- -
- 100%
- +
Глава 1
— Это всего лишь роды, Мил. Каждая женщина через это проходит. Ты слишком всё преувеличиваешь.
Я слышу эти слова — и что-то внутри меня сжимается.
Матвей ведёт машину уверенно, одной рукой. Красивый профиль, крепкие плечи, дорогой костюм — даже сегодня в дорогом костюме.
Матвей Громов, директор строительной фирмы, всегда выглядит так, будто едет на переговоры. Я беру его руку — ту, что лежит на колене — и сжимаю. Он не сжимает в ответ. Просто позволяет держать себя. Как держат поручень в автобусе. За неимением лучшего.
— Матвей. — Голос у меня тихий. — Я боюсь. У Егора двойное обвитие. Северов сам говорил, что будет сложно. Побудь рядом сегодня. Пожалуйста.
— Я и так рядом. — Он смотрит на дорогу. — Везу тебя, нет?
Везёт. Да. Везёт. В лучшую клинику области, к лучшему врачу, на лучшей машине. Всё лучшее. Только руку не сжимает.
Я отворачиваюсь к окну.
За стеклом плывёт ноябрьский Ростов — голые деревья, мокрый асфальт, небо как застиранная простыня. Я прижимаю свободную руку к животу. К Егору. Он притих — не шевелится уже час, как будто чувствует, как натянута тишина в этой машине.
— Слышишь меня, малыш? — шепчу я одними губами, почти беззвучно. — Это мама. Я здесь. Я никуда не ухожу.
Никуда не ухожу. В отличие от некоторых.
Но этого я не говорю вслух.
Я просто держу Матвея за руку и смотрю в окно. И думаю, что семь лет — это очень долго. И что где-то в этих семи годах я, кажется, перестала замечать, как давно он перестал держать меня в ответ.
Клиника встречает нас теплом и тихим светом. Меня укладывают. Пожилая акушерка с натруженными добрыми руками щупает живот, говорит негромко: идёт, всё идёт, доктор Северов скоро будет, дышите ровно.
Матвей стоит у окна. В телефоне.
Я смотрю на него и вспоминаю, каким он был — давно, в самом начале. Как смеялся. Как однажды купил мне триста красных тюльпанов — просто так, в феврале, среди недели. Как говорил: ты моя, Милка, навсегда моя. Я тогда верила каждому слову. Я вообще умела верить — легко, без оглядки, всем сердцем.
Это дорого обходится — верить всем сердцем.
— Матвей, — говорю я. — Убери телефон. Хотя бы сейчас.
Он убирает. Смотрит на меня.
— Ну что?
— Ничего. Просто побудь. Молча. Просто рядом.
Он садится на стул у кровати. Молчит. Я закрываю глаза и слушаю, как за стеной плачет чей-то новорождённый — пронзительно, требовательно, на весь коридор. Живой звук. Самый живой звук на свете.
Скоро так закричит мой Егор.
Наш. Который семь лет не получался. Три попытки ЭКО — три раза, когда я смотрела на тест и у меня тряслись руки. Два раза, когда он оказывался отрицательным, и я сидела на холодном полу ванной и выла в полотенце, чтобы Матвей не слышал. Один раз — когда наконец две полоски. Наконец.
Я помню, как показала ему тест. Он посмотрел. Кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь картинка полная.
Картинка. Я тогда сделала вид, что не расслышала.
Схватки приходят раньше срока. Острые, длинные, они скручивают меня в кольцо и не отпускают. Я дышу — вдох-выдох, вдох-выдох — так, как учили на курсах. Куда Матвей не пришёл ни разу. Некогда. Дела. Ты умная, сама разберёшься.
— Матвей. — Я едва выдыхаю его имя. — Позови акушерку. Мне плохо. Схватки сильные, очень сильные.
— Сейчас найду. — Он встаёт.
— Не уходи далеко. — Я хватаю его за руку. Крепко. — Слышишь? Не уходи далеко. Мне страшно одной.
Он смотрит на мою руку. На меня. Что-то мелькает в его глазах — что-то, что я не успеваю поймать.
