Громов. Маска потрошителя

Зотов

Последняя встреча с Зотовым носила оттенок холодной неприязни, но теперь это не имело значения. Савелий искренне сочувствовал Аркадию.

После раздумий Громов решил, что поедет в Торжок и лично принесёт соболезнования. Он уважал Аркадия, хотя тот предпочитал держаться на расстоянии, видя в Громове непримиримого соперника. Между ними не было ни приятельских, ни каких бы то ни было отношений, но то, что произошло сегодня, не имеет связи с делами.

Эхо грозы отгремело вдалеке. Дождь затих, лишь редкие капли падали с крыши кладовой, куда направился Савелий. Скрежет засова прорезал вечернюю тишину. Громов прихватил вяленого мяса, наполнил флягу крепкой тёткиной настойкой и зашагал в конюшню.

Красавец Князь радостно заржал, почуяв хозяина, и нетерпеливо задвигал ногами. Громов закрепил седельную сумку с провиантом, вскочил в седло и, резко пришпорив коня, растворился в вечернем мареве.

Аграфена вышла на крыльцо, кутаясь в шаль. Она глядела вслед племяннику глазами, полными слез. Надо же… хоть Зотов и «точит зуб» на него, а Савелий первым сорвался в ночь, чтобы разделить чужую беду. У её мальчика золотое сердце, слишком большое для этого жестокого мира. Она перекрестила дорогу и вернулась в дом.

* * *

Князь мчался быстрее ветра, почуяв настрой хозяина. Савелию хотелось скорее добраться до места, и вот уже осталась позади Боголюбская гора, зияющая зотовскими штольнями. Обычно в этот час горняки заканчивают работу, и управляющие теснятся у конторы с отчетами. Но сейчас Громов не услышал ни лязга молотков, ни звука падающих камней – гора пугала тишиной.

Спустя двадцать минут бешеной скачки впереди замаячил костлявый силуэт ветряной мельницы, возвещая путника о приближении к Торжку. Дорога стала вязкой, изрытой колеями, и Громов попридержал коня. От земли поднимался густой пар, пахло намокшей пылью и прибитой к земле травой.

Миновав первые торжковские избы, Савелий почувствовал, что Князь мелко дрожит от усталости. Он спешился. Взяв коня под уздцы, он направился вглубь села, к самому высокому и красивому дому.

В сизом небе, чисто вымытом грозой, таяло тёплое августовское солнце. Казалось, Торжок вымер: ни в одном переулке Савелий не встретил ни души. Тишину нарушал лишь ленивый лай собак да старик с метлой. Он сгребал опавшие листья в аккуратные кучи вдоль забора, и мягкий шорох плыл по улице, растворяясь в вечернем мареве.

Впереди, за густыми кронами деревьев, показалась крыша зотовского особняка. Подойдя ближе, Громов заметил, что во всех окнах горит свет. Дом словно замер, испуганно тараща жёлтые глазницы в сизый вечер. Отстроенный на славу, он стоял как страж времён, упираясь в небо островерхим шпилем. Над входной дверью поблёскивал мраморный картуш в виде свитка с вензелем «АЗ». Широкий балкон, опиравшийся на четыре пилястры, тянулся через весь фасад. Этот дом замышлялся как родовое гнездо для большой семьи и счастливой жизни.

Савелий привязал коня к забору, перебросил через плечо сумку и вошел в распахнутые ворота.

На крыльцо вышел незнакомый мужчина, но, завидев Громова, отпрянул и скрылся за дверью. Савелий успел услышать, как из приоткрытого окна донёсся приглушённый шёпот:

— Громов приехал…

Савелий толкнул тяжёлую дверь. В прихожей пахло воском, сосной и тем особенным запахом, который приносит в дом только смерть.

Проходя мимо огромного зеркала в резной раме, которое не успели завесить полотном, Савелий мельком увидел свое отражение: серое от пыли усталое лицо и взлохмаченные бешеной скачкой волосы.

Просторная зала с высокими потолками была погружена в полумрак, окна занавешены тяжёлым бархатом, чтобы свет не тревожил усопших. Восковые свечи мерцали в массивных канделябрах, расставленных по углам. Сладковатый запах тающего воска забивал лёгкие, смешиваясь с ароматом хвойных веток, которыми был устлан пол.

