Эссе о друге или Шорр анн Кейн: клинки возмездия

Глава 5. Печать на разбитом сердце или цена дружбы, вес короны.

«Дружбу можно измерить только одной мерой – тем, сколько готов отдать друг, и тем, сколько боли готов принять ты, зная, что это – твоя вина»

Шор лежал в медицинской диагностической капсуле, похожей на огромный прозрачный саркофаг, мягко подсвеченный изнутри холодным светом. Над капсулой парила объемная проекция его тела – мерцающие линии, полупрозрачные органы, нервные пути, выведенные напоказ. Там, где должна была быть правая кисть, светилась структура новой руки с более яркими бирюзово-изумрудными нитями новой аурианской нервной сети, а вокруг среза кисти, словно закопченная, область – багровых неровных теней, как дым от горящей ткани – процесс разложения ткани пока еще не остановлен. Воздух был стерильным, с резким запахом антисептика и сладковатым, почти химическим ароматом питательного раствора, в котором он плавал.

Телингер тихо обошла капсулу. Внимательный, безжалостный взгляд скользил по приборам, экранам, сканирующим полям, выискивая малейший признак неэффективности. Ее пальцы, сложенные перед собой, были неподвижны. На одном из мониторов подтверждались введенные инъекции – поддержка сознания и местная анестезия. «Качество работы удовлетворительное", – заключила она про себя.

Веки Шора дрогнули. Он медленно открыл глаза, и в зрачках отразились разноцветные огни приборов. Поворачивая голову, он отыскал того, кто разбудил его – Телингер, и, едва разлепив губы, встретился с ней взглядом.

– Шор, – ее голос был ровным и четким, стальным, лишенным метафор. – Вы нарушили мое распоряжение.

– Я?.. – голос Шора прозвучал с хрипотцой.

– Что я сказала, когда выходила из зала!? – Телингер не спрашивала, она констатировала факт невыполненной процедуры.

Он на секунду задумался, словно слова ускользали.

– Что занятие окончено… и мы свободны.

– И что вы должны были сделать?

Шор отвел взгляд от андроидши к правой руке, что сейчас регенерировала.

– Выйти из зала, пойти переодеваться… и готовиться к следующему занятию.

Телингер подошла к прозрачной емкости с густым раствором, в которой покачивалась его отрубленная кисть. Она подняла сосуд, и ее взгляд, сканируя место среза, на мгновение задержался на неровном крае. «Некачественно». Ее пальцы едва заметно постучали по стеклу сосуда.

– Но почему… я не могу связаться с Эваном? – спросил он, приподнявшись на локте.

Она проигнорировала вопрос, как нерелевантный.

– Вы не должны были брать боевое оружие в руки, – ровно сказала андроидша. – И то, что произошло прямое следствие пренебрежения инструкцией. Ваша вина.

Ее глаза холодно скользнули к сосуду, и уголки губ едва заметно дрогнули в неприязни.

– Ваша Милость, – продолжила Телингер, – Наставницы для того и нужны, чтобы их слушали и исполняли приказы. Цель – коррекция ошибок и обеспечения безопасности. Наставницы имеют опыт, более всеобъемлющий, чем ваш. И когда наставница говорит, что вам рано использовать боевое оружие – это говорится не для того, чтобы спровоцировать вас на непослушание – нет. Вы достаточно самосознательны для выполнения прямых указаний.

– Но… – Шор резко поднял голову, голос сорвался почти на крик. – Контакт Эвана неактивен! Я не могу связаться ни с ним, ни с его отцом, ни с матерью!

Телингер впервые перевела взгляд прямо на него, оценивающе.

– Все верно. Так и должно быть с государственными преступниками. Предотвращено покушение на наследника, и раскрыт заговор против правящей семьи.

«Не могла же она сообщить Шору, что его убили»?

Он моргнул, словно не расслышав.

– Что? Преступники? Покушение? Заговор? Что вы такое говорите? Что за бред!

– Это не бред, – произнесла она с ледяной точностью. – Ее Милость, Государыня Императрица Ольга Первая уже подписала указ.

– Не понимаю… – прошептал он.

Телингер кивнула на рой мини-роботов, суетящихся в саркофаге вокруг обрубка руки, срезанной вегийским боевым мечом. Микроскопические манипуляторы срезали почерневшие участки, словно вырезали тлен из ткани.

– Срез плоти от вегийского боевого клинка невозможно заживить, а отрубленную конечность не пришить обратно, – сказала Телингер. – Если бы не аурианские технологии регенерации, вы остались бы без кисти, а может, и всей руки.