— Я быстро, Мил. Две минуты.
Дверь закрывается.
Я смотрю на неё. И жду.
Десять минут. Двадцать. Схватки идут одна за другой, без передышки — тело моё работает само, без его разрешения, без его присутствия. Я жму кнопку вызова. Приходит медсестра. Смотрит. Говорит: скоро в родзал. Где муж?
— Придёт, — говорю я.
Час.
Целых полчаса.
Я встаю.
Коридор длинный. Я иду вдоль стены, касаясь её ладонью — холодный бетон под пальцами, холодный свет сверху. Схватка бьёт на полпути. Я останавливаюсь. Прижимаюсь лбом к стене и стою так — долго, пока боль не откатывает.
— Матвей? Матвей, ты здесь?
В конце коридора — дверь процедурного кабинета. Приоткрыта. Полоска жёлтого света выдает чьи то тени.
Я толкаю её.
И застываю.
Матвей стоит у окна. Рыжеволосая медсестра — молоденькая, с ямочками на щеках — прижимается к нему. Его руки у неё на талии. Её лицо запрокинуто вверх. Они не видят меня. Им не нужно — им хорошо вдвоём, здесь, в этом жёлтом свете, пока я в ста метрах от них хожу по стенке от боли и жду.
Три секунды я смотрю на это.
Три секунды — и семь лет рассыпаются в пыль.
Я разворачиваюсь. Делаю шаг назад. И тут за спиной — его голос.
— Милана?
Он увидел меня.
Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь. Стою спиной к нему посреди коридора и слышу, как он выходит из кабинета. Как закрывает за собой дверь. Как подходит.
— Мил, послушай...
— Не надо. — Голос у меня чужой. Ровный. Не мой. — Не говори ничего.
— Это не то, что ты думаешь.
Я оборачиваюсь.
И смотрю на него. На этого красивого, холодного, безупречного мужчину — который семь лет был рядом и никогда не был рядом. Который делал всё правильно — и не сделал ни одной настоящей вещи. Который вёз меня сегодня в клинику и не сжал мою руку в ответ.
— Матвей. — Голос не дрожит. — У меня схватки. Я рожаю твоего сына. А ты здесь.
Он молчит секунду. Потом — и вот тут я не ожидаю — выпрямляется. Смотрит мне в глаза. И говорит:
— Мил. Ты хочешь честно? Давай честно. Я устал. Семь лет я ждал. Семь лет врачи, клиники, уколы, твои слёзы, твои истерики. Семь лет я тащил всё это на себе. Ты думаешь, это легко — жить рядом с женщиной, которая только и делает, что страдает?
Я смотрю на него. И не верю своим ушам.
— Ты... что?
— Да еще беременность твоя. Я терпел как мог. Запреты, постельный режим. Карина просто... она рядом оказалась. Готова на все. Она просто рядом, понимаешь?
Внутри — абсолютная тишина. Такая, что слышно, как гудит лампа под потолком.
- Между прочим, - противный девичий голос вклинивается в разговор. – Каждый раз когда Вы приезжали в клинику на скрининг, Матвей был со мной!
Матвей кашляет и смотрит на свою любовницу убийственным взглядом.
— Ты только что сказал мне это, — произношу я медленно. — Здесь. Сейчас. Пока я рожаю?
Он не отвечает.
Схватка разрывает меня — прямо здесь, в коридоре, у всех на виду. Я хватаюсь за стену. Сгибаюсь пополам.
Матвей делает шаг ко мне.
— Не трогай меня, — говорю я сквозь зубы. — Не смей.
Как это странно, но слез нет совсем. Все мое тело сосредоточено на том, чтобы дать новую жизнь, а не разбираться с мужем козлом.
Я выпрямляюсь. Разворачиваюсь. И иду обратно — одна, вдоль холодной стены, считая шаги.
Раз. Два. Три.
Дыши, Милана. Дыши.
У тебя сын. У тебя Егор.
Он ждёт тебя.
Только ты ему нужна.
Только ты.
Я захожу в палату. Ложусь на кровать. Кладу руки на живот.