В самом центре залы, на высоких постаментах, задрапированных чёрным сукном, стояли два гроба. Один — широкий, из тёмного дерева — Ульянкин. Рядом — маленький белый гроб дочери, усыпанный первыми астрами. Третий постамент, предназначенный для Ванюши, пустовал — на нём сиротливо лежала детская крестильная рубашка, ожидая тело, которое не хотело отдавать море.

Возле гробов стояла плакальщица — приглашённая из Торжка старуха, которая монотонно, едва слышно читала Псалтирь. Её сухой, шелестящий голос был единственным звуком в удушливой тишине. Чуть поодаль, у самой стены замер Антипа — управляющий Громова. Он не решался подойти ближе, чувствуя себя лишним, но и уйти не мог, ожидая распоряжений хозяина.

Антипа недаром считался доверенным лицом Громова. Он зорко следил за каждым шагом в округе, и по долгу службы ни одна новость не могла пройти мимо него. Так он первым узнал о прибытии скорбного груза в Торжок. Будучи человеком старой закалки, Антипа остался в чужом доме из чувства христианского долга и мужской солидарности.

Зотов сидел на низком, грубом табурете перед крестильной рубашечкой, неподвижный и страшный в своём оцепенении. Широкие плечи опущены, а голова бессильно склонена к груди. Он не хотел видеть сочувствующих лиц, не хотел встречать взгляды любопытных — он вёл свой последний, безмолвный диалог с сыном, чью могилу ему, возможно, так и не придётся навестить. Его всегда прямая спина сейчас казалась надломленной, точно хребет старой сосны, сдавшейся под натиском урагана.

Когда Савелий вошел, половица под его сапогом предательски скрипнула. Зотов не шелохнулся. Савелий остановился в нескольких шагах. Он не стал снимать плащ, лишь стянул картуз и прижал его к груди. В горле застрял ком, но ему удалось прохрипеть:

— Соболезную.

Зотов медленно, словно преодолевая сопротивление невидимых оков, повернул голову. Его лицо пугало. Обычно загорелое и живое, сейчас оно пожелтело и осунулось, превратилось в маску. В глазах — выжженная пустота. Савелий подошёл ближе и первым подал руку. Аркадий, поколебавшись мгновение, пожал её своей большой, мягкой ладонью.

Громов стёр набежавшую слезу и протянул Зотову флягу с настойкой. Тот долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на Савелия. Его губы дрогнули.

— Мальца… Ваньку так и не нашли, — тихо произнес он.

Савелий молча положил ладонь на плечо бедняги.

На Торжок опустилась ночь.

* * *

Перед мраморным камином в кабинете Зотова стоял огромный письменный стол, заваленный чертежами новых штолен. Сейчас они казались бессмысленными каракулями.

Аркадий опустился в кресло за столом, Савелий сел напротив, застыв с прямой спиной. Масляная лампа под матовым колпаком отбрасывала длинные тени. Они зыбко дрожали на стенах, вырывая из темноты лишь два суровых лица да ворох бумаг.

— Десять лет назад я потерял жену, она была на сносях, но я так и не увидел своего ребёнка, — сказал Громов.

Аркадий понял, что этот большой светловолосый мужчина, которого он всегда считал зарвавшимся дельцом, искренне сопереживает ему. Он смотрел на жиляевца глазами, полными слёз. Несмотря на двенадцатилетнюю разницу в возрасте, Зотов и Громов были до странного похожи. Такой же могучий как соперник, Аркадий казался почти его отражением. Вот только природа наделила его тёмными красками: плотная шапка смоляных волос, небольшая, колечками, борода. Из-под густых, чётко очерченных бровей дерзко смотрели карие глаза, которые теперь казались совсем потухшими.

Внизу шелестел голос плакальщицы, а здесь два самых богатых и сильных человека Поволжья сидели друг против друга, раздавленные сознанием того, что никакое золото мира не способно вернуть тепло детской руки. Глядя на Зотова, Савелий почувствовал, как в душе колыхнулась старая боль.

