- -
- 100%
- +
За эти три года я привык, что Инна — это дорого. Но сейчас, когда мой основной источник дохода — счета Анны — оказался заблокирован её амнезией, я начал чувствовать дно. Моя пенсия пилота первого класса была огромной по меркам обычного обывателя, но для Инны это были «деньги на шпильки».
Я открыл банковское приложение. Остатки на моих личных картах стремительно таяли. Две квартиры, содержание Инны, лекарства для Анны, продукты… Чтобы оплатить эту чертову кроватку и аренду, мне нужно было залезть в «неприкосновенный запас». В те деньги, которые Анна откладывала на обучение Кирилла в магистратуре или на нашу общую старость.
Но счета были оформлены на неё.
В 2014-м, в котором она сейчас жила, у нас был «общий котел», но фактически управляла им она. Я был капитаном в небе, но на земле она была моим главным казначеем.
— Доверенность, — прошептал я. — Мне нужна генеральная доверенность.
Если я убежу её, что сейчас — время финансового кризиса и ей не стоит волноваться о делах, она подпишет всё. Она всегда мне верила. В 2014-м она смотрела на меня как на полубога.
Я встал и подошел к нашему домашнему сейфу, спрятанному за картиной в кабинете. Код я знал — дата нашей свадьбы. Нажал кнопки, механизм сухо щелкнул. Дверца открылась.
Я искал папку с документами на дачу и её банковские договоры. Там же должен был лежать ключ от банковской ячейки.
Пусто.
В сейфе лежали мои документы, старое золото, которое мы не носили, и пачки налички на текущие расходы. Но главных документов — тех, что давали право распоряжаться её имуществом — не было.
Я начал лихорадочно перерывать полки. Где они? Она не могла их выбросить. Анна — педант. Каждая бумажка у неё всегда была в идеальном порядке.
«Почерк правды», — вспомнил я фразу из её ежедневника.
Неужели она перепрятала их перед аварией? Может она увезла их на дачу,после того как я ей сказал правду после юбилея?
Я захлопнул сейф. Пот катился по моей спине. Мой «периметр контроля» сжимался. С одной стороны — Инна, которая высасывала из меня ресурсы и грозила прийти в клинику. С другой — Анна, которая, несмотря на стертую память, интуитивно искала выход из моей клетки.
Мне нужно было найти эти бумаги. И мне нужно было заставить её подписать бумаги завтра же.
Я подошел к зеркалу в прихожей, поправил воротник. Лицо пилота. Спокойное, уверенное.
— Всё под контролем, Виктор Павлович, — сказал я своему отражению. — Просто еще один сложный заход на посадку.
Я взял поднос, поставил на него чашку чая и две таблетки «успокоительного» — на самом деле просто легкого снотворного, чтобы она побольше спала и поменьше думала.
Я вошел в спальню. Анна сидела на кровати, листая свой ежедневник. Она подняла на меня глаза, и в них я увидел ту самую Анну, которую любил когда-то — доверчивую и преданную.
— Витя, — сказала она, и моё сердце на секунду пропустило удар. — Я тут нашла запись… Ты говорил, что мы были счастливы все эти годы. Но почему в моем календаре на прошлый месяц почти нет наших общих вечеров? Только твои «советы ветеранов» и мои дежурства. Мы… мы разве отдалились друг от друга?
Я сел на край кровати, протягивая ей чай.
— Мы просто стали мудрее, родная. Любовь в пятьдесят — это не танцы до утра, это когда ты знаешь, что человек рядом, даже если он занят делами. Пей. Тебе нужно отдохнуть. Завтра приедет наш юрист, нужно будет оформить страховку по машине. Помнишь, ту белую красавицу? Она в хлам, Анечка. Нужно восстанавливать документы.
Она послушно взяла чашку.
— Хорошо, Витя. Ты прав. Я просто… я просто очень устала.
Я смотрел, как она пьет, и чувствовал, как внутри меня растет холодная, расчетливая решимость. Я получу эту подпись. Я оплачу Инне её кроватку. Я сохраню свою иллюзию. И если для этого мне придется окончательно превратить Анну в тень самой себя — я это сделаю.