Она щелкнула пальцами по глоэкрану с медицинским отчетом.

– Но даже так… в вашем теле появился чужеродный ген. Вам нужно объяснять, что это значит для правящей семьи?

Шор молча покачал головой, его взгляд снова потянулся к правой руке, но он удержался.

– У нас не было никакого злого умысла… – прошептал он. – Мы… Я не хотел ничего плохого.

– Ваша Милость, никто не хочет плохого, когда нарушает распоряжения, – произнесла она почти снисходительно. – И самонадеянно думает, что все сойдет ему с рук.

– Что с Эваном? – его голос дрогнул.

Телингер открыла на экране новый раздел – энергетическая проекция тела, и там вкладку с «активными обещаниями и мыслепечатями».

– После того, как я расскажу, вы, Ваша Милость, должны понять необходимость следования указаниям наставниц.

– Да! – Шор неотрывно следил за Телингер, не обращая внимание на открытые вкладки на экране. – Только скажи!

– Согласно анализу, вы могли, падая, разрубить его надвое. А ведь могла произойти ужасная трагедия – Эван мог не кисть отрубить вам, а голову.

– Что с Эваном? – голос Шора дрожал, почти срываясь на плачь.

– Прямо в зале его заключили под стражу. А ночью – его родителей: адмирала Каибигана и губернатора Лагуну. Эван хоть и старше вас, но еще недостаточно дееспособный, и за его поступки по закону должны отвечать родители.

– Нет…

– Семейство Кингсли во всем сознались, и смертный приговор заменили вечным изгнанием, – продолжила Телингер, не меняя тона. – Понижение ранга – ниже только не граждане. Все их имущество и средства национализированы. Они высланы на Калгару с запретом занимать любую руководящую должность, даже самую низшую – только работа своими руками. Вдумайтесь, Ваша Милость, в подчинении каждого были миллиарды подданных. А теперь им запрещено покидать задрипанную Калгару. – Она сделала микроскопическую паузу, ее взгляд на мгновение стал отсутствующим – старое, почти незаметное зависание. – И это еще не все – у них отключены мыслекомы.

Она подошла ближе, нарушив свою обычную дистанцию, но ее голос остался тихим и жестким:

– На Калгаре они смогут зарабатывать только как разнорабочие. Ну или податься в пираты.

Шор закрыл лицо левой рукой.

– Какова ирония – адмирал Каибиган, всю жизнь посвятивший себя борьбе с пиратской вольницей, станет одним из них.

По щекам Шора потекли слезы.

– Это все… моя вина… – прошептал он.

– Ваша самонадеянность и безответственность будет губить… Нет. Уже губит ваших друзей, – сказала она, отступая на привычную дистанцию. – С вами-то ничего не случится, а вот ваше окружение будет страдать.

Он смотрел сквозь нее на экран с активными мыслепечатями.

– Только точное исполнение распоряжений наставников может уберечь ваших друзей от наказаний за ваши необдуманные действия. И неважно где – во дворце, на охоте или в городе аттракционов.

Шор перевел взгляд на Телингер.

– В итоге вы останетесь без друзей. Только подчиненные. Вы этого желаете?

Шор снова посмотрел на экран с активными мыслепечатями.

– Это поможет? – спросил он едва слышно.

– Поможет слушаться, – кивнула она. – Вы недостаточно талантливы, чтобы вести за собой. Но достаточно – чтобы слушаться более опытных и достойных, выполнять их решения и всегда, всегда действовать по правилам и инструкциям.

– Я согласен, – быстро ответил он. – Я буду исполнять ваши приказы и распоряжения.

– Не мои, а наставниц, учителей и тренеров, – всех, кого к вам приставят. И до тех пор, пока в этом будет необходимость.

– Да, да, да.

На вкладке с активными мыслепечатями вспыхнула надпись: Внимание! Формируется мыслепечать…

Прежде чем мыслепечать завершила свое формирование, Шор успел увидеть нечто большее. Телингер, словно демонстрируя окончательность произошедшего, перевела взгляд на один из мониторов и активировала запись.

***

Переход от жесткого света медицинских экранов к внутренней тьме сознания был мгновенным, но в этой темноте теперь горели новые, навязанные образы.

Тьма обволакивала Шора, густая и плотная, как тяжелое одеяло. Сначала он воспринимал только дыхание – резкое, хриплое. Затем – далекие, едва различимые голоса. Они тянулись, но будто гасли, не доходя до него.

Жидкость вокруг Шора вибрировала от тихого гула систем, и каждый импульс отдавался в висках тяжелым стуком. В голове гудело от эмоций.