Аркадий, смахивая с опухших глаз слёзы, сказал:

— Сегодня с утра… гляжу в окно — дроги… Ведь я ждал Ульянку с ребятишками только к Покрову. Третьего дня от неё письмо пришло; пишет – всё, мол, слава Богу, дети здоровы, скоро поплывем на «Маньчжурии» до Одессы…

Он вытер кулаком глаза и посмотрел на Савелия:

— Ваньку… мальца моего… не нашли…

Упомянув сына, Зотов не смог продолжать, голова безвольно повисла на грудь, тугие, здоровые плечи, сотряслись от беззвучных рыданий.

Савелий поставил фляжку перед Зотовым:

— Выпей, тебе надо. Но только сегодня! А с завтрева — шабаш! Когда Акулину хоронил, думал с ума сойду. Чуть не угробил себя пьянкой. День с водки начинал. Знаю я всё, пережил однажды.

С трудом Зотов поднял голову и посмотрел на Громова взглядом потерявшегося человека. Он взял флягу и сделал небольшой глоток, а следом ещё один.

— Пей, пей, — Савелий развязал сумку и достал солонину, протягивая ломоть Зотову. — На вот, закусывай. Давно, поди, не ел.

Немного поколебавшись, тот взял угощение и машинально откусил.

— Не могу поверить, что их больше нет, — голос Зотова звучал глухо. Он судорожно сглотнул и уставился впереди себя невидящими глазами. — Малаше три года всего… Она у меня прыткая девчушка, заберётся, бывало, на колени, да за бороду меня — хвать. А Ванька — тот тихий мальчонка… Сядет подле няни, и прилежно так, смирно сидит, покуда не позовёшь. А как радовался, когда мать их на море собрала! «Тятя, тятя, а мы на море с мамкой поедем… там кораблики плавают… а правда, что вода морская – солёная и пить её нельзя?» — Зотов не стесняясь, заплакал навзрыд. – Теперь, сынок, узнал ты, какова водица в море-то…

Савелий обошёл стол и опустил ладони на плечи Зотова, безмолвно разделяя его горе. Он знал, что уж ничем не помочь несчастному.

Аркадий поднял голову и увидел, что из глаз Громова катились крупные слёзы, застревая в бороде.

— Савка… Как я без них, а? — хрипел он, цепляясь за рукав громовского кафтана. — Малышка моя, дочка… Ульяна… Если Ваньку не найдут, я умру… не вынесу…

Савелий подумал, что мальчика вполне могут не найти, и молился про себя, чтобы этого не случилось. Он много раз слышал от людей, что не каждого утопленника находят.

Не спеша, взвешивая тяжесть своих слов, Громов произнёс:

— Ты, Аркадий, молод ещё. Сколько тебе?

— Двадцать семь.

— У-у… — прогудел Савелий, — вся жизнь впереди. Может, тебе покажутся мои слова страшны, но пройдёт время, и ты снова женишься. Да, брат. И снова у тебя будут дети. Главное, выдержи, не сломись. Страшный момент, тяжёлый. А живым в гроб не ляжешь.

Савелий незаметно подтолкнул ему флягу, и Зотов сделал глоток, тяжело качая головой.

* * *

Через час в дверях кабинета показался горбатый ямщик. Аркадий вздрогнул при виде неказистого мужика, и лицо его вмиг стало мертвенно-белым. А тот дёргал плечами, переминался с ноги на ногу, не решаясь произнести страшные слова.

— Чего тебе? – спросил Громов.

— Жалко хозяина, — мялся ямщик, — вишь ты что… опять до него домовина.

— Ванька?! – Закричал Зотов и бросился из кабинета, встречать страшный груз.

Через минуту со двора донёсся страшный рёв Зотова. Громов подошёл к окну. В свете луны он разглядел перед домом дроги, с которых два мужика стаскивали маленький гроб, окрашенный тёмной краской. Зотов стоял на коленях в дорожной пыли, громко плакал и, раскачиваясь в разные стороны, заламывал руки, протягивая их к сыну. В этот страшный день на него обрушилось невыносимое горе, он разом потерял всю семью.

