Украина. Небо
- -
- 100%
- +
— Да какие ещё Патрики! — возмутился Алексей. — Это Патрики — не мы. Наш буфет — все хвалят. Тут даже министры едят, если что. Как говориться, защищать Отечество надо. Но лучше — не на голодный желудок.
— А, помню, — усмехнулась Анна. — Кажется во время «Войны Судного дня» у бойцов ЦАХАЛ был девиз: «Жить и умереть за Родину со всеми удобствами!»
— Ну а почему нет? — развёл руками Алексей. — Кто вообще сказал, что подвиги можно совершать только голодным и полузамёрзшим? И тем более плохо вооружённым? Подвиги надо совершать — в любых обстоятельствах. В том числе — сытым, выспавшимся и на лучшей военной технике в мире.
— Что-то мы опять свернули не туда, — пожала плечами Анна, — политика, политика... Ты, Лёша, кушай пирожок, кушай. Особенно если его министры едят.
— А сама выпечку попробуешь?
— Да… нет наверное. Я вечно лежу, сижу. Если ещё и пироги буду уплетать…
— Вот и зря, — Алексей видимым удовольствием демонстративно откусил от своего пирожка. — У нас тут булочница тётя Люба, она с ночи приходит, тесто ставит. Пирожки у неё — пальчики оближешь. Хочешь, возьми с повидлом. Или с картошкой. Очень вкусные.
— Ну ты сволочь, Алексей! Ладно, давай с картохой! — решилась Анна.
— С картохой? Блин, ты точно из Костромы.
Алексей сходил, принёс ей пирожок — румяный, с блестящей маслянистой корочкой, посыпанной крупной солью.
Анна откусила — тесто оказалось мягким, воздушным, а начинка рассыпчатой, с чёрным перцем и жареным луком. Горячий пар обжёг губы. Это было так не похоже на её прежнюю жизнь, что на секунду стало почти больно. А потом боль прошла, и внутри осталось только тепло.
— Тоже вкусно, — снова повторила она. — Слушай, а компот? Я компот лет сто не пила. Или тысячу.
Она взяла Лёхин стакан — простой гранёный стакан, даже без винтажного «железнодорожного» подстаканника. Компот был тёмным, с кислинкой. И правда, не слишком сладким — как раз как надо. Самый, как говориться «цинус». Анна пила маленькими глоточками, чувствуя, как холодная жидкость разливается по горлу.
— Знаешь, — сказала она, отставляя напиток, — я ведь раньше думала, что успех — это когда ты вообще не считаешь деньги. Например, когда обедаешь в самых дорогих ресторанах, и все официанты знают тебя в лицо. А сейчас… сейчас я сижу в инвалидной коляске, уплетаю пирожок с картохой в заводском буфете и чувствую себя… наверное, даже счастливой. Странно, да?
— Ничего странного. Абсолютно. Это всего лишь жизнь. Обычная такая… жиза. Самое примитивное, бесцельное и в то же время самое сложное и бесценное явление во Вселенной. Жизнь учит нас тому, что на самом деле важно. Только мы обычно — не слушаем.
— Боже, какой ты умный! А вот ты лично — ты слушаешь, что шепчет тебе на ухо «жиза»?
— Я-то? — Алексей усмехнулся. — Я, знаешь ли, третий год работаю с ампутантами. С такими, как ты. Многие после первого сеанса в виртуале сходят с ума. Кричат, плачут, матерятся, даже проклинают. Один вообще... Серёгой, кстати, звали, — руки на себя наложил. Хотя операция прошла вполне успешно и импланты прижились.
— Жесть какая.
— Ну да. В общем... глядя на тебя, я думаю, «жиза» шепчет мне одно: ты будешь отличным пилотом.
— Пилотом?
— Ну, оператором.
— Оператором БПЛА?
— Вроде у нас уже сегодня был разговор по поводу конспирации.
— Был-был. — Анна слегка поморщилась.
— Нет, правда, — покивал головой Алексей, — ты просто невероятно отпахала первую тренировку. За три года я ни разу не видел настолько быстрой совместимости с системой. Правда, молодец. Лихо всех замочила.
— А я не мочила, — возразила Анна. — В смысле, я же не убивала там никого. Не убивала людей, не сжигала настоящие танки. Я решала математическую задачу. И целями были — просто муравьи и жуки.
— Ну да, муравьи и жуки, — Алексей посмотрел на неё внимательно. — Скажи, ты испытываешь какие-то эмоции от того, что уничтожила столько вражеских юнитов?