Дверь открывается в палату заходит доктор Северов. Он широко улыбается, пытаясь меня приободрить. Даже не зная, что сейчас происходит в моей душе.
- Милана, вы готовы? Надеюсь, этот день будет самым счастливым днем в Вашей жизни! А где же Ваш драгоценный муж?
Глава 2
Родовой зал светлый, тёплый, маленький. Меня перекладывают на кровать. Акушерка — крупная, быстрая, с натруженными добрыми руками — что-то говорит, но слова доходят как сквозь вату. Схватка накатывает — огромная, безжалостная — и я хватаюсь за поручень и только дышу. Вдох. Выдох. Вдох.
— Молодец, — говорит Северов рядом. — Вот так. Хорошо дышите.
Между схватками — короткие паузы. Я лежу и думаю об Егоре. Только о нём. Каким он будет. Тёмные волосы — это от меня. Упрямый подбородок — от Матвея, никуда не деться. Красные пинетки — я видела их в магазине ещё летом. Маленькие, блестящие, смешные. Думала: вот Егорка подрастёт немного.
Вдруг дверь открывается.
И он заходит.
Румяный. Причёсанный. Пахнет — я чувствую даже отсюда, за три метра — чужими духами. Сладкими, цветочными, тошнотворно знакомыми. С виноватой улыбкой — той самой, мальчишеской, которая когда-то давно казалась мне обезоруживающей.
— Прости, Мил. — Он подходит к кровати. Голос — мягкий, домашний, как всегда, когда нужно сгладить. — С парковкой была история. Час место искал.
Я смотрю на него.
Молчу.
Он стоит и улыбается. Ждёт привычного — всё нормально, хорошо, что пришёл, я не сержусь. Семь лет я так говорила. Семь лет.
Я сжимаю поручень — крепче, ещё крепче — пока не белеют костяшки. Чтобы не сказать вслух то, что кричит внутри. Потому что здесь Северов. Потому что здесь акушерка.
Матвей берёт телефон.
— Матвей. — Голос у меня чужой. Ровный. — Убери.
Он убирает. Встаёт у кровати. Берёт мою руку — правильно, как учили на курсах, куда он не ходил. Картинка партнёрских родов. Всё по протоколу.
Я смотрю в потолок.
— Да пошел ты, — говорю я тихо.
Тишина. Мой крик.
- Ненавижу тебя.
Схватка. Крик.
— Мил, не сейчас.
Он смотрит в сторону. Молчит.
И тут — взрыв.
Сначала я думаю — внутри меня. Что-то лопнуло. Что-то оборвалось насовсем. Но нет — стёкла. Стёкла дрожат — мелко, долго, как живые. Весь зал вздрагивает. Свет гаснет — резко, без предупреждения — и секунду мы все стоим в темноте и тишине. Абсолютной. Звенящей.
Потом включается аварийное освещение — жёлтое, тусклое, больничное. И коридор взрывается звуком. Топот. Крики. Чей-то голос — громкий, командный: «Обстрел! Эвакуация по протоколу, персонал — по местам!»
Северов не двигается с места. Стоит там, где стоял. Смотрит на меня — только на меня.
— Милана. — Голос — ровный, как горизонт. — Мы продолжаем. Слышите? Что бы ни было снаружи — мы с вами продолжаем.
— Да, — говорю я.
И краем глаза вижу Матвея.
Он стоит у двери. Лицо — белое, как известь. Глаза бегают — по окну, по двери, по трясущимся стёклам. Он оглядывается на меня. Потом на дверь. Потом снова на меня.
В его глазах я читаю всё. За секунду. За семь лет я научилась читать его без слов.
— Матвей, — говорю я.
Он смотрит на меня. Смотрит — и я вижу, как в нём что-то решается. Быстро. Окончательно.
Он разворачивается. Толкает дверь. И уходит — быстро, не оглядываясь. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Такой тихий звук — для такого громкого конца.
Акушерка ахает. Северов — не поднимает головы.
— Милана. — Голос его — твёрдый, как якорная цепь. — Смотри на меня. Только на меня. Больше никуда. Слышишь?