Когда всё стихло, Савелий спустился в вестибюль, и, осторожно открыв дверь, вышел вон. Он немного побродил по притихшему селу, полной грудью вбирая душистый сырой воздух, и снова вернулся в дом. До самого рассвета он просидел бок о бок с осиротевшим вдовцом, который в полузабытьи вновь и вновь повторял имя сына.

* * *

На пути домой мысли Савелия неотступно возвращались к Зотову. Размышляя о его характере, Савва пришёл к выводу, что тот всё же оправится. Выдюжит. Такие как он не ломаются под ударами судьбы, лишь крепче врастают в землю. Сам он был лишь немногим старше, когда померла Акулина. И ведь нашёл же он в себе силы выкарабкаться из хмельного омута и заново отстроить жизнь. Время неизбежно возьмёт своё, притупив даже эту невыносимую боль.

Занимался рассвет. Савелий ехал не спеша, давая Князю идти вольным шагом. Он смотрел, как заря окрашивает край неба в розовато-золотистые тона. Воздух был пропитан острым запахом реки и испарениями земли, смоченной вчерашним дождём. Между пышными обрывками облаков, кое-где проглядывали клочки светлеющего неба. Над водой, оглашая окрестности резкими криками, кружили жирные чайки. В траве дрожал стрёкот кузнечиков, а листва прибрежных ив шепталась с землей, накрывая мокрый песок длинными ветвями.

Громов подивился красоте звуков и запахов. Всё было странно и грустно. Он подумал, как судьба порой распоряжается жизнью и смертью. Как это страшно — терять людей, в которых заключён смысл твоего земного пути. Савелий понадеялся, что придёт время, и Зотов снова женится и обзаведётся детьми.

Ещё издали Громов увидал Аграфену. Она жгла мусор позади дома. Старуха сидела на деревянной чурке в исподней рубахе и длинной палкой шуровала в костре, наблюдая, как жадное пламя пожирает сухие ветви. Резкие порывы утреннего ветра швыряли в огонь сморщенные листья, взмывая искры прямо в небо. Прохладный воздух трепал полы старушечьей сорочки, обнажая худые, в синих жилах ноги.

Савва молча сел рядом. Он раскурил сигару, выпуская сизые клубы дыма, которые тут же смешались с дымом костра.

— Ваньку вечером привезли. Нашли-таки... недалеко от Тарханкута.

Аграфена вздрогнула и мелко закрестилась на монастырские купола, полыхнувшие в лучах утреннего солнца.

— Страшно, касатик, — прошелестела она, не отрывая взгляда от горизонта.

— Что страшно?

— Умереть вот так, захлебнувшись. Без покаяния…

Он безучастно посмотрел на огонь.

Помолчав немного, старуха прикрыла глаза и сказала:

— Жаль Аркашку. Вся жизнь в трудах, пахал с утра до ночи. Детей по праздникам только видал. Эх, горняки! Собьются в кучу на Боголюбской-то, и молотками машут. Давит их гора, калечит, а они знай себе работают. Давят — а работают!.. И вот ведь какая штука, гляди-тко: батраки ваши все с семьями. У кого по двое, по трое, у кого, глядишь, по пять ребятишек. И ничего, живут как-то. Семьёй оно дружнее. А как же!? Всякому человеку предел положен, а оставить после себя кого-то надо. У Аркадея хоть и недолгое счастье, но было! А можеть и ещё будет, молодой он. А вот ты? На что жизнь положил? Для кого жилы рвешь? — Тётка покачала головой, стараясь стряхнуть с себя обуревавшие горестные мысли. — Вот скажи, ведома человеку воля Божья? А, мил человек? Нет, ты ответь, ответь! – Старуха легонько ткнула Савелия в бок сухим кулачком. — Молчишь?..То-то и оно — неведома. Но одно я тебе верно скажу: сначала по капле, с кровью и потом выльешь ты силы свои на землю, а потом сам же в неё и ляжешь. И дети по тебе не заплачут, нет их, — старуха развела руками, — и жена слезы не уронит.

— Аркадий молодой ещё, — сквозь зубы выговорил Савелий, глядя как серый пепел оседает на сапоги. — И жену новую сыщет, и детей заведёт.