Анна помолчала, снова взяла в руки и покрутила стакан с компотом.
— Не знаю, — ответила она наконец. — Наверное, нет. Когда я смотрела, как гаснут эти точки… я не думала о ком-то живом. Даже о живых насекомых. Думала лишь о том, правильно ли сгруппировала «Ромашки», хватит ли суббоеприпасов, успеют ли «Одуванчки» вовремя. В общем, решала конкретную математическую задачу. Геометрическую и расчётную. Это ведь симуляция. Игра.
— Игра. И ты правильно всё делала. Так и надо, — жёстко сказал Алексей. — Иначе в будущем не сможешь работать.
Анна глотком допила его компот и решительно стукнула стаканом об стол.
— Слушай, Шевченко, — сказала она. — А ты сам? Ты сам играл в эту игру?
— Я сам — создал эту игру.
— Ого! Тогда перефразирую вопрос. Ты только что спросил меня, какие эмоции я испытываю при уничтожении чужих юнитов. А ты? Какие эмоции при этом испытывал ты?
— Сложно сказать, — откровенно признался он. — Во время игры я так же стараюсь воспринимать красные точки с тултипами исключительно как компьютерную симуляцию, однако… Однако, если воспринимать красные точки с тултипами как живых людей, то и зелёные точки нужно воспринимать — так же. Согласна? Как живых. А это значит, если не погасить красные точки — они уничтожат твои, зелёные. Одной из которых являешься ты сам. Так что эмоциональная основа проста. Если красные точки — это просто точки, ты гасишь их не задумываясь. Но если красные точки — это живые враги… ты гасишь их ещё яростнее. Ведь они явились на поле боя, чтобы убивать — «живых твоих».
— Око за око и зуб за зуб? Мы с тобой одной крови, Маугли!
— Нет. «Око за око» тут не причём. Выбор: убить или умереть. Смысл похожий, но при этом совершенно иной.
— В смысле — альтернативы убийству нет? Только убийство?
— Да. В этом смысле. Альтернативы нет.
Анна молча смотрела на свои руки, на металлические пальцы, которые ещё минуту назад держали ложку, подносили ко рту пирожок.
— Шевченко… — помедлила она. — А ты сам-то веришь во всё это?
— Во что?
— Ну, в тренировки. В то, что я, девушка без рук и ног, сижу в инвалидном кресле и управляю неким реактивным залпом внутри симуляции? — Она усмехнулась. — Это же смешно. Ты только посмотри на меня. Я даже ложку до рта донести нормально не могла ещё неделю назад. А сейчас — оператор какого-то там реактивного комплекса? Серьёзно?
— А что тебя смущает? — спросил Алексей.
— Да всё! — Анна развела руками. Протезы послушно выполнили жест, запрограммированный мозгом, легко, без задержки, будто всегда были её собственными. — Ты говоришь, я управляла ракетами. Но они летели как… как черепахи. Я успевала подумать, пересчитать, выбрать цель, посоветоваться с тобой. Боже, да мы ведь почти останавливали их прямо в воздухе! В реальном бою за эти долгие минуты меня бы уже десять раз накрыли ответным огнём, разве нет? Я даже представить себе не могу, как можно в реальном времени сделать ракетный залп управляемым. Это же… это же сотые доли секунды, а мы тут с тобой как на уроке математики, считаем, едва не с карандашиком в руке.
— А ты уверена, что в симуляции время шло с той же скоростью, что и в реальности? — спросил Алексей тихо.
Анна посмотрела на него.
— В каком смысле?
— В прямом. — Он подался вперёд, облокотившись на колени. — Ты заметила, как долго длилась тренировка?
— Ну, минут сорок. Может быть даже час.
— Полтора часа, — поправил Алексей. — Однако в реальности общий залп твоих юнитов занимает меньше трёх-четырёх минут. От момента запуска первой ракеты до поражения последней цели.
— Я же об этом и говорю… — Анна нахмурилась. — Это же бред. Я спокойно думала, решала, считала, управляла, я… Это же невозможно. Управляя реактивными ракетами, летящими три минуты до цели, невозможно принимать решения полтора часа.
— Невозможно, — согласился Алексей. — Обычному человеку — нельзя. А тебе — можно. Помнишь я говорил, что в твоей голове, помимо «Эльги« и »Эдди«, есть ещё кое-что. То, о чём я расскажу тебе позже?.
В буфете стало тихо. Тётя Люба за стойкой возилась с посудой, но Анна её не слышала. Она смотрела на зелёный силуэт Алексея.