Потом появились образы. Сквозь мутное, чуть искаженное стекло регенерационной капсулы проступил силуэт врача – одного из тех, что в своих руках держат хрупкую нить жизни. Он был неподвижен, но руки его мягко скользили над консолью, словно дирижировали невидимым оркестром, в котором инструментами были синтезаторы и фиксаторы.

– Тело восстанавливается. Сознание… – эхом, будто изнутри, донесся голос врача.

Веки опустились сами собой. И тут же – вспышка памяти: Эван, зовущий. Глаза, распахнутые от ужаса и… осознания, что все кончено.

– Как так все вышло?.. Почему я не подумал?.. Почему я не послушал?.. Эван… Эван, прости…

И тогда, как удар колокола в черепе, прорезался холодный голос Телингер:

– Ваша самонадеянность и безответственность губит ваших друзей. Вы не можете нести ответственность за себя – и страдают ваши друзья. В итоге вы останетесь без друзей – только подчиненные. Вы этого желаете?

Шор сжал кулаки. Его тело дернулось, пытаясь прорвать барьер капсулы, но система впрыснула мягкую, липкую волну седатива. Врач, застывший по ту сторону стекла, смотрел на него – взгляд ровный, почти безразличный. И в этом безразличии было осуждение.

– Вы никогда не думаете о последствиях. Вам наплевать на правила, – продолжала Телингер, – но это не касается только вас. Теперь их ждет ссылка. Надеюсь, вы довольны?

Перед глазами замерцал глоэкран.

Под звук зачитывания приговора адмирала Каибигана выводят под конвоем из дворца, срывают знаки отличия. С нагрудного знака стираются все регалии и награды – символы гасли, стирались, как будто их и не было. Нагрудный знак – плоский вариант нагрудного экрана, на котором отображается ранг, лицензии и другие привилегии.

Тоже происходило с Лагуной и ее сыном – Эваном. Толчок в спину – и они шагнули к тюремному флипперу.

Шор закричал, слова рвались сквозь толщу жидкости, но были глухи миру:

– Стойте! Это ошибка! Оставьте их!

Эван повернул голову. Его глаза были усталыми, но в них не было ни тени упрека. Только тихая, почти детская решимость.

– Я вернусь, – прочитал Шор по его губам.

Шлюз флиппера сомкнулся. Вспышка света – и их больше не было.

Что-то в груди Шора сломалось. Он протянул руку к стеклу, но там была только пустота.

– Я потерял его. Я потерял их всех. Это моя вина.

Дыхание сбилось, кровь била в виски. И вдруг – холод. Лед разлился по венам, вытеснив боль. Решение родилось в тишине.

Перед ним распахнулась пустота, залитая светящимися символами. Они роями сыпались в темноту, выстраивались в линии, складывались в слова и правила – медленно формируя мыслепечать, врезаясь в его сознание.

– Я больше не совершу ошибки, – прошептал он, и слова вспыхнули огнем. – Я не причиню вреда своим друзьям. Я буду следовать инструкциям.

Огненные линии впивались в разум, вживляли в него твердую, как сталь, мысль, крепкую, как стена или барьер – ограждение мыслепечати.

– Теперь вы на правильном пути, – раздался удовлетворенный голос Телингер. Впервые за долгое время ее правый указательный палец не постукивал по ближайшей поверхности. Работа была выполнена качественно.

Он видел мыслепечать целиком. Сначала – «Действовать по правилам и инструкциям». Затем – легкий дрожащий свет дописал еще: «Только от достойных».

Символы обвивали его сознание, сжимали, как тиски, и сердце билось уже в их ритме. Теперь он будет жить по правилам.

– Так надо… так правильно… – хрипло выдохнул он.

Тьма схлопнулась. Телингер уходила тихо, довольная, как мастер, закончивший сложную работу.

Глаза Шора открылись. Врач по ту сторону стекла всмотрелся в него внимательнее.

– Что-то изменилось, – сказал он себе под нос.

Шор опустил взгляд на руку, зафиксированную в зажимах. Мини-дроны бережно снимали черные, мертвые пласты ткани, открывая свежие слои, способные принять регенерацию. За его спиной медленно мерцала мыслепечать, пульсируя в такт сердцебиению.

***

Пока Шор погружался в пучину боли и принятия новой реальности, Ольга и Нреч, стремительно шли по траурным коридорам дворца к палате сына.

