Украина. Небо
- -
- 100%
- +
— Они просто делали своё дело. Работали и жили. И не ввязываясь в геополитические авантюры!
— Да ты что?! Они — ограбили половину планеты, Африку, Азию, Латинскую Америку. Как в форме прямых колониальных захватов, так и навязывая неравноправные торговые договора, меняя режимы по своему усмотрению, финансируя бунты и цветные революции, обрекая население зависимых стран гражданские войны или, как минимум, на голод и нищету!
Оба замолчали. Сидя вдвоём в пустом буфете и слушая, как гудит вентиляция.
— Это… меня не касается, — наконец, прошептала Анна. — Меня волнует только одно. Вы меня использовали. Меня, инвалида, калеку. И вы спланировали это. С самого начала.
— Спланировали, — тихо признал Алексей. — Да, так и есть. И что с того?
Она подняла голову и посмотрела на собеседника невидящими глазами. Зелёный силуэт казался сейчас чуждым, почти враждебным.
— Я тебе даже больше скажу, — добавил Шевченко, видя что Анна не отвечает. — Верещагин искал такую как ты полгода. Ему нужен был человек без рук, без ног и без глаз. Потому что только такой человек был способен стать идеальным оператором для системы. Собственные руки-ноги создают сильный шум в моторной коре. Можно хорошо управлять либо собственными руками-ногами, либо нейро-протезами, которые мозг воспринимает как новые конечности. Потом отключаем нейро-протезы — и мозг воспринимает в качестве новых конечностей дроны. БПЛА!
Алексей помолчал.
— То же самое и с глазами, — продолжил он. — Невозможно обучить системе пиксельного зрения реально зрячего человека. Сигналы от «живых глаз» и сигналы от «электронного глаза», от импланта «Эльга» можно скоррелировать. Но корреляция так же создаёт шум. Ведь помимо пяти тысяч двадцати четырёх сингалов от импланта, в зрительную кору поступают и сигналы от обычных человеческих глаз. И этих сигналов гораздо больше. Всё это сбивает паттерны, сбивает восприятие. Понимаешь? У полностью ослепшего человека, не с плохим зрением, а вообще — с удалённым зрительным нервом, такого конфликта нет. Нам нужна была чистая доска!
— Чистая доска, — повторила Анна. — Да вы просто подонки.
Алексей шумно втянул носом воздух. Потом столь же гулко выдохнул.
— Подонки придумали ещё кое-что, — голос Алексея стал совсем тихим, — Подписав контракт, ты не можешь от нас сбежать. Ведь у тебя нет ног. Ты не можешь предать нас. Ведь без нас — ты просто обрубок мяса. Мы нужны тебе, чтобы почистить зубы и даже чтобы самой сходить в туалет. Мы нужны тебе, чтобы ты могла видеть — лицо своей матери. Ты привязана к нам лучше, чем можно приковать цепями в каторжном бараке. Причём привязана — навсегда. Такова гарантия твоей лояльности. Цинично. Жёстко. А может быть — ты права — даже подло. Но так и есть!
— И зачем ты мне всё это говоришь? — сипло выдавила из себя Анна.
— Затем, что мы с Верещагиным такие же, как и ты. Мы тоже — прикованы к этому месту. К этой работе. К этой системе. К этому проекту. Крепче, чем цепями.
— Издеваешься?! — Анна посмотрела на него с ненавистью. — У тебя есть руки и ноги, сволочуга!
— У меня есть долг.
Анна расхохоталась.
— Надеюсь, ты не про денежный долг, придурок? Что ещё за грёбаный долг? Долг перед страной?
— Ты забыла добавить своё любимое: перед «этой» страной. Но нет. Долг перед людьми.
— Ага! То есть, видимо, долг передо мной тоже? Я ведь человек? Долг перед девочкой-калекой, которую вы обманом сделали своим подопытным кроликом!
— Мы сделали тебя тем, кто способен всё это остановить. Мессией. Надеждой. Новой религией если хочешь.