— Нейростимулятор «Ритм», — сказал он. — Его вживили тебе во время операции, когда ставили первые два импланта.
Стальные пальцы на подлокотниках напряглись.
— А вот тут не поняла? Ты хочешь сказать, у меня в мозге есть третий имплант?
— Да, их три, — признал Алексей, не отводя взгляд. — Ты знаешь про «Эльгу» — зрительный имплант в затылочную кору. Знаешь про «Эдди» — моторный, в прецентральную извилину, который позволяет тебе управлять протезами и вообще любыми внешними устройствами, подключёнными к системе, включая юнитов в виртуальной симуляции. Но есть ещё один. Я же сказал — ускоритель «Ритм». Он имплантирован в область базальных ганглий, ближе к таламусу, на границе между хвостатым ядром и стволом головного мозга — за позвонками. От него идут два тонких платино-иридиевых электрода, введённых через маленькие отверстия в черепе прямо в субталамическое ядро.
— Звучит как инструкция к устройству для пыток, — медленно проговорила Анна. — Тебя не Игнатий Лойола зовут случайно? Или это Верещагин? А ты так, Торквемада на подхвате?
— Это не пыточное устройство, — возразил Алексей. — Это ключ к ускоренному восприятию. То есть ключ — к управлению реактивным роем. Единственный. Видишь ли… наш мозг имеет внутренний метроном. Группа нейронов в базальных ганглиях генерирует ритм, который определяет, как быстро мы воспринимаем течение времени. В обычном состоянии этот ритм колеблется в гамма-диапазоне — от сорока до ста герц. Это предел человеческой биологии. Когда «Ритм» выключен, ты живёшь в нормальном времени, как все.
— А когда включён? — спросила Анна тихо.
— Когда включён, он посылает высокочастотные импульсы — от ста тридцати до ста восьмидесяти герц — прямо в базальные ганглии. Это подавляет патологическую активность и… перестраивает внутренний метроном. Субъективно твоя секунда растягивается в минуту. Минута — в час. Внешний мир для тебя замедляется. Пули летят как сонные мухи, дроны движутся в патоке, голос в наушнике превращается в низкий, тягучий рёв, будто пластинку прокручивают на самой медленной скорости. Длинное мгновение ока.
Анна моргнула.
— И ты хочешь сказать… та тренировка…
— Нет, на тренировке «Ритм» не был включён. Иначе я не смог бы тебе подсказывать — у меня в голове нет такого импланта. Однако мы сымитировали его действие: не ускорили тебя, но замедлили саму симуляцию. В тех же пропорциях. Ты провела в виртуале полтора часа. При включённом «Ритме» в реальности за это время прошло бы меньше трёх минут. Всё, что ты видела — выбор целей, расчёт траектории «Роз», манёвры «Ромашек», — всё это в реальности будет происходить в ускоренном режиме, с тем же темпом, что и в симуляции. В том же ритме. Но для противника это будет — пара мгновений.
УСЗ 13. Дофамин
— Как… как это вообще возможно? — прошептала Анна. — Замедление времени, реальное «слоу-мо». Это же… ломает физику об колено.
— Ничуть. Замедление времени — да. Но кто сказал, что мы замедляем время? Мы изменяем — только субъективное восприятие. — Алексей навалился локтями о стол. — Понимаешь, Аня, эффект «замедления времени» в критических ситуациях известен давно. Адреналин, опасность — любой человек хотя бы раз в жизни чувствовал, как секунды тянутся вечностью. Это работает через дофаминовую систему стриатума. Когда дофамин падает тонически — время течёт медленнее. «Ритм» просто научился делать это искусственно, по команде, и с гораздо большим коэффициентом растяжения. В сущности, это лишь развитие «дофаминовой стимуляции мозга», «ДСМ», или, по-альбионски — «DBS», «Deep Brain Stimulation», которую уже четверть века применяют в клиниках Сингапура, Сеула и Франкфурта при болезни Паркинсона. Ещё в 2004 году исследователи из Университета Гонконга заметили, что включение электродов в субталамическом ядре меняет у пациентов восприятие временных интервалов. А вообще, эксперименты с DBS и восприятием времени ведутся в мире с начала двухтысячных. Когурёзцы в 2018-м году публиковали работы по стимуляции базальных ганглиев у приматов. Колумбийцы в программе «Targeted Neuroplasticity Training» пытались ускорить обучение снайперов через модуляцию дофамина. Мы просто… собрали всё в одном флаконе. И… скажем так, довели эффект до практического предела, как и в случае со зрительным и моторным имплантами. То есть по сути, просто сделали то, что делает, — опять же — «малон-исковский» Нейролинк.
