- -
- 100%
- +
Глава 1
Сумки врезаются в ладони красными, живыми полосами. Я толкаю дверь плечом. Тихий щелчок, и я вхожу не в дом. Я вхожу в бардак. Он встречает меня молчаливым, равнодушным укором.
Пахнет затхлостью и вчерашней едой. На полу, у самой вешалки, — два грязных носка. Носки Кирилла. Скомканные, один внутри другого. Я замираю и смотрю на них. Я не просто вижу хлопок. Я вижу утреннюю спешку. Вижу, как он снимает их, не нагибаясь, одним движением ноги. Слышу своё же собственное, уже стёршееся до дыр «Кирилл, не бросай тут». И его вечное, спокойное — «потом, Кать. Сейчас голова другим забита».
Всё у нас — потом.
Отворачиваюсь. В углу, у лоджии, стоит кошачий лоток. Резкий, неприкрытый запах аммиака бьёт в нос. Маруся мяучит, трётся об ноги. Её взгляд — чистый, животный укор. Я забыла. Вчера утром, перед сменой, я ей поклялась: «Вечером, обязательно». А вечером был тот мальчик с разрывом селезёнки. Его жизнь висела на волоске, на кончике моего скальпеля. И я её удержала. А лоток… лоток остался тут.
Прохожу на кухню. Ставлю сумки на пол. Спина ноет тупой, знакомой болью. Двадцать часов на ногах. Три жизни. Три спасённые жизни. Это звучит громко. Почему же внутри — пустота и эта тяжёлая, как свинец, усталость?
На кухонном столе — крепость. Крепость из папок, распечатанных статей, исписанных листов. Две грязные чашки, ложка с засохшей каплей кофе, пустая пачка сигарет. Он клялся бросить. Кандидатская. Великий труд. Вселенское оправдание для всего: для забытых носков, для холодного ужина, для одинокой постели, для моих неслышных слёз в подушку.
Сначала университет. Потом ординатура. Теперь — кандидатская. А после… после будет что-то ещё. Всегда будет это «сначала».
Телефон в кармане куртки начинает биться. Настойчиво, резко. Я вздрагиваю. Алла. Сестра. У неё или праздник, или катастрофа мирового масштаба. Других вариантов не бывает.
С трудом вытаскиваю телефон. Палец скользит по экрану.
— Алло? — Мой голос хрипит, словно я не говорила целый день. А я и не говорила. Я отдавала команды. Чёткие, короткие. «Скальпель. Зажим. Электрокоагуляция. Не торопитесь. Дышите».
— Катька! — В трубке — взрыв. Визг, смех, слёзы — всё вместе. — Ты слышишь меня? Я беременна! Задержка! Три теста! Три, Катя! Две полоски! Я в шоке! Ты будешь тётей!
Воздух вышибает из лёгких. Тишина в квартире становится оглушительной. Я вижу гору посуды в раковине. Вижу эти носки. Вижу чашки. И всё это вдруг растворяется, расплывается в мутной пелене. Где-то там, в трёхстах километрах, в квартире моей младшей сестры, которая вышла замуж всего два месяца назад, случилось чудо. Самое простое. Самое невозможное.
— Катя! Ты чего молчишь? Ты рада? Скажи что-нибудь!
Я сглатываю. В горле стоит ком. Горячий, колючий, размером с мой кулак.
— Конечно… Конечно, рада, — выдавливаю я. Голос звучит чужим. — Поздравляю, Аллочка. Это… это замечательно.
И понеслось. Вопросы обрушиваются на меня лавиной. Где сдавать кровь? Какой анализ на ХГЧ самый точный? Кто хороший гинеколог в её городе? На каком сроке идти на УЗИ? Видно ли пол? Я отвечаю. На автомате. Мой мозг, отточенный годами учёбы и практики, выдаёт информацию порциями: чёткими, профессиональными, без эмоциональными.
— Вставать на учёт лучше до восьми недель. Попроси направление на перинатальный скрининг. Свободную бета-субъединицу ХГЧ и PAPP-A. Не пропускай.