— Мессией?! Оператора дронов, способного управлять реактивными БПЛА? Ты ничего не перепутал?! Вы все тут больные что ли?! Скажи мне что ты куришь, и я скажу тебе, кто ты! Вы с Верещагиным оба — долбанные нарики, вот что я скажу! Надеждой? Новой религией? Да ведь я для вас просто расходный материал, как и все прочие операторы БПЛА по обе стороны этого долбанного конфликта! Верхушка пилит бабло, а идиоты на земле умирают! Вот и вся правда! Я просто — расходник! Как презерватив!
Анна подняла голову. В голосе звучала злость.
— И… боже, как вы все красиво поёте! Что вы с Верещагиным, что эти трещотки из телевизора, что промывают головы пропагандой! Вы все — научились высокопарно трындеть! Но суть то проста — и её не скроешь! Что ты там давеча намедни втирал мне про среднюю школу? Так вот, население в Гардарике и в Окраине — может и наивное. Но образованное, причём тотально, благодаря именно той самой хвалёной — или заплёванной — совковой общеобразовательной школе! А значит — население у нас в своём подавляющем большинстве, далеко-далеко не глупое. Бесправное, запинаное чиновниками под плинтус — но не глупое! И какая бы не лилась пропаганда из телевизора в уши — люди могут отличить правду от лжи!
— И в чём же состоит моя ложь?
— В том что вы просто ищете себе очередного солдата. Который будет для вас стрелять!
Алексей помолчал.
— Знаешь, а ведь ты права, — произнёс он совершенно спокойно после некоторой паузы. — Мы с Верещагиным, действительно, просто ищем себе солдата. Но правда заключается ещё кое в чём. Ты единственная кто может стать этим солдатом. И других кандидатов — у нас нет. И ещё… Ты наша рабыня. Собственность. Контракт подписанный тобой не рушим. Мы действительно можем сделать с тобой всё, что хотим. Прямо сейчас укатить в операционную и вставить тебе в мозг ещё сотню имплантов. И никто — никто! — не посмеет нам не только помешать или реагировать на твои крики, жалобы, иски. Но даже не посмеет у нас спросить, что мы с тобой делаем. Потому что идёт война. А мы — военный концерн. Однако… всё это фикция в самом деле. Верещагиным давно принято решение, что в случае отказа — ты будешь свободна. Никто не отнимет у тебя протезы рук или ног. Никто не отнимет у тебя глаза-камеры. Дофаминовый экстрактор удалим, конечно. Он дорогой и раз он тебе не нужен, то пригодиться кому-то другому. Вот и всё... Так что твоё рабство и твоя зависимость от нас весьма условны. И ты можешь катиться от нас на все четыре стороны, если захочешь. И если у тебя хватит на это — совести!
Теперь уже помолчала Анна.
— И тогда к чему была вся эта грёбаная бравада про мою абсолютную зависимость от вас? — спросила Анна. — Чтобы финальный жест добрых дяденек-меценатов был роскошней и шире?
— Чтобы ты осталась с нами, Анна. Ты — наш единственный кандидат. Единственная, кто может управлять системой. Без тебя весь комплекс, созданный нами, — просто груда железа. А с тобой — Священный Грааль, способный всех нас спасти. Сохранить жизни. Тысячи жизней. И даже, наверное, сотни тысяч. Ты понимаешь? У нас нет другого слепого тетраампутанта. Всем остальным — глаза и конечности придётся осознанно удалять. Более того, за всё время экспериментов, у нас не было никого, кто оказался бы настолько совместим с системой. Если ты откажешься — проект будет остановлен минимум на несколько месяцев. А может быть лет. И потом… помнишь я вспоминал про благодарность? Мы помогли тебе. Помоги же и нам. Не нам с Верещагиным. А тем, кто умирает сейчас в окопах. С обоих сторон конфликта. Ведь всё это — надо кому-то остановить!