— А как... включается этот твой ускоритель... От чего зависит как я в данный момент воспринимаю скорость окружающей реальности? Это вообще от меня зависит?
— Ну разумеется, — уверенно сказал Алексей. — Включается «Ритм» как и любое электрическое устройство — от соответствующего электрического сигнала. Можно кнопкой, можно голосом. Но и то, и другое — слишком медленно для критической ситуации. Поэтому «Ритм» активируется двумя способами. Первый — свободный: ты касаешься виртуальной кнопки в своём пиксельном зрении определённым паттерном, мысленным сигналом, который считывает имплант «Эдди» — так же как заставляешь двигаться своих юнитов. Второй — принудительный: при резком выбросе адреналина, когда система фиксирует угрозу, ускорение активируется автоматически. Но есть и третий, самый важный… — Алексей сделал паузу. — «Ритм» — это не просто ускоритель. Это — ворота.
— Какие ещё ворота?
— Ворота для «Кремниевого моста». Помнишь, я тебе о нём говорил, когда рассказывал про «Эдди»? Брейн-Гейт. Ты, наверное, заметила, что иногда ответ приходил сам. Без размышлений. Ты смотрела на цель, и ИИ подсвечивал нужное количество ракет, оптимальную группировку, траекторию. Будто кто-то очень умный стоял за плечом и шептал на ухо.
— Я думала, это просто… игровые подсказки, — сказала Анна. — Интерфейс такой.
— Так и есть. Но не просто подсказки. Это — «Кремниевый мост». Второй компонент »Ускорителя времени». Тактический ИИ. Он встроен прямо в твой моторный имплант — в «Эдди». Когда ты сталкиваешься с задачей, ИИ за микросекунды просчитывает не одну, не две, а свыше ста тысяч вариантов. Выбирает оптимальный. И через визуальный интерфейс «Эльги» или напрямую в моторную кору внедряет готовое решение в твоё сознание. Твой мозг воспринимает это как озарение. Как вспышку интуиции. Но на самом деле это вычисление, внедрённое прямо в твоё сознание!
— Внедрённое? — Анна проглотила комок. — Ты хочешь сказать, что я не сама принимала тактические решения? Это… делал за меня твой чёртов имплант?
— Разумеется, ты принимала все решения сама, — заверил Алексей. — Имплант делал лишь черновую работу. Ту, на которую обычному человеку потребовались бы часы, или даже сутки. Ту, которую никто не успеет сделать в реальном бою. Но ты не калькулятор, Анна. Ты — оператор. ИИ лишь совершает расчёты. Оператор-человек — делает выбор, принимает решение. Именно для этого мы тебя и тренируем. Ты можешь отвергнуть подсказку ИИ. Можешь скорректировать. Можешь вообще действовать вопреки. ИИ подстроиться, и сделает мгновенный перерасчёт вариантов. Однако без Кремниевого моста от «Эдди» твой ускоритель времени, а лучше сказать «дофаминовый экстрактор» — будет просто замедлять мир, в котором ты будешь смотреть на ползущие как черепахи вражеские ракеты и ничего не успевать сообразить. Без «Ритма» же — «Кремниевый мост» сможет выдавать тебе гениальные решения пачками, но ты просто не будешь успевать на них реагировать. Они работают — только вместе. Это как… как автопилот в самолёте. Пилот не думает о каждом движении рулей, он задаёт направление, а система ведёт. Но пилот всегда может взять управление на себя.
Анна опустила голову, уставилась в пол.
— А это… опасно? — спросила она наконец. — Такие игры с гормонами мозга, как мне кажется, не могут быть бесплатными. Насколько это опасно?
— Умница, — кивнул Алексей. — всё верно, цена у ДСМ-ускорителя есть. Мы даже прописываем предупреждение в документации на него: длительная активация режима субъективного замедления — более десяти минут в ускоренном режиме непрерывно — вызывает серьёзные изменения в дофаминовых рецепторах стриатума. После отключения ты можешь испытывать состояние, при котором реальный мир воспринимается как невыносимо быстрый и хаотичный. Всё будет лететь, мелькать, не давая опомниться. Рекомендуемое время восстановления между активациями — шестнадцать часов сна. Или хотя бы стационарного состояния с завязанными глазами.