В коридорах дворца стояла тишина – тяжелая, как ткань траурного флага. Свет был приглушен, и от этого стены казались выше, чем обычно, а тени – глубже. На шпилях за окнами лениво трепетали флаги, приспущенные в знак скорби.

У массивных дверей медцентра неподвижно стояла личная гвардия Императрицы. Большие прозрачные щиты, боевые клинки в ножнах, стрелковое оружие на ремнях, готовое к применению – стража в боевом режиме.

Когда Ольга с Нречем стремительно шли к палате. Они были все в тех же одеждах, что и на совещании – все эти часы они не отдыхали и даже ели во время работы. Ольга собранная, хоть и уставшая. Нреч держится нарочито бодро.

Только благодаря кожстюмам Ольга с Нречем сохраняли работоспособность и приемлемый для правящих особ вид.

Стражники синхронно распахнули обе створки, словно раскрывали врата в иную, более холодную реальность.

Внутри воздух был стерильным, с едва уловимым привкусом озона от регенерационной капсулы. Теперь к нему примешивался сладковатый, неприятный запах разлагающейся плоти и лекарств.

Врач в белом халате с золотыми вставками стоял рядом с капсулой, из которой исходило мягкое голубоватое сияние. Увидев вошедших, он наклонил голову, но Ольга лишь отмахнулась – времени для формальностей не было.

«Ваше Величество. Ваша Милость», – тихо, но четко произнес он. Его взгляд скользнул по лицу Императрицы, будто он искал признаки надлома. Не нашел. Лишь тихо кивнул, про себя отметив, что перед ним – человек, который умеет держать маску даже тогда, когда рушится все. Ведь врач считал, что самые близкие друзья императрицы предали ее.

– Говорите, – ровно произнесла Ольга.

Врач говорил сухо:

– Кисть отсечена ниже локтя. Вегийский клинок не просто разрушает ткани на молекулярном уровне, он впрыскивает вирус, разъедающий клетки. Пришить ее невозможно. И я скажу более, если сейчас же не провести процедуры, то клеточное разрушение будет уже не остановить.

Ольга подошла к капсуле, положила ладони на плечи Шора. Тот лежал уже под полным наркозом, дыхание ровное, лицо бледное.

– Единственный вариант – аурианская регенерация, – продолжил врач. – Или ампутация выше локтя с последующей стандартной регенерацией. Но тогда это займет месяцы.

Ольга на миг прикрыла глаза. В памяти всплыл голос отца: «Трон требует абсолютной чистоты. Неважно, что ты при этом чувствуешь».

Но сейчас ее чувства были важнее любых догм.

– Но, для Шора важна чистота гена – он наследник. – вторил ее мыслям Нреч, подходя к их сыну, с другой стороны. – Сколько займет времени стандартная регенерация?

– Ну, – задумалась врач. – Сначала два месяца с протезом, для стабилизации последствий вируса. Потом месяц регенерации локтя и пару месяцев на саму кисть и около месяца на реабилитацию.

– Итого, шесть месяцев, – Нреч положил руки на плечи Шору.

Нреч стоял рядом, нарочито бодрый, но Ольга знала – внутри мужа бушует буря чувств и только его воля и кожстюм позволяют ему сохранять внешнее спокойствие.

– Нет, – сказала она жестко. – Никаких протезов. Проводите регенерацию сейчас.

– Позже проведем очистку, – тихо поддержал жену Нреч.

Врач молча кивнул и начал настраивать капсулу.

Ольга задрожала – едва заметно. И тут же взяла себя в руки.

– Мы должны с ним поговорить, – Нреч повернулся к врачу. – Сейчас.

– Шор под общим наркозом, пока не закончится процедура, – возразил врач.

Ольга бросила взгляд на мужа. Тот сжал кулак – на секунду, прежде чем снова выпрямиться. Врач оторвался от настроек капсулы, повернулся к Ольге для пояснений.

Ольга кивнула врачу.

– Слушаюсь, Ваше Величество, – неодобрительно, покачал головой врач.

Нреч посмотрел на Ольгу. Ольга внимательно посмотрела на врача, давая тому понять, что он должен покинуть медцентр.

Врач сухо кивнул, понимая, подходит к панели на стене, неодобрительно качает головой и подтверждает свои команды, и не поворачиваясь вышел:

– У вас не более десяти минут.

Когда Шор открыл глаза, он выглядел измученным, – впалые щеки, темные круги под глазами – его телу трудно давалась борьба с вирусом, но он попытался улыбнуться.

– Мам? Пап?

Его взгляд зацепился за стеклянную емкость у стены, где плавала отсеченная и уже почерневшая кисть, и тут же вернулся к руке, зафиксированной в отдельном непрозрачном для него боксе.