— Он то заведёт, да не об нем речь!.. — голос Аграфены дрожал от сдерживаемой горечи. – А ты что же, Савва? Неужто родился, чтобы поковыряться в горе своей и опосля умереть?! Раб ты камней этих, вот кто! А между тем, день и ночь бегают друг за другом, тебе почти сорок лет, смотри, кабы поздно не было!

Савелий докурил, бросил окурок в костер и обнял тётку.

— Пошли домой… Устал я.

— Я здесь побуду, догляжу, — всхлипнула Аграфена, утирая набежавшие слезы, — а ты иди, поспи.

Савелий достал из кармана платок, бережно вытер её лицо, набросил на сухие старушечьи плечи свой пиджак и пошёл в дом.

Тишина пустых комнат снова неприятно поразила его. Он прикрыл дверь, повесил картуз и замер. На миг ему показалось, что на втором этаже звучит голос отца. Встряхнув головой, Савва прошёл в столовую. Он достал из буфета бутыль с квасом и вчерашнюю кулебяку.

Сидя за столом, он позволил себе помечтать: сколько же могло быть у них с Акулиной детей? Сдвинув брови, он медленно жевал пирог и попытался представить детские голоса в этом доме. Какими бы они выросли, его сыновья и дочки? Коренастыми и светловолосыми — в громовскую породу? Или в Акулину, смуглые и стройные? Иной раз краски в детях так переплетутся, что и не поймёшь, на кого похожи… Но уже через мгновение радостную картинку сменила другая: похоронные дроги и Зотов с распростертыми к небу руками. «Нет, хватит мечтать! — оборвал себя Громов. — Одну я уже потерял». Если на его долю выпадет ещё одна смерть, он не выдержит. Пусть всё остаётся как есть, слишком поздно что-то менять. Зачем испытывать судьбу?.. Но стоило лишь подумать об этом, как он понял, что пытается обмануть сам себя. Ведь он хотел сына. И дочку. Как бы он радовался ватаге светловолосых ребятишек!

Глядя на недошитый Акулиной рушник, Громов раздумывал. Прошедшие годы он прожил в одиночестве. Он сам этого хотел. Но сейчас, после страшной ночи, он не мог отделаться от мысли, занозой засевшей в голове. Хватит ли у него мужества поступить так, как он советовал Зотову? Следует ли ему жениться?

* * *

В прихожей хлопнула дверь, брякнул засов и заскрипели половицы. Через минуту Аграфена вошла в столовую, поставила самовар и села напротив племянника, сложив на коленях тонкие, сухие руки. Движения старухи, как всегда, были бесшумны и осторожны, как у человека, который привык не обременять собой пространство.

— Что не спишь, касатик?

— Не могу, — Савелий поднял на неё усталый, подавленный взгляд.

— Приляжь на часок... — Аграфена кивнула на окно. — Твои-то вон… уже гору обстукивают.

— Слышу, — Громов медленно поднялся, чувствуя свинцовую тяжесть во всём теле. — И мне идти надо. Некогда вылёживаться.

— Куды!?.. Ночь ведь не спал!

— Вчера так и не поработал в конторе. Пойду. Всё равно не засну.

Аграфена знала, что племянник после обеда должен ехать к Вере. Только поедет ли, после такой ночи? Она ласково придержала его за рукав:

— Сядь, чайку глани, да пойдёшь.

Савелий подумал несколько секунд, втянул носом воздух и снова опустился на стул.

— Знаешь, тёть… мысли о Зотове покоя не дают. Всё думаю, как он там сейчас…

Старуха внимательно посмотрела на племянника.

— Ты погоди, он оклемается маленько и найдёт себе девку. Аркадей — он такой. Жизни в нём много, его беда не доест. Траур положенный относит и женится. Ты вот только… никак не решишься.

Савелий почесал бороду и серьёзно заговорил:

— Я бы, может, решился.

Тётка окинула его быстрым взглядом и сказала:

— Ну так что? Вот Настасья-то Маврокордато…

— Да погоди ты со своей Настасьей! — перебил Громов, поморщившись. — Я вот о чём: кроме Веры у меня никого не было много лет, но, хоть убей, не могу представить себя её мужем, не могу и всё тут! И потом… — Он нахмурился, глядя на свои огромные руки. — Может, я уже стар для женитьбы?