Я говорю это, а сама смотрю в окно на тёмный двор. Вспоминаю, как мы с Кириллом, первокурсники, зубрили анатомию в общаге, сидя на одной койке, и я шептала ему на ухо: «А у наших детей будут твои глаза. Серьёзные, умные». Он смеялся, целовал меня в макушку и говорил: «Дети? Кать, мы же только начали. Вся жизнь впереди. Сейчас выплатим ипотеку, я допишу кандидатскую и тогда посмотрим…».
Вся жизнь. Она пролетела. А детей… детей нет.
— Спасибо, сестрёнка! Ты моя умничка! Всё записала! Обниму крепко!
Связь обрывается. Тишина снова наваливается, но теперь она другая. Глубокая, пронизывающая. Я медленно опускаю телефон на стол. Руки сами находят губку, включают воду. Горячая струя обжигает кожу. Я смотрю, как тарелки в раковине покрываются пеной. Засохший соус, кусочки вчерашней еды, которую Кирилл ел один, пока я боролась за чью-то жизнь.
«Ты сегодня спасла три жизни, — говорю я себе тихо, почти беззвучно. — Три. Ты не просто женщина. Ты — хирург. Твоё призвание — спасать. Это больше, чем пелёнки. Больше, чем каша по утрам. Ты вносишь в мир нечто значительное».
Повторяю это, как мантру. Ровно, монотонно. Чтобы заглушить другой голос. Тонкий, надтреснутый голосок, который плачет где-то глубоко внутри.
Мою тарелки. Вытираю стол. Раскладываю продукты по полкам. Действия механические, отработанные за десять лет. Беру телефон. Набираю номер. Тот самый. Он выжжен в памяти, как собственное имя.
Короткие гудки. Раз, два, три…
— «Абонент временно недоступен».
Вешаю трубку. Недоступен. Конференция. Важное совещание. Срочная операция. Дежурство. Миллион причин. Я все их знаю наизусть. Они сложились в прочную стену между нами. Стену, которую я одна тащу на своих плечах.
Уборка заканчивается глубокой ночью. Квартира прибрана. Посуда блестит на полке. Кошка, наконец, довольна. Полная, убийственная тишина.
Падаю на диван в гостиной, накрываюсь пледом, пахнущим пылью. Темнота накрывает с головой, густая и вязкая, как вода.
Перед самым сном, в последнем просвете сознания, всплывает мысль.
Завтра. Завтра на работу приезжает новый заведующий. Из Москвы. Говорят, глыба. Говорят, беспощадный. Ещё один мужчина в белом халате, который будет смотреть на меня свысока. Ещё одна стена.
Но, мы с Кириллом справимся, всегда справлялись. Вместе.
Хоть и засыпаю я сегодня совершенно одна.
Глава 2
Звонок разрывает сон, как скальпель — кожу. Резкий, неумолимый, прямо в висок. Я вздрагиваю, сбрасывая с себя тяжёлое одеяло забытья. На экране — «Лидия Николаевна». Сердце падает в пятки. Вызов в больницу в семь утра в мой выходной — никогда не сулит ничего хорошего.
— Катя, родная, просыпайся! — голос старшей медсестры звучит сдавленно, будто она говорит, прикрыв трубку ладонью. — Вся верхушка срочно собирает хирургию. Планёрка через сорок минут. Приезжай.
— Что случилось? — пытаюсь прогнать хрипоту из голоса.
— Из Москвы новый заведующий прибыл. Сейчас в кабинете у главного. Хотят представить. Срочно, Катя. Ждут всех.
Вешаю трубку. Голова тяжёлая, будто налита свинцом. Всё тело ноет после вчерашнего. Я смотрю на пустую половину кровати. Простыня холодная, нет и намёка на то, что здесь кто-то спал. Кирилл. Конечно, его нет. Наверное, с ночного дежурства не вернулся. Или вернулся, но я, вырубилась, не слышала. Встретимся в больнице, думаю. Обсудим этот цирк с новым начальством хотя бы взглядом, как делали раньше, когда были одной командой.
Собираюсь на автомате. Джинсы, свитер, белый халат в сумку. Зеркало показывает бледное лицо с синяками под глазами. «Ничего, — говорю отражению. — Главное — глаза. Они должны быть ясными. Уверенными». Напудриваю синяки, наношу тушь. Маскировка. Первое, чему учится хирург, — скрывать собственную усталость. Пациент не должен видеть слабости.