– Скоро начнем регенерацию, – сказал Нреч.

Но взгляд сына уже стал рассеянным.

– Шор, соберись, – сказала Ольга. – Мне нужно твое полное внимание. Времени мало.

Он моргнул, пытаясь сосредоточиться.

– А где Телингер?

– Телингер? – Нреч удивленно перевел взгляд на Ольгу. – Причем тут андроидша?

– Об этом позже, – Ольга не обратила внимание на вопрос мужа. – Шор, соберись.

– Я тут, – Шор встряхнул головой. Его взгляд нет, нет и все равно косился на емкость с кистью.

Нреч подошел к колбе с кистью и переставил ее за спину Шор, чтобы тот ее не видел.

– По официальной версии, сегодня вечером Эван анн Кингсли-Амик в тренировочном поединке убил наследника престола Шора анн Кейн- Канна, – сказала Ольга, внимательно глядя в глаза сыну.

– Что? Не понял? – Шор моргнул еще раз, теперь уже в полном непонимании.

– Так нужно, Шор, – вмешался Нреч.

– Так вот. По официальной версии, – Ольга сделала акцент на последнем предложении. – Сегодня ты был убит. Тайная служба раскрыла заговор адмирала Каибигана бер Кингсли-Амик и губернатора Лагуны бер Амик-Кингсли. Во время дознания семейство Кингсли во всем сознались, за что смертная казнь заменена на пожизненную ссылку.

– Мам, что за бред? Это только моя вина, это я уговорил Эвана взять боевые клинки. Он меня отговаривал. И это я вынудил Эвана спарринговать со мной. – Шор возмущенно попытался возразить, но Ольга лишь посмотрела на него с той суровой нежностью, которой владеют только матери правителей.

– Шор, послушай маму. Так нужно для страны. Ты уже достаточно взрослый для понимания.

– На самом деле Каибиган с Лагуной и Эваном отправляются на задание. Секретное и опасное. И они вызвались на него добровольно, – Ольга инстинктивно оглянулась, подслушивают ли ее или нет.

Время таяло. Им нужно было еще так много всего сказать и договориться, чтобы жертва друга имела шанс на воплощение.

– Но почему? Что за задание, что они лишаются всех привилегий и рангов? Что за дичь? – Взгляд Шора становился все более затуманенным – и от боли, и от осознания, что он должен оставить единственного друга.

– Откуда ты это знаешь? – Ольга удивленно переглянулась с Нречем.

– Видел трансляцию, – ответил Шор, фокусируя внимание на родителях.

Нреч удивленно хмыкнул.

– Позже разберемся. Шор, любимый, слушай внимательно. Кингсли сосланы. Ты не должен пытаться связаться с Эваном, и тем более искать его. Ты должен забыть о нем на некоторое время.

– Мам, ты чего? Он мой единственный друг, – глаза Шора стали влажными.

Ольга попыталась успокоить Шора, но внутри она вспомнила, как сама попросила Эвана не говорить Шору правду. В ее голове звучали слова Эвана: «Я согласен, ради Шора».

– Так нужно, сын. Это очень важно. Ты должен пообещать, что не будешь искать Эвана.

– Нет, я не могу такого обещать.

Ольга положила руку на плечо Шора. Рука погрузилась в питательный раствор, в котором плавал Шор. На запястье проявилась линия края кожстюма, не пропускающего в себя раствор.

– Сын, сейчас я не могу тебе всего рассказать. Но знай одно: семья Кингсли сама на это пошла. Это их выбор ради нашей Империи. Позже я обещаю тебе все рассказать.

В дверь тихо постучали, давая время – через полминуты, не дождавшись ответа, она распахнулась. На пороге показался врач – сутулый, в своем белом халате. Он снова лишь формально склонился в поклоне, и затем вошел. Его халат теперь отдавал легким запахом металла и озона – следы работы с оборудованием.

Ольга, Нреч и Шор разом замолчали. Все трое смотрели на вошедшего, и только дыхание мальчика выдавало, что он с трудом удерживался от нетерпеливого вопроса.

Врач подошел к капсуле и склонился над панелью, внимательно изучая светящиеся показатели. Его взгляд скользнул к руке Ольги, погруженной в регенерационный раствор, задержался на линии края ее кожстюма – и брови врача сошлись в недовольной складке. Он покачал головой, будто хотел сказать: «Так нельзя», – но промолчал. Потом он аккуратно проверил срез на руке Шора, где уже показалась обнаженная кость, и тихо произнес: