Громов. Маска потрошителя
- -
- 100%
- +
Тётка упёрлась длинными руками в ручки кресла, осторожно приподнялась и потянулась за мармеладом. Савелий, устало склонив голову, медленно гонял по скатерти хлебный мякиш.
— Ты ночью-то спал там, у Аркадея? Маленько?
Громов покачал головой.
— А Аркашка спал?
— Какой там, кричал до утра, насилу Антипа увёл его, когда уж он с ног стал валиться.
— О-хо-хо…— Аграфена сокрушенно вздохнула. — Надеюсь, он не совершит твоей ошибки. Помяни моё слово, Аркадей не станет долго в бобылях сидеть.
Тётка дожевала мармеладную палочку и ласково уставилась на племянника. Савелий глядел в окно, где занимался равнодушный летний день. Столько печали, столько боли увидела Аграфена в его глазах, что её охватило желание немедленно утешить его, обласкать.
Поднявшись с места, она подошла к нему и мягким, осторожным движением положила ладонь на могучее плечо.
— Поспал бы, касатик, ась?
— Вечером отосплюсь. Идти надо, — ответил Савелий, тяжело поднимаясь со стула и бережно снимая тёткину руку с плеча.
Перед тем, как выйти из дому, он долго скоблил себя мочалкой. Переменив рубашку и выпив большую чашку крепкого чая, он вышел из дому. Бессонная ночь давала о себе знать.
* * *
Штольни встретили хозяина гулкими ударами молотков. Каменщики слаженно разрабатывали пласт, изредка перекликаясь друг с другом. Громов в который раз наблюдал привычную картину: рабочие, разбившись по двое и по трое, обрабатывали известняк. Сначала замеряли глыбу деревянными рейками, обструганными из подвернувшейся под руку доски, а потом при помощи молотка и клиньев придавали ей форму куба и дробили по строгим размерам.
Мужики, перебрасываясь шутками, кололи глыбы, точно орехи; поддоны с невероятной быстротой заполнялись готовыми блоками. Важен не только удар, но и чутьё — нужно распознать правильный камень, угадать его зернистость и сухость по едва заметному оттенку жилы. Громов лично контролировал качество каждой партии. Огромная часть товара уходила за границу, особенно в Пруссию — немцы питали необъяснимую страсть к русскому камню, ценя его прочность превыше своего.
Отперев дверь деревянной конторы, примостившейся у подножия штолен, Савелий с головой ушёл в дела. Бумаги копились, требуя немедленных решений, и среди прочих дел особняком стоял вопрос о новой школе для жиляевских ребятишек. Село разрасталось, пришлые рабочие везли с собой семьи, и единственная старая школа уже не вмещала всех детей. Савелий взял постройку на себя.
Он разложил на столе план местности и полчаса сосредоточенно вычерчивал проект, прикидывая розу ветров, пока перед глазами предательски не заплясали белые мушки, а карандаш в отяжелевших пальцах стал казаться неподъёмным.
Последние дни Громов жил, оглушённый трагическими событиями. Сначала ушёл отец, теперь семья Зотова. И сейчас он кружился в густом тумане неясных дум, запутывался в мыслях и не мог понять, что больше тревожит его: разрастание империи Громовых или неустроенная жизнь, проходящая в скуке однообразных забот? От этого он стал раздражённым, усталым, всё чаще вспоминал детство, молодого отца, и дошёл до того, что всё ему сделалось противно: и его рабочие, в которых вдруг увиделось что-то халатное; и тётка со своими причитаниями о женитьбе, и даже от самого себе ему сделалось неприятно и досадно. Когда он понял, что его состояние явилось следствием неимоверного изнеможения, ему захотелось уехать подальше, в далёкие края, глотнуть чужого воздуха и вытравить из себя накопившуюся желчь новыми впечатлениями.
О поездке за границу он помышлял давно, и теперь со всей ясностью увидал острую необходимость сменить обстановку, ставшую для него невыносимой.
Взгляд его упал на свежий номер «Московских ведомостей», присланный с утренней почтой. На первой полосе пестрели заголовки о небывалом торжестве прогресса — всемирной Выставке в Париже. Газета с восторгом описывала исполинский дворец Омнибус на Марсовом поле, где под стеклянными сводами собрали чудеса со всего света: мощные паровые молоты, гидравлические прессы и загадочное электричество. Громов жадно вчитывался в страницы, и в его деятельном уме, истосковавшемся по живому делу, что-то щёлкнуло.
Теперь нужда сменить обстановку стала физически необходимой. И как вовремя подоспел предлог для бегства — Выставка!
Савелий сидел за столом конторы, крепко прижав затылок к дощатой стене. Сотрясаясь от лязга молотков, хлипкая стенка вздрагивала. Громов замер, ожидая, что эта дрожь прогонит сон. Но тело, одеревенев, валило его с ног, — сказывалась тяжёлая бессонная ночь. Сквозь туман в голове он ухватил одну мысль, плотно прицепившись к ней. «Поеду в Париж». Поглощённый тревожными думами, он растянулся на жиденьком, жёстком тюфяке в углу конторы, и тотчас заснул.
* * *
Проснувшись после обеда, Савелий долго растирал затекшие на жёстком лежбище руки и ноги, и взглянув на карманные часы, стал собираться к Вере. Он складывал в сумку бумаги, угрюмо вспоминая события прошлой ночи, когда вдруг, точно из стены вылез Андрей, сторож его конторы и иногда кучер, ежели требовали обстоятельства.
Перед хозяином стоял крепко сбитый мужичок лет сорока пяти, коротко стриженный, с густыми, по-солдатски лохматыми усами.
— Здравствуйте, Савелий Петрович! — голос Андрея прозвучал бодро, по-свойски.
Громов тепло приветствовал его, подав широкую, в мозолях, ладонь. Он держался с рабочими запросто, без заносчивости. Савелий гулял у них на свадьбах, стоял у гробов, крестил детей и часами беседовал со старыми камнетёсами. Они давали много дельных советов и любили хозяина, восхищаясь его деловой хваткой. «Вот как дела делать надо!» — наставляли они молодых, кивая на Громова.
Обычно Савелий работал на верхних штольнях, но не спускал глаз и с нижних — самых коварных. По весне там, ниже уровня реки, вода часто грозила обрушить своды. Но сейчас причин для беспокойства не было. Летом на разработках спокойно и тихо, ничто не мешало отбивать известняк и закладывать новые шурфы4.
— Не надо ли чего, Савелий Петрович? — Андрей весело и прямо смотрел хозяину в глаза.
— Князя напои и седло смени на дорожное, — приказал Громов, застегивая сумку. — В Торжок еду.
— Будет сделано! — задорно отозвался Андрей и удалился вразвалку, довольно покрякивая, всегда готовый угодить любимому хозяину.
Шагая к конюшням, он раздумывал, как попросить Савелия Петровича за своего сына Пашку. Мальцу уже пятнадцать лет, парень смышлёный, глаз вострый, а вот телом не в отца — для тяжелого кайла не годится, жилы слабоваты. Андрей втайне гордился, что сын обучен грамоте, и мечтал пристроить его в контору, под надежное крыло Громова.
«Савелий Петрович мужик справедливый, — рассуждал Андрей, привычно оглаживая морду Князя, — ежели Пашка рвение покажет, в люди выйдет. Будет при деле, при чистой рубахе, не то, что мы, вечно в каменной пыли по локоть». Уж очень хотелось Андрею, чтобы его первенец приобщился к умственному труду через перо и бумагу. Он уже подбирал слова, но решил отложить разговор. Из Торжка хозяин всегда возвращался в добром расположении духа — этим и стоило воспользоваться.
Вера
Этой весной Волга разлилась широко, и вода стала настоящим бедствием. Несколько штолен пришлось закрыть из-за мощного оползня, но, к счастью, все рабочие остались живы и здоровы, никто не пострадал. Раздумывая об этом, но больше всего о предстоящей встрече с Верой, Савелий вышел на крыльцо и подставил спину нежному августовскому солнцу, ещё довольно сильно припекавшему после полудня. Воздух стал гуще, тени удлинились. Князь, уже напоённый, нетерпеливо бил копытом у коновязи. Громов проверил подпругу, вскочил в седло и, не оглядываясь, поскакал в сторону Торжка.
Конь нёсся стрелой, так что борода и волосы всадника растрепались от встречного ветра. Помыслы Громова устремились к Вере. После ужаса минувшей ночи ему до одури хотелось увидеть её, ощутить тепло стройного тела, забыться и обрести покой, который умела дарить лишь она одна.
Громов привык к этим отношениям. Дважды в неделю он срывался в Торжок, чтобы остаться у Веры на ночь. Еще на заре их отношений он выстроил для неё добротный, крепкий дом и обставил его прочной, красивой мебелью. Её дочки — двенадцатилетняя Наденька и семилетняя Полинка — были неизменно ласковы и приветливы с «дядей Саввой», чем заслужили его искреннюю привязанность.
Теперь ему и Вере не приходилось скрывать свою связь, все в Торжке и в окрестных деревнях знали, что Вера – любовница Савелия Громова. Но злые языки страшнее пистолета. Поначалу торжковцы шушукались у Веры за спиной, перемывая кости удачливой бабе. Однако со временем даже заядлые сплетники прикусили языки, — уж больно скор на расправу оказался Громов. Некоторые, особо языкастые, пережили неприятные минуты в его обществе, вполне ощутив на себе гнев жиляевца.
Больше всего яду источали местные бабы, ревновавшие к Вере своих мужей. И, по правде сказать, было от чего. Густые волосы красавицы, заплетенные в тугие косы, спускались ниже пояса; высокая грудь, сочные губы и прямой, пронзительный взгляд серых глаз — всё это сводило с ума добрую половину торжковских мужиков.
И, хотя Савелий видел, что Вера не стремится подчеркнуть свои прелести и одевается просто и без затей, её яркая красота всё равно проступала наружу — мужчины вокруг неизменно подтягивались и затихали, едва она появлялась рядом.
Когда Громов впервые увидел Веру на торжковской ярмарке, она так плотно засела в его мыслях, что через некоторое время он вернулся в село и разыскал красавицу. А когда узнал её лучше, разглядел редкую доброту и порядочность, то привязался к ней всем сердцем. Вера к тому времени уже хлебнула лиха. Муж бросил её с двумя крохами, не выдержав мук ревности, и нашёл себе кривую Анфиску, которую частенько поколачивал за то, что та была некрасива.
Вера очень любила дочек, казалось, она была готова ради них на что угодно. Она много работала, и первое время не принимала от Савелия подарков, без конца твердив, что ей от него ничего не нужно.
Савелий не один раз пытался выбросить из головы красавицу, а всё из-за того, что привязывался к ней сильнее и сильнее. Его пугала зависимость от этих встреч. Но попытки отказаться от неё были обречены — его манила душевная теплота и чувственная ласка женщины. Постепенно Вера наполнила сердце Савелия своей кроткой, искренней заботой. И он мчался в Торжок, влекомый желанием быть рядом.
В тридцать лет Вера ни грамма не утратила своей красоты, она была по-прежнему стройна и моложава, с тонкой талией, лёгкой походкой и высокой грудью, будто и не выкормила двоих детей. Она каждый день вставала с зарёй, спускалась на кухню и вместе с кухаркой, которую нанял Громов ей в помощь, готовила завтрак. Накормив девочек, она шила, чинила белье, а после бежала в поле — вязать снопы, полоть или молотить хлеб. После трудов праведных она шла с дочками в сад, и сидела там до вечернего чая.
Как бы хороша ни была Вера, но сейчас, по прошествии стольких лет, Громов не мог представить её в роли жены. Она казалась слишком опытной, открытой, простой и слишком земной. Он не мог сказать определённо почему, но чувствовал, что девушка, которую он назовёт своей женой, должна быть совсем иной, отличной от Веры. Иного круга, иных качеств характера, иных увлечений. Этими мыслями он нисколько не принижал достоинств Веры и её значения в своей жизни, да вот только он мечтал, чтобы та, которую он когда-нибудь поведёт под венец, кроме страсти, смогла возбудить в нём чувства, доселе неиспытанные даже с Акулиной.
Сказать по правде, он ничтожно мало прожил в браке и не успел толком узнать её до конца. В его памяти она осталась молчаливой, боязливой и болезной молодой женщиной, так и не успевшей подарить ему сына. Он любил её простой, спокойной любовью, так, как мог любить суровый молодой каменщик. И жена отвечала ему тихой привязанностью, не испытывая особой страсти, о которой пишут в книгах. У них была спокойная и недолгая семейная жизнь.
Но Савелий знал, что бывают отношения иного рода, когда руководят чувства высшего порядка — упоение тонким умом избранницы, её душевным благородством, остроумием, изящным вкусом; когда испытываешь трепет и сердечное волнение при одном взгляде на предмет обожания, когда готов бросить к её ногам всё, что имеешь и самого себя, лишь бы поймать своё отражение в её прекрасных глазах. Ни с Акулиной, ни с Верой, ни с другими женщинами, что встречались ему на пути, Савелию не довелось испытать ничего подобного.
Он и хотел, и страшился любви, замешанной на особой чувственности. Хотел, потому что этого хотят все мужчины от восемнадцати до восьмидесяти лет, а страшился — потому что великая любовь есть великая уязвимость. От состояния райского счастья можно низвергнуться в пучину ада, сгорая от невыносимых страданий: от вечного страха, что тебя разлюбят и от мук ревности, коих избежать не удастся, окажись избранница святее самого патриарха. Такая любовь — это огонь, который может согреть, но чаще сжигает дотла. А ещё он боялся в один миг потерять всё, как Зотов, и не найти в себе сил выкарабкаться из-под обломков.
Тем не менее, сейчас он был с Верой — преданной, любящей, обыкновенной земной женщиной, и пока его всё в ней устраивало. Она не была образованной, по-светски утончённой и острой на язычок, как молодые знатные дамы из самарских салунов, зато она была удивительно гармонична, обладала мягким характером, и умела соткать вокруг себя кокон умиротворения, из которого было сложно вырваться и погрузиться в обыденность. Рядом с ней находила отдохновение душа Савелия, и за одну эту добродетель он, если б мог искусно владеть пером, превозносил и воспевал её в стихах. А ещё его восхищала смелость Веры, с которой она бросилась в их отношения несмотря на то, что подчас ей бывало очень нелегко.
* * *
Торжок встретил всадника угнетающей тишиной. Казалось, сам воздух здесь пропитался несчастьем, выпавшим на долю самого богатого жителя села — Аркадия Зотова.
В желтовато-дымном небе, затянутом пеленой далеких пожаров, носились угорелые чайки. Недалеко от Торжка горели торфяники. Сухой ветер посвистывал, срывая жухлые листья с деревьев, вздымал пыльный песок, гнал его над землёй вместе со стружкой, перьями птиц и, внезапно бросая это в людей, уносился в леса, раздувая пожары.
Савелий отметил унылые лица жителей, вяло передвигавшихся по улицам, и ему ещё сильнее захотелось увидеть Веру, неизменно радостную, живую, тёплую.
За полверсты до её дома он спешился, взяв Князя под уздцы. Конь отчего-то нервничал, фыркал и задирал голову, натягивая поводья.
Навстречу им шла молодая светловолосая девушка. Она изящно ставила впереди себя маленькие аккуратные ножки в сафьяновых туфельках и улыбалась Савелию. Её взгляд не оставлял сомнений в том, что она не прочь познакомиться с ним поближе. В другой день он обязательно поклонился бы белокурой красавице и обменялся с ней парочкой любезностей, но сегодня он не в том настроении. Громов опустил голову и свернул в проулок.
Пропетляв ещё немного по узким, затянутым дымкой улочкам, он наконец оказался у аккуратного домика Веры. Двухэтажный, украшенный резьбой и крытый железом, он выделялся среди торжковских изб тремя мезонинами. Особенно Вере полюбился навес на резных столбах, под которым Савелий поставил дубовый стол и две скамьи. А рядом с домом притулилась небольшая баня, невиданная в селе роскошь.
Здесь, на самом краю поселка, запах гари ощущался особенно остро. Громов наспех привязал Князя к дереву, рванул калитку и в нетерпении взбежал по крыльцу.
Он знал, что Вера ждёт его и, распахнув дверь, быстро окинул взглядом небольшие сени. Каждый раз, переступая этот порог, он волновался, как мальчишка. Внезапный прилив дикой, первобытной страсти захлестнул его с головой.
— Вера?! Я приехал! — крикнул он, стряхивая с плеч дорожную пыль.
Вера любила Савелия беззаветно и страстно, и жила от встречи до встречи, тщательно готовясь к каждому свиданию: подолгу сидела в дубовой бочке с душистой эссенцией, чтобы кожа приобрела тонкий, ни с чем не сравнимый аромат, тщательно укладывала волосы в причёску или просто забирала в косу, которую Савелий любил расплетать. Ему нравилось смотреть, как каскад длинных волос окутывал Веру, прикрывая её наготу.
Савелий чувствовал себя здесь как дома, но никогда не возил любовницу к себе, в Жиляево. Вера знала, что когда-то Громов был женат, но совсем недолго. Местные кумушки давно рассказали ей про Акулину.
— Вера!? – требовательно позвал Савелий.
Ответа не последовало. Сбросив сапоги, он прошел вглубь дома, прислушиваясь. Из дальней комнаты доносилась тихая, незнакомая песня. Вера напевала её низким, грудным голосом. У Савелия захватило дух. Поколебавшись мгновение, он коротко постучал. Песня смолкла.
— Вера? – негромко позвал он, не узнавая собственного голоса.
Не дождавшись ответа, он толкнул дверь и вошёл.
Она лежала на мягком, тёмном ковре, ослепительно белая и прекрасная в бесстыдстве своей наготы. Савелий отпрянул от неожиданности, не в силах оторвать взгляд от её тела. Так она его ещё ни разу не встречала.
Вера лежала на спине, закинув руки за голову. Распущенные волосы разметались по ковру, переплетаясь с восточным узором. Формы её тела, пучки волос под мышками и в паху настойчиво лезли в глаза, заставляя его чуть ли не кричать от желания. Он смотрел не отрываясь, как она, словно дивное видение, медленно поднялась с ковра и встала напротив него.
Вера встряхнула головой, и волосы спрятали мягкие груди. Она снова запела, медленно, тягуче, каким-то отдалённым, мечтательным голосом. Громов смотрел на яркие губы, на стройные ноги и тёр свой лоб дрожащей рукой. Он никогда не думал, что женское тело может быть так пугающе красиво. Вера плавно вела ладонями по бёдрам, приближаясь к любовнику, а он ничего, кроме неё, не замечал, но понимал, прикажи она ему — он пойдёт, куда она скажет и сделает то, что она захочет. Сейчас её власть над ним была абсолютной. Вера, не отрываясь, смотрела на него.
Песня неожиданно оборвалась. Она, наконец, подошла к Савелию и обвила руками его шею. Он властно притянул её и повалил на ковёр, обжигая кусающими поцелуями. Между ласками он на мгновения отстранялся и пожирал её глазами, задыхаясь от желания обладать этой женщиной. Он ласкал её с яростной настойчивостью до тех пор, пока она не закричала. Потом она прильнула к нему, не в силах насытиться родным запахом его кожи, находя в этом своё спасение. Вот ради чего он срывался из Жиляева и скакал во весь опор многие вёрсты. Вера помогала ему забыться. Никогда он не хотел её так, как сегодня.
Когда всё закончилось, они перебрались на постель, устроившись под лёгким тканёвым одеялом.
Вера наслаждалась и дорожила минутами после близости. Она снова подумала о том, как сильно любит этого человека. Приникнув к его плечу, она замерла, а Савелий, обнимая её, бережно гладил пальцами нежную, белую кожу. Он всякий раз удивлялся тому, как изголодался по её атласному телу, свежим губам и душистым волосам.
Женщина знала, что Савелий провёл ночь здесь, в Торжке, у Зотова. Она чувствовала, что он нуждается в ней. Умиротворённая и спокойная, она лежала в объятьях любимого мужчины, перебирая светлые завитки на его груди.
— Савва… — прошептала она, — мне так хорошо с тобой.
Громов поцеловал её и накрыл до подбородка одеялом. Несколько минут лежали молча, думая каждый о своём, потом он сел на край постели, одной рукой упёршись в перину, другой — растирая бороду по щеке, точно у него болели зубы.
— Всё хорошо, Саввушка? — тихо спросила Вера, вглядываясь в его затылок.
Он кивнул головой, медленно, с шумом, выдыхая носом воздух.
— Говорят, ты ночью у Зотова был? – Савелий не ответил. — Ох… Такое горе, не дай Бог никому.
Он не хотел говорить об этом с Верой, он приехал сюда забыться, и вот теперь воспоминания прошлой ночи снова всплыли у него перед глазами. Громов основанием ладони вытер глаз, в котором показалась слеза, помолчал немного, потом сказал:
— Ваньку при мне привезли. Гробик такой маленький…
Вера привстала, обернувшись одеялом, точно римской тогой, и села рядом с Савелием, осторожно обняв крепкое тело. Он прижал её ближе.
— Это очень правильно, что ты поехал к нему. Бедный Зотов… Всех троих разом.
Савелий снова потёр глаза.
— Он крепкий парень. Аграфена сказала, выдержит.
— Дай-то Бог…
Савелий внимательно заглянул Вере в лицо:
— А ты знала его?
— Нет, — Вера покачала головой. — Ульянку знала, а его — нет. Говорят, взбалмошный он, упрямый. Мужа Мавры Ильиничны недавно прибил крепко. Под руку попался.
— Н-да… Горяч парень, это правда. Молод ещё, пылок не в меру. Поживёт, пообтешется, спокойнее будет.
Вера с интересом посмотрела на Громова:
— А почему вы не ладите?.. Как-никак соседи, одно дело делаете.
Савелий улыбнулся уголками губ:
— Да вот так как-то. Не получается с ним мира. Но мужик он основательный. Сила в нём есть, стержень крепкий.
Вера чуть повела плечами, и лёгкое одеяло соскользнуло, обнажив белизну её тела. Она прижалась лицом к его шее, и целуя крупные завитки волос, выдохнула ему прямо в кожу:
– Я люблю тебя, Саввушка…
Он повернулся к ней, заключая женщину в объятия. Растроганный её словами, поглаживая разгорячённое тело женщины, он сказал:
— Я тоже тебя люблю, Вера.
В который раз он почувствовал себя сильнее и умнее рядом с этой женщиной, такой прилежной и разумной хозяйкой, любящей матерью, и страстной необузданной валькирией, в которую она превращалась наедине с ним. Огонёк страсти, разгоравшийся в глазах Громова, был для неё высшей наградой.
Она вновь обвила его шею, шепча на ухо:
— Как мне хорошо с тобой, Саввушка! Всякий раз сладко от твоих ласк. А в постель к мужу — как на Голгофу шла. Бывало, лежу и молюсь: только бы не трогал сегодня. А если грех у нас случался – до утра болью маялась. Голова чугуном наливалась, в висках молотило и тошнота подкатывала. И всё лежу и плачу до утра, жизнь свою проклинаючи. Помереть хотелось, так опостылел, проклятый…
Громов уложил Веру на постель, поглаживая её сочное тело:
— Вот оно, значит, как...
Она долго, с жадностью утешала его и ласкала. Никогда ещё Савелий не видел её такой ненасытной, не чувствовал так близко к себе.
После, опустошённые и усталые, они лежали на мягкой перине, думая каждый о своём. Потом задремали до сумерек.
* * *
Из раскрытого окна доносился вкусный запах яблок, укропа и огурцов. Из погреба тянуло сыроватым, приятным холодком, возле бани пищали мышата. Солнце быстро садилось за гору, и на серое небо уже выкатилась тяжёлая, точно литая из меди, луна. На том берегу Волги монастырский колокол ежечасно бросал в сумрак унылые, дрожащие звуки.
Вера проснулась первой. Пока Савелий спал на спине, закинув руку за голову, она, нахмурив тонкие брови и поджав губы, смотрела впереди себя на стену, словно та мешала видеть что-то важное, сокрытое за ней. Вся сила её мысли сосредотачивалась вокруг Савелия.
В такие минуты, лёжа в постели, особенно когда он так сладко спал подле неё, Вера любила выдумывать различные события: будто бы она дочь богатого купца или графа, и Савелий берёт её в жёны как равную. Или: вот начался в Жиляеве пожар, и не осталось от дома Громова и головёшки, он приходит в Торжок, и они начинают жить вместе. И он понимает, что, оказывается, его счастье заключено в ней.
Вера замечталась, погружаясь всё глубже в мир фантазий, где они с Савелием неразлучны, по телу разлилась приятная сладость, и она не заметила, как он проснулся. К реальности её вернула настойчивая ладонь, поглаживающая живот. Громов приподнялся на локте, внимательно изучая её лицо.
— О чём задумалась?
— Ни о чём, — прошептала она, пытаясь сбросить наваждение.
— А что не радостная? Брови нахмурила.
— Так…
— Скучно со мной?
Вера испуганно мотнула головой и порывисто уткнулась в его плечо.
— Что ты… Никогда мне с тобой не скучно.
— Ну, раз так — вели самовар ставить, — Савелий сел, и матрас под его весом натужно скрипнул. — Чаю напьюсь и поеду. Загостился я, Вера Андревна, а у меня дел полно.
Отужинав, они пили чай на улице, под резным навесом. Сверчки наполняли стрёкотом мглистый вечер, гудели жуки. Савелий дёргал пальцами мочку уха, не решаясь сказать Вере про поездку в Париж. Это решение окончательно вызрело в нём, укрепилось, и представлялось единственно верным, способным снова вернуть его к прежней жизни, без тягостных раздумий и противоречий, к жизни, где всё ещё возможна надежда на счастье, давно казавшееся Савелию далёким и недосягаемым. В Париже он планировал осесть на несколько месяцев. Он знал, что Вера будет страдать, его отъезд разобьёт ей сердце, как бывало прежде, и оттягивал признание до той поры, когда дольше молчать уже будет нельзя.