На дороге — утренний поток. Мой старенький «Шевроле» скрипит на поворотах. В ушах стучит: «Опоздаешь, опоздаешь». Телефон вибрирует на панели. СМС от Лидии Николаевны: «Катя, все в сборе. Ждём только тебя. Новый шеф уже недоволен задержкой».
Чёрт. Давим на газ. Мысленно просчитываю маршрут. Объехать пробку по старой дороге у реки. Там пустынно, можно побыстрее.
Поворот. Резкий, скользкий после ночного дождя. И вдруг — красная вспышка в боковом зеркале. Глухой удар. Скрип металла. Мою машину резко бросает в сторону, к отбойнику.
Сердце замирает, потом начинает биться с бешеной частотой. Я ударилась. Я врезалась.
Сижу несколько секунд, пытаясь отдышаться. Цепляюсь взглядом за руль. Всё в порядке. Я в порядке. Смотрю вперед. В мой передний бампер вписался задний крыло ярко-красного «Ниссана Жука». Бьюсь об заклад, это был подарок какому-нибудь «папику».
Дверь «Жука» с силой распахивается. Из машины выходит девушка. Высокие каблуки, обтягивающие джинсы, норковая шуба не по сезону. Лицо кукольное, разгневанное. Она подходит к моему окну и бьёт ладонью по стеклу.
— Эй, ты! Вылезай! Совсем охренела за рулём? Ты что, слепая курица?
Я опускаю стекло. Холодный воздух бьёт в лицо.
— Я вызвала ДПС, — говорю я максимально спокойно, профессиональным тоном, каким говорю с истеричными родственниками. — Составим евро протокол, не волнуйтесь.
— Волнуюсь! — она кричит так, будто её режут. — Ты посмотри, что ты сделала с моей ласточкой! Масик меня убьёт! Сейчас позвоню ему, он всё разрулит!
Она уже достаёт телефон, отворачивается, и я слышу сдавленное: «Масик, приезжай, меня тут чучело какое-то дряхлое въехало…».
Масик. Какое-то пошлое, слащавое прозвище. У меня сводит желудок от раздражения. Я тоже достаю телефон. Надо позвонить в больницу, предупредить. Но пальцы дрожат. Я не могу выбрать: ждать гаишников или мчаться на собрание, рискуя лишиться места, которое с таким трудом отвоёвывала у мужчин.
Минуты тянутся, как смола. Я стою на холодном ветру, слушая, как эта «ласточка» ноет в трубку. Проходит двадцать минут. И вот, на дороге появляется знакомый серебристый внедорожник. «Тойота».
Машина притормаживает. Девушка взвизгивает от радости и бежит к ней.
— Масик! Наконец-то! Смотри, что со мной сделали!
Дверь внедорожника открывается. Из неё выходит Кирилл. Мой муж. В своих дорогих замшевых полусапожках, в той самой куртке, которую я выбирала ему на день рождения. Он видит девушку, и его лицо расплывается в успокаивающей, снисходительной улыбке. Улыбке, которую я не видела у себя дома уже годы. Он берёт её за руку, притягивает к себе, целует в макушку. Слышу его голос, низкий, бархатный, каким он говорил мне когда-то:
— Успокойся, солнышко. Сейчас во всём разберёмся.
Он обнимает её за плечи, поворачивается, чтобы оценить повреждения. И его взгляд встречается с моим.
Всё замирает. Шум дороги, свист ветра, голоса — всё стихает. Я вижу, как кровь отливает от его лица. Как его глаза, только что тёплые, становятся стеклянными от ужаса. Как его рука медленно опускается с плеча той девушки.
Мы стоим и смотрим друг на друга через разбитое стекло. Через руины.
Он что-то говорит. Шевелит губами. «Катя…». Но звук до меня не доходит.
Я чувствую, как немеют губы. Как холод, сковывавший всё тело снаружи, проникает внутрь и замораживает душу. Всё встаёт на свои места. Все его «дежурства», «конференции», «ночные срочные операции». Все его отключенные телефоны и холодная половина кровати.
Смотрю прямо на него. Голос звучит ровно, странно спокойно, будто это говорю совсем не я.
— Вот и Масик приехал.