— Как удачно, что я слепая, да?
— Да. Это тоже одна из причин твоего рекрутинга, однако… это не всё. Помимо разбалансировки в системе естественной выработки дофамина, наступает нервное истощение — ведь мозг в течение часа работает на пределе своих биологических возможностей. «Ритм» даёт тебе кристальную ясность мышления на десять минут, но… за это ты платишь почти сутками абсолютного ступора, когда мозг почти не воспринимает информацию из вне.
— Тот парень, Серёжа… который покончил жизнь самоубийством…
Алексей отвёл взгляд.
— Всё верно. Мы испытывали дофаминовый экстрактор на нём.
— Какая прелесть, — усмехнулась Анна.
— Речь идёт об управлении реактивными юнитами. Без дофаминового экстрактора, без «Ритма» это невозможно. Когда речь идёт о жизнях одних людей… рискуют жизнями других.
— О Господи… Слушай, расскажи об этом Сергею. Выкопай из могилки и расскажи.
— Он согласился на опыты добровольно. Он был согласен. Перед началом эксперимента я лично ему описал как работает дофаминовый экстрактор.
— А мне? Почему не описал мне?
— Система была уже отработана и при соблюдении ограничений — например пребывания под воздействием ускорителя не более десяти минут — признана абсолютно безопасной. Мы хотели рассказать, поверь. Просто ждали, когда ты будешь готова. Когда привыкнешь к протезам, к зрению, к управлению. Чтобы не перегружать твой разум. Информации было слишком много и…
— Информации было слишком много?! — Анна подняла голову. Голос её дрожал. — Знаешь, дорогой, сообщать много информации по частям — это одно. Но вживить металлический гаджет в чужой мозг без разрешения носителя, да ещё и в корыстных целях, а не для спасения пациента это… Вы вживили мне в голову ещё один чёртов процессор… Третий процессор, который не нужен инвалиду ни для зрения, ни для движения. Да ещё и подключили меня к тактическому искусственному интеллекту. Не спросив!
— Анна, послушай…
— Нет, это ты послушай! Я думала, что просто учусь смотреть через камеры и управлять новыми протезами. А эта твоя чёртова игра — виртуальная реальность для реабилитации, для проверки реакций и работы паттернов. Но ведь совершенно очевидно, что вы пытаетесь сделать из меня оружие! И, оказывается, это было запланировано с самого начала. С самой первой операции! С первого дня, когда Верещагин пришёл в проклятую больницу и предложил работать в «Заслон-Антее»!
— Всё было честно, — жёстко сказал Алексей. — Верещагин предложил тебе сделку: двадцать пять лет контракта, испытания, военное предприятие. Ты подписала. Ты знала, куда идёшь.
— Сделку? «Пис-Дил», как любит говорить один американский президент-ковбой? Так вот, любезный Алёша, я очень внимательно читала контракт и там нет — нету! — никаких условий по вживлению в мой мозг дополнительных имплантов без моего согласия! Есть условие про протезирование, установку имплантов для управления зрением, конечностями! Но ни про какой тактический ИИ поля боя, в контракте нет ни слова! Вы обманули меня!
— А ты являешься специалистом по протезированию и нейроимплантологии? Ты точно уверена, что для управления протезами и искусственным зрением нужны только два импланта, а не три? Специалистов в этой области во всей огромной стране нет. Кроме нас. Так что если в суде встанет вопрос об экспертизе, мы просто дадим заключение, что для восстановления зрения и двигательной активности тебе нужны были три импланта, а не два. Контракт по сути формальность. Мы можем делать с тобой, что хотим.
— Да неужели? Вы чёртовы фашисты!
— А вот с этим словом, — Алексей погрозил ей пальцем — вот этим словом пожалуйста не злоупотребляй, а то я сильно обижусь. У меня дед воевал, так что не будь ты девочкой, мог бы и в морду дать.
— Но тогда зачем… Тогда зачем вы так поступаете со мной? Я же живой человек. И я не хочу… Я не давала согласия на такое. Говоришь, вы можете делать со мной что хотите? Но почему? Ведь вы же хорошие люди. Разве нет? Разве хорошие люди так поступают с другими людьми?!
Алексей встал, резко отодвинул стул, на котором сидел. Прошёлся по пустому пространству. Обернулся.
— А разве… разве мы сделали с тобой что-то плохое? — спросил он. — Посмотри: ты видишь. Ты двигаешь руками. Ездишь на коляске. И скоро — даже сможешь ходить. Разве «плохие люди» делают такое с другими людьми?
