть можно было только железную решётчатую дверь с большим навесным замком.

– Сарданян, ко мне! – скомандовал капитан.

Стоявший слева от нас солдат с выдающейся подшивкой вышел из своего «магазина» и, на ходу застёгиваясь, встал перед строем. На его груди справа красовались три значка: два за классность и один за спортивный разряд. К моему удивлению, на ногах у него вместо сапог были тапочки на босу ногу.

– Сарданян, примешь имущество личного состава как положено. Выдашь то, что необходимо. Никого не обижать, смотри у меня, – с этими словами он обратно ушёл в свой кабинет, закрыв за собой дверь. На ней висела табличка «Канцелярия».

– Есть, товарищ капитан, сделаем в лучшем виде.

Теперь я понял, кто это и откуда вышел. Это был местный каптёрщик, так сказать, коллега.

– Ну, душары, выгружаем своё барахло из вещевых мешков перед собой и аккуратно складываем.

Та-а-ак, такой поворот мне совсем не нравился. В моей котомочке лежали вещи, которые я совсем не готов был кому-либо показывать. Во-первых, там лежал нож-тесак, который мне принесли сержанты. Их периодически привлекали для шмона камер и рабочих мест заключённых в 17-й роте. И то, что они там находили, они тайком выносили с собой. Ну и мне подгоняли кое-что. Я не боялся, что изымут фоторамки, блокноты и картины, изготовленные на срезах стволов деревьев с использованием разноцветных камней, кроме одной небольшой поделки. Это была аккуратная дощечка размером примерно 10х15 сантиметров с изображением мастера восточных единоборств Брюса Ли и его подписью под слоем лака. Во-вторых, за двадцать штук боевых патронов от автомата Калашникова, завёрнутых в кусок простыни, можно было огрести по полной. Что же делать? Я оглянулся, и мой взгляд упёрся в стену из шинелей за моей спиной. Мне удалось незаметно положить свёрток с патронами в ближайший карман висящей за мной шинели. Потом, думаю, разберусь.

Выложив всё своё имущество, я постелил свой вещмешок и аккуратно разложил на нём тёплое бельё, запасные тёплые байковые портянки, тапочки, «мыльно-рыльные» принадлежности, куда входило небольшое полотенце, зубная щётка, паста, станок для бритья, помазок и чашка для взбития пены. Рядом положил стопкой и «добычу кустарного производства» от сидельцев.

У подошедшего ко мне Сарданяна сначала округлились глаза, потом он правой ногой начал шевелить мои вещи. Присел и взял в руку лямку моего вещмешка. Я знал, почему он это делает: мой вещмешок был не стандартный солдатский, а для дальних переходов. У него были широкие лямки, а посередине их были дополнительные крепления для того, чтобы стягивать основные лямки к груди. Таким образом, мешок не давил на плечи и не болтался на пояснице при беге. Такой мешок так-то невозможно было достать в учебке, а у меня он был. Дальше его взгляд упал на тапочки. Что же в них привлекло его внимание? А то, что они были чёрного цвета! 99,9% всех тапочек в подразделениях имеют светло-коричневый цвет и с твёрдыми лямками. По форме мои были точно такие же, но чёрные и немного мягче. Дальше был нож, лежащий на краю вещмешка и прикрытый стопкой нательного белья. Это было произведением искусства! Сложно сказать, как сержант смог вынести его из зоны, но он это сделал и, понимая, что в своей тумбочке он хранить его не сможет, отдал его мне. В этом плане у меня возможностей припрятать его было проще. Так вот, это был очень красивый нож, сделанный одним из умельцев-заключённых. Его наборная разноцветная рукоять в тёмных тонах немного торчала из-под запасного нижнего белья, не оголяя лезвия; её оголовник был выполнен из латуни и сильно начищен, тем самым давая сильный отблеск от ламп освещения. Сарданян стал тихо приподнимать рубаху, прикрывающую нож. Перед ним обнажалось лезвие ножа: длинное, широкое и слегка подвёрнутое по оси. С каждым сантиметром сдвинутой рубахи нож вызывал восхищение и сверкал ещё сильнее. Лет с четырнадцати отец брал меня с собой как помощника на забой скота в посёлке, да и сами мы всегда разводили свой скот. При разведении курочек, коз, овечек, прочей птицы и крупной рогатой скотины на своём хозяйстве рано или поздно придёт момент, когда их надо будет забивать на мясо. На Руси всегда держали скотину, которую потом съедали, и вопрос о забое даже не стоял. Детей с детства учили правильно убивать, чтобы животное не мучилось, а в мясе не оставалось много крови – так оно всегда оставалось чистым, – и другим специфическим правилам. И у каждого забойщика есть свои специальные ножи для забоя и разделки туш, которые они практически никому не доверяют. Так вот, этот нож с его особой формой лезвия очень нравился мне именно в этом плане.

– Значит, не туфту про тебя тут гнали, вот ты какой. Хотя… меня радует, что был толковым каптёрой, не чушок какой-то, – медленно проговорил он.

Как обычно, я был последним в строю, и на осмотре вещей тоже всё закончилось на мне. Наш новый каптёрщик встал, дал команду «в охапку свой шмурдяк, налево, за мной» и двинулся в сторону своих закромов. Мы беспрекословно подчинились его команде, несмотря на то что его погоны не были отягощены лычками, и медленно побрели в сторону каптёрки, даже наш сержант подчинился его команде.

Я не знаю, кто и что мог рассказать обо мне, но понял, что скрывать здесь что-то бесполезно и бессмысленно. Нужно будет – всё узнают, как на зоне. Далее он сказал нам, чтобы мы поочерёдно, не создавая толкучки, проходили в его каптёрку и развешали свою парадную форму. И когда я развернул и повесил на плечики свою парадку, то смог удивить его ещё раз. На учебке я выбирал её из десятков комплектов, которые прошли через мои руки. Она была сшита немного по другому фасону: не заужена по талии, а прямая, лацканы пиджака были чуть шире, и петлицы с металлической окантовкой сразу смотрелись по-другому. Брюки костюма также не были заужены и гармонично смотрелись с кителем.

– Эх, был бы размерчик побольше, себе бы забрал, – услышал я недвусмысленную фразу. – Ну чё, кайфово было каптёрой быть? – спросил он меня.

Я не готов был к разговору со старослужащим и не знал, как отвечать. Но что-то говорить было нужно. Потому что молчунов, тихушников и робких в армии недолюбливают. Это я уже знал. Поэтому просто ответил:

– Нормально.

– Ладно, вали, потом побазарим.

Сдав свои вещи, мы робко толпились под турником, как слепые котята, не зная, что делать дальше. Мимо нас проходили здоровые мужики в солдатской форме с серьёзными лицами разных национальностей, в разных званиях, кто-то в кителе, кто-то без кителя. Но меня поражало то, что дохликов среди них почти не было, разве пара-тройка человек невысокого роста, но не дохлики. Много было представителей из Средней Азии: киргизы, казахи и узбеки – они даже составляли большую часть. Остальная часть была из русских, кавказцев, якутов и двух казанских татар, которые практически не отличались от русских.