— Слышу, — говорю я.
— Давай, мамочка. Ты сильная. Я вижу. Давай.
За окном — второй взрыв. Ближе. Стёкла не просто дрожат — один треснул, по диагонали, некрасиво. С потолка сыплется белая пыль — тонкая, как мука, как пепел. Акушерка крестится — быстро, одним движением — и сразу берётся за дело. Где-то в коридоре плачет ребёнок. Чужой. Уже рождённый. Уже живой.
А мой — ещё нет.
— Андрей Павлович, — выдыхаю я. — Я боюсь. За Егора боюсь. Только за него.
— Он идёт хорошо, — говорит доктор. — Слышите? Он упрямый, ваш мальчик. Он хочет родиться.
— Он не знает, во что родится, — говорю я.
И сама не понимаю — смеюсь я или плачу.
Наверное — и то, и другое.
Схватка разрывает меня — огромная, последняя, такая, что весь мир сворачивается в одну точку боли. Я кричу — не сдерживаюсь, не думаю о том, как выгляжу — просто кричу. Из последних сил. Из всего, что осталось после семи лет и одного коридора и одной закрытой двери.
— Вот так! — голос Северова взлетает. — Вот так, Милана! Ещё! Давай!
И под звук третьего взрыва — далёкого, глухого, как удар судьбы — Егор кричит.
Громко. Пронзительно. Яростно.
На весь зал. На весь коридор. На весь этот страшный, разломанный, ноябрьский день.
Северов кладёт его мне на грудь — тёплого, живого, кричащего. Я прижимаю его к себе. Обеими руками. Крепко. Так, как не держала никого и никогда в жизни.
И тут — плачу.
Не сдерживаюсь больше. Не могу. Слёзы текут сами — горячие, быстрые, беззвучные. Я плачу и прижимаю Егора и чувствую, как он кричит у меня на груди — требовательно, сердито, живо — и его крошечное тело вздрагивает от каждого вдоха.
— Егорка, — шепчу я сквозь слёзы. — Егорка. Это мама. Привет, мой хороший. Привет, мой родной.
Он замолкает на секунду. Как будто слышит. Как будто узнаёт.
— С сыном вас, мамочка, — говорит Северов тихо.
Я смотрю на Егора — на его сморщенное красное личико, на крошечные сжатые кулаки, на тёмные влажные волосики — и думаю: вот ты какой. Вот ты, значит, какой. Семь лет. Три попытки. И вот — ты.
Живой.
Мой.
По коридору несётся топот. Кто-то кричит об эвакуации. Северов что-то говорит акушерке — быстро, чётко, другим голосом. В окне — зарево. Где-то горит.
А я лежу. Держу Егора. И плачу — тихо, не останавливаясь — о семи годах, о трёх попытках, о коридоре, о белом лице у двери, о тихом щелчке, с которым за Матвеем закрылась дверь.
И вдруг — дверь родовой открывается.
Я поднимаю глаза.
В проёме — силуэт. Высокий, широкоплечий, в тёмной одежде. Не белый халат. Не персонал клиники. Мужчина входит быстро, оглядывает зал мгновенно — как человек, который привык оценивать обстановку за секунду. Поворачивается к Северову.
— Доктор. Мне нужны все, кто не может передвигаться самостоятельно. Моя машина у входа. Сколько у вас таких?
Голос — низкий, спокойный. Не спрашивает. Констатирует.
Северов смотрит на него секунду.
— Двое. Она. — Кивает на меня. — И новорождённый.
Мужчина поворачивается.
Смотрит на меня.
Я смотрю на него сквозь слёзы — и вижу лицо, которое кажется смутно знакомым. Резкие черты. Седина на висках. Шрам через левую бровь. Глаза — тёмные, внимательные, без паники. Те глаза, что когда-то смотрели на меня с любовью и обожанием. Как будто в другой жизни…
В то время как весь мир вокруг рассыпается, я вижу его. Мою первую любовь. Ныне генерала Андрея Владимировича Быстрицкого.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.