— Но вы хотите использовать меня! Хотите сделать из меня оружие!
— Нет, — покачал головой Алексей. — Мы просто хотим спасти не только тебя одну. Но и других людей. Тоже.
— Спасти, убивая?
— Да! Потому что иного способа нет! Ежедневно, ежечасно, ежесекундно, на ЛБС гибнет или становиться инвалидами множество людей. Да и не только на ЛБС, в тылу — тоже. Мирные гибнут от ударов БПЛА каждый день! По обе стороны от линии фронта. Это нужно прекратить! Как можно быстрее. И у нас есть решение. Ты!
— Я? Да ты больной Алёшенька, я всего лишь безногая девочка-блогер!
— Ты — слепой тетра-ампутант идеально совместимый с системой, состоящей из Кремниевого моста, Тактического зрения с интерактивной картой поля боя и Дофаминовым дозатором, способным корректировать движение реактивных БПЛА за тысячные доли секунды. Ты — атомная бомба нового мира. Точнее — новой войны. Это великий дар!
— Дар? Да ты что?! — Она рассмеялась, но смех был горьким, словно полынь. — Мне ампутировали руки, ноги, удалили зрительный нерв, вскрыли череп, вживили три железяки в мозг. Ты называешь это даром?
— А ты подумай об альтернативе! — Алексей вернулся и наклонился к ней, упёршись руками в подлокотники коляски. — Что бы ты выбрала? Лежать в азовской квартирке, слушать радио по восемнадцать часов в сутки и ждать, пока престарелая мать-пенсионерка сменит двадцатипятилетней дочери памперс?
— Ты… — задохнулась Анна — не смей так со мной разговаривать!
— А как с тобой разговаривать?! Речь идёт даже не о том, какая альтернатива может быть у тебя, слепой тетра-ампутантки. Речь идёт о том, какая альтернатива может быть у них! У остальных людей, которые будут умирать на этой войне просто потому что ты выбрала другой путь! Подумай о них!
— Да какого чёрта?! Почему я должна думать о них?!
— А почему тогда кто-то должен думать о тебе?! Ради них, ради их спасения создана и профинансирована система, которая позволяет тебе видеть и двигать конечностями! Ради них! Говоришь, есть плохие и есть хорошие люди? Ты — хорошая? Тогда как на счёт элементарной благодарности этим людям? И этой стране, которая дала тебе всё?
— Да ты болен Лёша! Эта страна не дала мне ничего. Ничего! Слышишь? Я всё взяла здесь — сама! Своим трудом, своим упорством, своими знаниями! Ты знаешь сколько усилий, бессонных ночей за учебниками и компом, несчётных часов в тренажёрном зале мне стоили эти чёртовы миллионы? А моя внешность? Моя якобы красота? Безупречная, как ты сам недавно её назвал! Так вот эта «безупречная» красота — отнюдь не подарок судьбы. Но прежде всего — результат адского, откровенно титанического труда! Короче, «эта страна», погрязшая в коррупции, нищете, ворах и быдле, мерзких дорогах с дерьмом вместо асфальта не дала мне ничего! Всё что у меня было, я взяла у «этой страны» — сама!
— Врёшь! — бросил Алексей. — Ты родилась в роддоме, который построили предыдущие поколения граждан «этой страны», работавшие после войны как проклятые, в условиях тотальной разрухи и голода, чтобы у их потомков была возможность жить лучше, чем жили они. Ты ходила в детский сад, потом в школу, потом в институт, построенный ими же, причём в те годы, когда в стране не хватало жилья! Они ютились в общагах и коммуналках, но строили школы, детские сады и университеты, именно — для тебя! Тебя, маленькую, лечили врачи и учили учителя, обученные в стране, в которой за сто лет до того как ты родилась, девяносто процентов населения вообще не умело читать! Невозможно даже представить, каких усилий поколениям «этой страны» стоило то, что они создали и построили. Для тебя!
— Опять какой-то бред, Алексей! В Альбионе и в Колумбийских Штатах тоже есть детские сады, больницы и школы! Ничуть не хуже, а точнее — гораздо, гораздо раз лучше чем у нас!
— Эти страны — не знали войны. Такой войны, что бушевала здесь. С уничтожением половины всех промышленных предприятий! Тридцати процентов всех зданий и сооружений. Но главное — с гибелью сорока процентов всех работоспособных мужчин! Мы — поднимались после катастрофы, не сравнимой даже с падением метеорита, даже с библейским потом. А они…