Кирилл вздрагивает, будто от удара. Девчонка в его объятиях замирает, смотрит на меня, потом на него, и в её глазах мелькает понимание, а потом – наглое, победное любопытство.
А я просто сижу. И чувствую, как по щеке, предательски, против моей воли, скатывается одна-единственная, ледяная слеза.
Глава 3
Кирилл стучит по стеклу.
Кулаком.
Тук-тук-тук.
Звук глухой, далёкий.
Я не двигаюсь. Сижу, смотрю прямо перед собой на смятый бампер. Вижу в стекле его отражение – искажённое, беспокойное. Оно словно плавает на поверхности воды. Он стучит снова. Настойчивее.
Я вздыхаю. Дышу медленно, как меня учили – чтобы не паниковать в операционной. Опускаю стекло. Холодный воздух врывается внутрь. С ним – его голос. Сдавленный, липкий от лжи.
– Катя. Послушай. Это… это не то, что ты думаешь. Она просто… Я её просто успокаивал. Она знакомая. У неё стресс…
Говорит. Говорит слова. Я их слышу, но они не складываются в смысл. Звучат, как шум вентиляции в больничном коридоре – фон, который давно никто не замечает. Я поворачиваю голову. Смотрю прямо на него. Вижу его испуганные глаза. Глаза, в которых нет ни капли раскаяния. Только страх разоблачения. И злость. На меня. За то, что я тут, за то, что увидела.
– У меня сейчас важное совещание, Кирилл, у главного врача, – говорю я. Голос ровный, холодный, как сталь инструмента. – Я опаздываю. И могу лишиться работы. Я не хочу тебя слышать.
Отворачиваюсь. Поднимаю стекло. Оно плавно, с тихим шипением, отделяет меня от него. От его мира. От этой девчонки в шубке, которая смотрит на меня с любопытством и злорадством.
Включаю передачу. Нога сама давит на газ. Машина дёргается, вздрагивает и трогается. В зеркале вижу, как он остаётся стоять посреди дороги. Руки опущены. Фигура уменьшается, превращается в точку. А потом исчезает.
И только тогда начинается. Дрожь. Сначала – в руках. Они пляшут на руле, норовят сорваться. Я сжимаю баранку так, что кости болят. Потом подступает к горлу. Ком. Горячий, огромный. Я глотаю воздух, но он не проходит. Щёки горят. Глаза наполняются водой. Нет. Нет. Не сейчас.
Я нахлобучиваю очки на лицо. Темные линзы скрывают мир. И в этом полумраке по щекам, наконец, текут слёзы. Тихие, яростные, беззвучные. Я веду машину сквозь них. Сквозь эту водяную пелену боли и стыда. «Не сейчас, – шепчу сквозь стиснутые зубы. – Соберись. Тебя ждёт работа. Ты – хирург. Ты должна быть сильнее».
Больница.
Паркуюсь как попало, бросаю машину. Бегу по длинным, знакомым до тошноты коридорам. Белые стены, запах хлорки и несчастья. Мои шаги гулко отдаются в пустоте.
Конференц-зал. Дверь.
Скрип. Громкий, пронзительный, как крик. Я вхожу. Все оборачиваются. Двадцать пар глаз. Мужских глаз. Коллег. Соперников. Тех, кто всегда ждал моего провала.
Главный врач, Иван Петрович, стоит у доски, прервав свою речь. Смотрит на меня с немым укором. Я пробираюсь вдоль стены, стараясь стать невидимкой, сжаться в комок. Но я чувствую на себе тяжесть этих взглядов. И один – новый, незнакомый, самый тяжёлый – буравит меня в затылок.
Я сажусь на свободный стул в последнем ряду, опускаю голову. Слышу, как Иван Петрович, кряхтя, продолжает.
– …а поэтому, коллеги, представляю вам нового заведующего хирургическим отделением. Вадим Сергеевич Ланской. Из московского Центра им. Вишневского. Надеюсь, его опыт…
Я не слушаю. Я пытаюсь дышать. Протираю под очками мокрые щёки. Глупо. Бесполезно. Все уже всё видели.
И тогда раздаётся Голос.
Он не громкий. Но он режет тишину, как алмазный скальпель – плоть. Низкий. Глубокий. Наполненный такой немыслимой, спокойной силой, что мурашки бегут по спине.