Анна подняла верхние протезы. Посмотрела на тонкие, явно «женские» металлические пальцы. И прикрыла лицо ладонями.
— И всё-таки ты сволочь, Шевченко. Пирожки, компот, разговор по душам. Ты ведь учёный, ты ведь просчитал всё это, да?
Алексей смотрел, не отводя от неё взгляда.
— Наверное, — сказал он. — Наверное, просчитал. Но я не буду просить у тебя прощения за наш прагматичный подход. И не потому что ставки велики и те, кто делает дело уровня нашего проекта — находятся вообще вне зоны оценок или осуждения. Вне зоны закона и даже вне зоны совести. Просто… извинения ничего не изменят. Но я хочу, чтобы ты знала: я тебе не враг. Я — друг. Или во всяком случае тот, кто будет рядом. Всё время. Что бы с тобой ни случилось. До конца.
— Уйди, — прошептала Анна, не отрывая стальных ладоней от лица. — Пожалуйста, уйди, Шевченко.
Он медленно поднялся. Сделал шаг назад, другой.
— Анна…
— Уйди, Алексей. Я не хочу тебя видеть. Не хочу слышать. Не хочу знать, что ты рядом. Мне нужна пауза. — она открыла лицо и изобразила протезами перекрестье, стукнув запястьем о запястье. — Просто, оставь меня сейчас одну.
Он постоял секунду, потом развернулся и пошёл к выходу, бросил через плечо:
— В конце коридора кабинет. Я буду там.
— Да, хорошо.
— И вот ещё что… Анюта, — он резко обернулся. — Не стоит это воспринимать вот так. Это не трагедия. Да и ты не актриса драмы.
— О, неужели? А как же стоит это воспринимать?
— Не так.
Алексей со злостью толкнул дверь и уже собрался переступить порог, однако в это мгновение у него в кармане зазвонил мобильник.
Звук показался настолько неожиданным и чужим, что Анна вздрогнула от испуга.
Шевченко остановился, достал телефон, посмотрел. Потом всё же вышел, прикрыв за спиной дверь.
Пауза. Голос. Отрывистый, жёсткий, совсем не похожий на того парня, который только что угощал её пирожками. Приглушённо:
— Слушаю.
Снова пауза. Длинная и тягучая. Анна невольно затаила дыхание.
— Понял. Когда?
Секунда. Другая.
— Две тысячи пятьсот? Вполне объяснимо. Даже расчётно. — Голос Алексея был пустым, как пространство в бездне.
Анна почувствовала, как в груди что-то оборвалось.
— Да-да, я понял. Конечно. Во сколько? Ясно.
Шевченко нажал отбой.
В коридоре вновь стало тихо. Анна слышала только, как Алексей стоит там, за дверью, словно в нерешительности. Потом шаги обратно — медленные, тяжёлые. Дверь отворилась.
Лицо Алексея было серым — даже в пиксельном мире Анна видела, как изменились контуры, как напряглись скулы, как сжались губы. Он смотрел на неё, но не видел. Он видел что-то другое.
— Что случилось? — спросила Анна. Голос был ровным, но она чувствовала, как подрагивают пальцы протезов.
Шевченко подошёл к столу, сел.
— Час назад, — абсолютно спокойно сказал он. — Альбионский рой БПЛА «Тентакль» накрыл позиции 35-й армии. Командный пункт. Два дивизиона ПВО. Склад боеприпасов. Две тысячи пятьсот человек. За четыре минуты. И это — только двухсотыми.
Анна молчала, не знала что сказать. Алексей посмотрел на неё в упор. В его взгляде было что-то, чего она раньше не видела. Не жалость. Не угроза. Неотвратимость.
— Ровно через час нас с тобой ждут в Одинцово-10. А ближе к завтрашнему утру, вероятно, — мы вылетаем на ЛБС.