— Ну уж прям старик, — Аграфена ласково ткнула его ладонью в лоб.

Она видела, что с племянником что-то происходит. На его лице отражались следы внутренней борьбы с самим собой, с застарелыми страхами, в которых он мариновал себя долгие годы. После случая с Зотовым, всё, что десятилетиями копилось внутри, вырвалось наружу и сочилось изо всех пор. И он замер в растерянности, не зная, что с этим делать.

Аграфена жалела племянника и пеклась о нём, как о родном сыне. Её удивляло болезненное нежелание Саввы заводить семью. Она сама была бездетной, так распорядилась судьба. Но у неё был Савелий. Она воспитывала его с детства, и всю нерастраченную материнскую нежность изливала на него.

— А и правда, почему на Верке не женишься?

— Не знаю, тёть… — небрежно ответил Савелий. – Я как-то предложил ей, а она ни «да» ни «нет». Боялась, что люди худое скажут, дескать, вышла за Громова корысти ради, нажиться решила за его счет. — Он усмехнулся, глядя в чашку с остывающим чаем. — Глупости всё это, бабьи страхи. Я думал, перебесится и согласится. Но нет… А ещё боялась, что её дети обузой для меня станут.

Тётка осторожно вздохнула. Отхлебнув из пиалы чай, она облизала губы маленьким тряпичным языком и заговорила, качая головой:

— Да уж, такое дело… Понять её можно. А ты слыхал, что про неё в Торжке гутарят?

— Чего еще? — Громов нахмурился.

— Говорят, распутёвая она баба. Хотят ворота дёгтем измазать. Уж больно завидуют ей девки торжковские.

— Пусть только попробуют, — разозлился Савелий, его кулак тяжело опустился на стол, — дознаюсь, кто такое сотворит — убью!

— Остынь ты, леший… — махнула рукой Аграфена. — Это так, языками чешут только. Никто в здравом уме не осмелится против тебя открыто пойтить.

Замолчали. Аграфена утёрла салфеткой влажные губы и со значением произнесла:

— Мавра Ильинична намедни сказывала, что, будто, это Веркина мать сама слухи-то про неё распускает.

— На что ей это? – удивился Савва.

— Знамо, на что, — Аграфена прищурилась. — Уж больно хочется, чтоб ты на дочери её женился! Надеется, что пресечешь слухи — венцом да кольцом.

— Я б и женился… — Громов запнулся. — Но тогда. Не сейчас.

— А сейчас чего не так? — старуха впилась в него взглядом.

Савелий хотел уклониться от ответа, но вместо этого проворчал:

— Не поздновато ли женихаться-то?

— Экой ты! — Аграфена аж притопнула ногой под столом. — А Тучнов-то, генерал, в шестьдесят женился! На мо-ло-день-кой! – отчеканила она.

— Мы не генералы, мы – камнетёсы. У нас год за два идёт.

— Жениться тебе надо, Саввушка! – зашумела тётка, но тут же осеклась и добавила совсем мягко, с затаенной мольбой в голосе: — Уж так хочется внуков понянчить, уж так хочется!

Савва улыбнулся одними уголками губ:

— Мне тоже хочется понянькаться.

— Ну так ищи девку-то, не упрямься! — Аграфена приободрилась. — Ох, ей-богу, давно б кого-нибудь сосватал.

Савелий собрал густую бороду в кулак и стер ею улыбку:

— Иногда мне кажется, что я только Верке и нужен. И за что она меня любит?

— А то не за что! – вскинулась тетка. – Ты что же — урод какой, али расслабленный?

Аграфена знала Веру давно. Тётке по-человечески было жаль её за связь с племянником. Бабу осуждали все в округе. Но, как ни хотелось ей обженить Савелия, мысль, что Вера могла бы стать его женой, была Аграфене неприятна. Нет, тётка не стала бы чинить препятствий, решись он обручиться с Верой, но втайне считала бы это ошибкой. Савелию нужна молодая, сильная девушка, способная выносить и родить дюжину ребятишек, а Вера недавно разменяла третий десяток. Какая из неё роженица?