– Благодарю, Иван Петрович.
Я поднимаю взгляд. И вижу Его.
Он стоит у доски, слегка прислонившись к ней бедром. Не в белом халате, а в идеально сидящем тёмно-сером костюме. Он высокий. Наполняет собой всё пространство. Широкие плечи, узкие бёдра. Сила, собранная, сконцентрированная, под чёрной тканью. Руки скрещены на груди. Руки хирурга – длинные пальцы, широкие ладони. Лицо… Лицо, высеченное не из мрамора, а из чего-то более твёрдого, вечного. Резкие скулы, твёрдый подбородок с едва заметной ямочкой, узкие губы. Волосы – тёмные, короткие, с проседью у висков. Эта проседь – единственная уступка времени, и она не смягчает его, а делает ещё опаснее. И глаза. Серые. Холодные, как лёд в январе. Он медленно обводит ими зал, и этот взгляд, кажется, взвешивает, оценивает и сразу выносит приговор каждому.
И этот взгляд останавливается на мне.
На моих спрятанных за очками глазах. На моём, наверное, до сих пор вздрагивающем подбородке. Он изучает меня. С ног до головы. Медленно, без стыда. Как предмет. Неудачный предмет.
Иван Петрович что-то бормочет, пытаясь сгладить неловкость моего появления. А Ланской просто смотрит. Потом его губы слегка трогает что-то. Не улыбка. Тень чего-то, что могло бы быть усмешкой.
– Полагаю, это и есть наше последнее звено, – говорит он. Голос не повышает. Но каждое слово падает, как увесистый камень. – Доктор…Преображенская, если не ошибаюсь? Та самая женщина-хирург, о чьих «уникальных методиках» мне уже успели шепнуть.
В зале кто-то сдержанно хихикает. У меня горят щёки. Я сжимаю руки под столом в кулаки.
– В моей практике, – продолжает он, не отрывая ледяных глаз от меня, – пунктуальность – не просто формальность. Это первое правило выживания на операционном столе. И для пациента, и для хирурга. Опоздание на десять минут – это десять минут ишемии. Это невымытые до локтей руки. Это разболтанная дисциплина.
Он делает паузу. В зале мёртвая тишина. Даже Иван Петрович смолк.
– Я вижу, вы пытаетесь что-то скрыть за тёмными стёклами, доктор, – говорит Ланской, и его голос становится тише, но от этого лишь ядовитее. – Слезы? Нервы? Личные проблемы?
Я замираю. Хочется провалиться. Исчезнуть.
– Запомните раз и навсегда, – его слова режут воздух, острые и неоспоримые. – Моё отделение – не спа-салон для излишне эмоциональных особ. Это фронт. Здесь нет места сантиментам и разборкам с мужьями или любовниками за дверью. Ваша личная жизнь должна оставаться за порогом этой больницы.
Он отводит от меня взгляд, будто только что вынес мусор. Поворачивается к доске. Берёт маркер.
– Продолжим. Первое, что мы меняем – график дежурств.
Он говорит дальше. А я сижу. Не дышу. Сквозь тёмные стёкла очков на тетрадь передо мной падают две круглые, мокрые капли. От стыда. От бессильной ярости. И от чего-то ещё… какого-то дикого, запретного трепета, который пробежал по спине от звука его голоса. От этой нечеловеческой, пугающей силы.
Собрание заканчивается.
Ноги несут меня к выходу. Коллеги толпятся, идут мрачной стеной и перекрывают доступ к спасительной двери. Но не успеваю я преступить порог, как ледяной голос позади меня говорит:
- Екатерина Сергеевна, прошу зайдите в мой кабинет. Сейчас же.
Глава 4
Я медленно поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как каждый шаг отдается в висках. Что он может сказать нового после той публичной порки? Уволить? Невозможно, у меня контракт. Но испортить жизнь — запросто.
Кабинет прежнего зава был уютным, захламленным: фотографии внуков на столе, засохшая герань на подоконнике, стопки старых журналов. Кабинет Ланского — другой. Я останавливаюсь на пороге. Это не кабинет. Это штаб. Стеклянный стол, на нем — только компьютер, телефон и стерильно чистый блокнот. Ни одной личной вещи. Ни одной фотографии. Ни одного намека на то, что у этого человека есть жизнь вне этих стен. Словно он материализовался здесь прямо из воздуха, из стали и льда. Словно он и есть эта комната.