— Чего? — Анна очнулась. — Одинцово-10? А что такое Одинцово-10? Нет, ты серьёзно? Опять какой-то трэш! Да мы ведь с тобой тренили в симуляции всего один день! Как вообще можно выпускать оператора в поле управлять всем этим… всей этой оравой без долгой подготовки? И потом, разве я согласилась? Нет! А вы с Верещагиным просто конченные, как и всё ваше руководство! Мало того, что обманом заставили меня подписать контракт, так ещё и… Нет-нет, Лёша, это просто безумие! Даже сама мысль о том, что без длительной отработки навыков я смогу... чем-то там управлять… Да ещё и в реале, а не в симуляции, это просто бредовый бред!
— Согласен, Ань, — не стал спорить Шевченко. — Я прекрасно тебя понимаю. И ты во всем права, по всем пунктам, без длительной подготовки будет крайне сложно. Однако… времени уже нет. Судя по всему, мы слишком затянули с запуском проекта и… опоздали. Впрочем, как и всегда. Ты сама такого не замечала раньше? На серьёзное дело — никогда не хватает времени. Что бы человек не задумал — он всегда опаздывает. Как и целое государство. Как и целая нация. Как целый народ. Несвоевременность, вероятно, вообще черта объективной реальности. Всё что происходит — происходит всегда, когда ты не готов. А значит…
— О, боже, Шевченко! Мало того, что ты негодяй, обманывающий безногих девушек, так ты ещё и философ!
— Кто бы я ни был, сейчас ты едешь со мной в ЗАТО ПГТ «Власиха». Оно же — Одинцово-10, Штаб-квартира РВСН ВС Гардарики. Игры кончились, Аня. Симуляций больше не будет. Как и наших с тобой душещипательных бесед по поводу любви к Родине и её корреляции с севиче из осьминога на Патриках.
— А что же будет? — с вызовом бросила Анна.
Он посмотрел на неё с каким-то даже презрением.
— Ты что идиотка, Аннушка? Завтра — будет война.
УСЗ 14. Снег
Китежская область (Подкитежье).
Закрытое административно-территориальное образование Одинцово-10.
Посёлок городского типа «Власиха».
Штаб-квартира РВСН.
15 марта 2026 года, 23:00.
Ночь. За окном падал мокрый снег. Март в Китеж-граде всегда паршивый — то дождь, то снег, то серое, бесконечное небо, от которого хочется залезть под одеяло и не вылезать до мая. Анна смотрела в это окно и думала, что за шесть лет, прошедших с того дня, когда она впервые приехала сюда из Екатеринослава, она так и не привыкла к отвратительной китежской погоде. Екатеринослав был другим. Там даже снег падал как-то иначе — теплее, уютнее, мягче.
Она сидела в своём «продвинутом» инвалидном кресле у длинного стола для совещаний. Чёрная водолазка, серая кофта, длинные джинсы. Верхние протезы — в перчатках. Нижние — в кроссовках. На глазах — тёмные очки. Можно было даже подумать, что она просто инвалид. Обычный инвалид с больными ногами. Но всё же с ногами. И не слепой.
Анна потрогала голову. За несколько дней, минувших после операции, её короткие светлые волосы уже успели показаться из-под кожи. Как отрастут — можно будет сделать себе причёску. Выглядеть как человек. Как женщина. Да и с латексными протезами Верещагин вроде обещал подсуетиться. Тогда можно будет ходить по улице без перчаток. Тоже — как человек. Через месяц будет двадцать пять. Да уж, хмыкнула Анна, интересный выдался год. Уже почти четыре месяца этого года она не может понять, стоит ли вообще открывать глаза по утрам.
Напротив неё, за столом, сидел совершенно незнакомый мужчина. Подполковник Мирзазаде. Шамиль Руматович. Во всяком случае, так представился. Пятьдесят два года. Седая щётка волос, тяжёлый, волевой подбородок, глаза властного, уверенного в себе человека. Гражданский пиджак. Убогенький. Марк бы такой позор под дулом пистолета не натянул. Полный отстой. Синтетика. Да и пошит небось в Белораше. Из «знаков различия» — только маленькая красная розетка с серебряным крестом и рельефными лучами на левом лацкане эдакой дешёвки. Серебряный крест с гербом... Анна задумалась. Орден Мужества? Она не сильно в подобных вещах разбиралась, но серебряный крест из ТВ-новостей трудно было не узнать. Выходит, Шамиль Руматович реально, типа «фронтовик»? Только не ВОВский, а более поздний? Афган, Чечня? Хотя, какая Чечня, но же явно кавказец и мусульманин. С другой стороны, не все кавказцы — чеченцы и мусульмане. Или все? Анна мотнула головой. Не разбиралась раньше — не надо и начинать. Короче, боевой дяденька. Да и Бог ему в помощь.
Рядом с Анной, чуть позади, на отдельном стуле примостился Лёшка Шевченко. Предатель и сволочь. Кормит девушек пирожками в буфетах из девяностых, простите, из восьмидесятых. А перед этим без спроса вшивает им в башку маленькие компьютеры, простите, импланты. «Эльги», «Эдди», «Ритмы» и далее по списку. Ведь объективно — чёрт знает что они ещё ей без спросу вставили в мозг? На операционном столе под наркозом особо не посмотришь. Особенно под череп.
Сволочуга, Лёша. Все сволочуги. И Шевченко, и Верещагин. Да и этот, Шамиль Басаевич, простите, Руматович, тот ещё фрукт небось. Интересно, что скажет? Впрочем, не очень интересно, что скажет — и так понятно. Пахнет за километр превращением контракта на испытание имплантов в обычный такой контракт с Министерством обороны Федерации Гардарика. Мол, у вас товар, а у нас купец. Мы вам — баблишко, а вы нам — человеческие бошечки. Впрочем, могут и без баблишка обойтись. Баблишко-то уже уплачено. Вон протезы, камера вместо глаз. Барахло это дорогого стоит. Вот и отрабатывайте теперь, Анна Игоревна, отрабатывайте. Не ртом и не задницей, конечно, а… мозгом. В смысле — не умом, не интеллектом, а мозгом. В прямом смысле — физиологическим органом. Куском мяса. Куда можно вставить нейроимпланты. Ну пипец, Анна Игоревна попала…
— Анна Игоревна, — как будто почувствовав её мысли, начал Мирзазаде. Голос у него был низкий, прокуренный, но спокойный, даже приятный. Как, кстати, у многих пожилых кавказцев. — Вы знаете, зачем вы здесь. Сводки вам передали?
Она не ответила. Просто отвернулась и тоскливо посмотрела в окно и в ночь на мокрый, бесконечный снег.
— Четыре часа назад, — продолжал подполковник, — подразделение Збройных сил Малогардарики, оснащённое альбионским комплексом «Тентакль» — ох любят англо-саксы названия из поп-культуры для умственно отсталых — нанесло удар по позициям 35-й общевойсковой армии в районе Пахмута и Басова Яра. Как они уже это пафосно окрестили в СМИ — «Пахмут 2.0.». Результат: уничтожен командный пункт, два дивизиона ПВО, полевой склад боеприпасов. Ну, о потерях вы уже знаете. Противник продвинулся в глубину нашей обороны почти на сорок километров. Потери личного состава Армии Гардарики — более двух тысяч пятисот человек. За десять минут.
Анна глубоко вдохнула. Снег за окном всё падал — густой, равнодушный, бесконечный.
— Да, я читала сводки, — выдавила она наконец. Голос был ровным, без интонаций. — Пору часов назад мне их почему-то принесли прямо в палату. Прямо перед выездом к вам. Видимо потому что ровно за сутки до этого я снова научилась читать. Новыми глазами. Какое совпадение! Что же до содержания этих сводок… Две с половиной тысячи человек это ужасно, просто кошмарно, но… при чём тут я? Дроны убивают людей на этой проклятой войне каждый день. Слышать об этом в новостях или узнавать из первых уст от знакомых, уже стало настолько обыденным что…
— Обыденным… — повторил Мирзазаде. — Обыденная работа дронов… Анна Игоревна, мне сообщили что по профессии вы программист. Специалист по кодировкам и сетям. Вы понимаете, что такое управлять сложной компьютерной системой? Ладно, проще: скажите, сколько операторов нужно, чтобы удалённо управлять роем из двух тысяч беспилотников?