Он сидит спиной к окну, и свет за ним делает его фигуру силуэтной, массивной. Он не смотрит на меня. Пишет что-то. Дает мне время осмотреться, прочувствовать эту пустоту, эту безличную мощь.
— Войдите и закройте дверь, доктор Преображенская, — говорит он, не поднимая головы. Голос — ровный, лишенный интонаций, как дикторский текст.
Я выполняю. Закрываю дверь. Звук щелчка кажется неестественно громким. Стою в двух метрах от стола, как провинившаяся школьница. Молчание тянется. Я смотрю на его руки. Большие, с четкими сухожилиями на тыльной стороне. Спокойные. Подчиняющиеся только ему.
Наконец, он откладывает ручку. Поднимает на меня глаза. Те самые, серые и бездонные. Они скользят по мне с головы до ног — медленно, оценивающе. Как будто я — сложный случай, требующий диагностики. В этом взгляде нет ничего личного. Только холодный анализ. Такого взгляда я никогда не встречала. Кирилл смотрел на меня с привычкой, с усталостью, иногда — с раздражением. Но так… так, будто видит насквозь, будто снимает слой за слоем, — никогда. Я чувствую, как под этим взглядом учащается пульс. И ненавижу себя за это.
— Садитесь, — указывает он на стул. Не предлагает. Приказывает.
Я сажусь. Спина прямая, руки сложены на коленях. Жду.
— Ваше опоздание сегодня — не просто нарушение субординации, — начинает он. Говорит тихо, но каждое слово имеет вес свинца. — Это показатель. Показатель расхлябанности. Несобранности. В операционной такие качества убивают. Я не вижу в вас собранности, доктор Преображенская. Я вижу растерянную женщину с заплаканными глазами, которая тащит свой личный багаж через порог больницы. Мне такой хирург не нужен.
Каждая фраза — как пощечина. Точная, хлесткая. Голос не повышается. Он остается таким же ровным, глубоким, и от этого — еще более унизительным.
— Я не опаздываю обычно, — вырывается у меня. Голос звучит тоньше, чем я хотела. — Сегодня были чрезвычайные обстоятельства.
— Чрезвычайные обстоятельства, — он повторяет мои слова, и они звучат в его устах глупо и по-детски. — Не выключили утюг? Муж задержал в объятиях? В моем отделении чрезвычайное обстоятельство — это пациент на грани. Все остальное — слабость. И мне не нужны слабые хирурги. Особенно женщины-хирурги, которые и так постоянно что-то доказывают.
Он откидывается в кресле. Скрещивает руки на груди. Мышцы плеч напрягаются под белой рубашкой. Он изучает меня.
— Вы считаете себя хорошим хирургом?
Вопрос — ловушка. Если скажу «да», — самонадеянная дура. Если «нет» — зачем я тут?
— Я считаю себя компетентным хирургом, — осторожно говорю я. — Спасла много жизней.
— Компетентным, — он произносит это слово с легкой, язвительной задумчивостью. — Компетентность — это минимум. Мне нужны не компетентные. Мне нужны блестящие. Хирурги с железными нервами и холодным рассудком. Скажите, вы способны отключить все эмоции, когда держите скальпель? Или ваши «чрезвычайные обстоятельства» будут мелькать у вас перед глазами вместо операционного поля?
Он говорит, и я не могу отвести взгляд от его рта. От жесткой линии губ. От того, как двигается его челюсть. В нем столько… мужской силы. Концентрированной, дикой, абсолютно подконтрольной ему самому. Он — хищник. Атласный, вышколенный, но хищник. И я, к своему ужасу, чувствую не только страх и ненависть. Я чувствую древний, животный отклик где-то в самой глубине. Пульсацию. Интерес. Такого я не знала никогда. В моей жизни был только Кирилл. Мальчик, потом мужчина, потом… просто привычка. А это… это другое. Это опасно.
— Я умею концентрироваться на работе, — говорю я, заставляя свой голос звучать твердо. — Мои личные проблемы останутся за дверью операционной.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.