Анна пожала плечами.
— Ну… наверное, тоже две тысячи. Или четыре тысячи, если расчёт на каждый беспилотник считать за два человека… Я не разбираюсь в БПЛА, но думаю, что зависит от типа.
— Ни одного, — сказал подполковник. — «Тентаклем» управляет ИИ. А искусственный интеллект в момент операции контролирует один единственный человек. Точнее, один оператор. Лежит в капсуле, подключённой к нейроинтерфейсу, и его мозг напрямую связан с ИИ, который командует роем. Через имплант. Человек не управляет каждым дроном. Он контролирует искусственный интеллект. Может отменить команду, переключить приоритеты, принять решение, которое машина не может принять. Всё остальное — делает нейросеть.
Анна медленно повернула голову и посмотрела на подполковника. Впервые за весь разговор.
— Один человек в капсуле управляет роем дронов из двух тысяч БПЛА?
— Да.
Анна задумалась, потрогала мёртвой рукой живой подбородок. Очевидное было очевидным.
— Вы хотите иметь такого же? Единого оператора роя дронов?
Мирзазаде взгляда не отвёл.
— Нет, — произнёс он. — Дело в том, что у нас нет ИИ соответствующего уровня автономности, способного решать столь масштабную задачу, да ещё и в боевой обстановке, то есть в условиях активного противодействия РЭБ и систем ПВО. Да и подобная капсула у нас отсутствует. В общем, у нас просто нет технологии, чтобы управлять таким количеством БПЛА одновременно в условиях активного боестолкновения. Но проблема не в этом. Главное — у нас элементарно нет столько оснащённых чипами дронов. Изготовить один подобный дрон относительно несложно при нынешнем уровне развития компьютерных технологий, однако… Альбионский рой для каждого залпа использует от двух тысяч восьмисот до шести с половиной тысяч БПЛА, понимаете? Для каждого залпа. «Залпа Роя». Это от 15 до 30 миллионов долларов за залп — чисто в стоимости БК, то есть самих дронов, не считая сопутствующих расходов. А для полномасштабной войны нужно много залпов. А также содержание технического персонала, автотехники, баз, складов, логистики, производственных мощностей, обеспечение безопасности и секретности, в конце концов постоянные вложения в НИОКР. В общем, активное боевое применение «Тентакля» на линии боестолкновения — это миллиарды долларов в месяц. Каждый месяц.
Анна едва не рассмеялась.
— И… И что? — она помотала головой. — Я не понимаю. Вы хотите, чтобы я деньгами с вами поделилась? Да, у меня осталось на счетах пара миллионов. Рублей. Подбросить вам на секретный НИОКР?
Шамиль Руматович и Лёша переглянулись.
— Увы, — сказал подполковник, — дело тут даже не в миллиардах. При необходимости правительство Федерации Гардарика, я уверен, смогло бы изыскать эти средства. Просто это бессмысленно. Создание аналога Альбионского роя БПЛА на данный момент нам абсолютно недоступно. Причём вовсе не по финансовым соображениям, а по производственным. Наша промышленность просто не справится со штамповкой столь большого количества интеллектуальных дронов в приемлемые сроки. Даже если засыпать её деньгами. Только на разработку НИОКР и технологий поточных линий потребуются годы. Но даже если бы НИОКР, подобные их «Тентаклю», у нас уже были в наличии, наши заводы просто не смогли бы освоить столь массовое производство. У нас не хватает станков, не хватает людей. Не хватает инженеров. Увы, мы не Европа, производственные мощности у нас несколько другие. Особенно в части высоких технологий. Ведь рой — это не катапульты на пикапах и не маленькие вертолётики, как многие думают. И даже не термобарические боевые комплекты для этих вертолётиков — с этим бы наши промышленники как раз справились. Рой — это…
— Это бортовые ИИ, — перебила Анна. — На каждом БПЛА. Чипы. Микрокомпьютеры. Оптика. Высокие технологии. Да, я понимаю. Лёшенька уже меня немного просветил по дороге сюда. Главной проблемой ударных дронов является полевой РЭБ. Полевой РЭБ работает до высоты 600–1200 метров. Соответственно, чтобы дрон нашёл цель, необходимо либо оптоволокно, как в «Князе Вандале Новгородском», либо автономный ИИ в самом дроне, который ниже километра наводился бы на выбранную оператором цель сам. Вот только не понимаю, чем могу помочь именно я. Вы отвинтите мне ноги и руки и посадите внутрь большого дрона? Кстати, идея. Так-то я компактная. Могу поместиться в какой-нибудь «Шахед-3», если сильно уплотнюсь. А если вы ещё и сапогом сзади подпихнёте, так вообще…
— Ну… вы зря смеётесь. Даже такая нелепая идея рассматривалась. Вариант с оператором-камикадзе, идущим в машине-ретрансляторе с роем дронов впереди. Идея, между прочим, достаточно здравая. Хотя и самоубийственная для оператора и, главное, слабо реализуемая на практике, учитывая вес живого оператора и стоимость летательного аппарата с учётом кабины и систем жизнеобеспечения. Однако при стоимости роевых НИОКР в миллиарды долларов — в определённой степени оправданная.
— Всё-то у вас в деньгах измеряется… — вздохнула Анна. — Ладно, я устала. Я всё же инвалид. Типа, больной человек. Чего вы от меня хотите?
Мирзазаде тоже вздохнул в ответ — тяжело, устало, словно нёс на плечах груз, который давно уже перестал быть только его личным.
— Для начала я хочу, чтобы вы просто выслушали меня, Анна. А решение будете принимать потом.
В этот момент Алексей кашлянул, привлекая внимание.
— Анна Игоревна, если позволите… Хочу отметить, что ваши показатели на тренировках с нейроинтерфейсом в виртуальном полигоне просто невероятны. Я уже говорил — ни у кого не было таких. Я не знаю, с чем это связано, возможно, с тем, что вы самая молодая из испытуемых, но с вашими показателями не сравнится никто! Вы прекрасно управляетесь с виртуальными ботами, и, поверьте, их реакция изначально была максимально приближена к показателям реальных боевых дронов в поле. Даже калибровка паттернов мозга… обычно она занимает несколько недель, а у вас… мы обошлись практически за часы. Хочу сказать, что у вас полная совместимость с этой системой, вы просто созданы для…
— Для того чтобы мочить насекомых в виртуальной симуляции?
— Ну… как минимум.
— А что, на поле боя под Пахмутом есть «Муравьи», «Блохи» и плюющиеся ядом «Пауки»? Причём плюющиеся исключительно вверх?
Алексей немного помрачнел.
— Нет. Но вы прирождённый оператор, Анна. Да ещё и с профильным образованием. И вообще, по поводу зрения… вы не будете видеть ничего, что происходит внизу, на поле. Знаки, которые вы будете видеть на вашем пиксельном визуальном фоне, ничем не будут отличаться от виртуальной игры. Та же карта. Те же кружочки, треугольники, точки… отличаться по сути будут только тултипы. Вместо «Скорпионов» будет написано «Пэтриот», «Мамба» или С-300 «Фаворит». Вместо «Пауков» — «Бук», «Тор», «NASAMS» или «IRIS-T». А вместо «Термитов» — «Панцирь», «Тунгуска», «Скайренджер» или «Гепард». Ну и вместо «Клещей» — «Игла», «Верба», «Стингер» или «Старстрик». То есть ответ — да. Там будут только муравьи. Вы не будете видеть ни лиц, ни крови.