Потому что в моем небе нет места для двоих капитанов. Только я. Только мой курс. И пусть земля горит под ногами — я всё еще в полете.
Глава 13
Медикаментозный туман накатывает не сразу. Сначала он смазывает углы комнаты, делает звуки ватными, а потом медленно, как тяжелый бархатный занавес, опускается на сознание. Я сидела на краю кровати, зажав между большим и указательным пальцами крошечную белую таблетку.
Виктор ушел полчаса назад. Он поцеловал меня в лоб, оставил на прикроватной тумбочке стакан воды и аккуратную стопку бумаг. «Это формальность по страховке, Анечка. И доверенность на управление нашими счетами. Ты же знаешь, я хочу переложить твои вклады под лучший процент, пока ты восстанавливаешься. Подпиши, где галочки, чтобы я не дергал тебя, когда приедет курьер», — сказал он своим самым бархатным голосом.
Я поднесла таблетку к лицу. Мой мозг, запертый в иллюзии четырнадцатого года, мог не помнить лиц и дат, но фармакологию я знала как алфавит. На таблетке не было риски для деления, зато была характерная гравировка. Это был не антидепрессант, который он мне подсовывал раньше. Это был препарат, который дают пациентам перед тяжелыми операциями, чтобы подавить волю и снизить уровень тревожности до абсолютного нуля.
Я подошла к раковине и бросила таблетку в слив. Пустила холодную воду, наблюдая, как белый кругляш растворяется, превращаясь в мутную пену.
Мой муж химически связывал мне руки. Он хотел, чтобы я была удобной, сонной и покорной. Чтобы я не задавала вопросов о разорванной фотографии стюардессы в его корзине. И чтобы я просто ставила подписи на документах, отдавая ему доступ к деньгам, которые мы копили на магистратуру Кирилла и нашу старость.
Я вернулась в спальню, оделась — выбрала простые джинсы и кашемировый свитер, которые нашли отклик в моей памяти, — и вышла из квартиры. Мне нужен был свежий воздух. Мне нужно было место, где ничто не пахнет Виктором и его ложью.
Осенний парк недалеко от нашего дома встретил меня пронзительной сыростью и запахом прелой листвы. Я шла по аллее, чувствуя, как с каждым шагом голова становится яснее. Я села на скамейку у небольшого пруда, достала из кармана сложенный листок — мою вчерашнюю находку из кармана рабочего халата.
«Поговорить с Виктором о рейсе в Бангкок. Кто такая И.? Проверить движение по нашим семейным счетам. Слишком много снимает наличными».
Я смотрела на свои собственные нервные буквы. Что произошло перед моим юбилеем? Какую правду я узнала, что решила написать это?
— Слишком холодный день, чтобы сидеть на дереве, Анна Павловна. Застудите почки, а нам в отделении нужен здоровый начмед.
Голос прозвучал неожиданно, но в нем не было угрозы. Я вздрогнула и подняла глаза.
Передо мной стоял мужчина. Тот самый, с которым я столкнулась вчера в коридоре клиники. На нем было темно-серое пальто и кашне крупной вязки. В дневном свете я смогла рассмотреть его лучше. Ему было около пятидесяти. Глубокие морщины у глаз выдавали человека, который часто смеется или много щурится под светом операционных ламп. Глаза были серыми, пронзительными, как скальпель, но сейчас в них не было холодности. Только внимательное, цепкое изучение.
— Доктор Миронов, кажется? — я инстинктивно выпрямила спину. — Вы следите за мной?
Он усмехнулся, садясь на скамейку рядом, но оставив между нами достаточное расстояние, чтобы не нарушать мои личные границы.
— Живу в двух кварталах отсюда. Бегаю здесь по утрам. А вот что вы делаете одна, в таком состоянии, вдали от своего... бдительного стража?
Слово «страж» кольнуло меня.
— Мой муж по делам. А мне захотелось кофе.
Илья Миронов достал из кармана пальто два бумажных стаканчика в картонной подставке. От них исходил потрясающий аромат настоящего, крепкого эспрессо.
— Я так и подумал. Держите. Без сахара, чуть-чуть корицы. Как вы любите.
Я замерла, не решаясь взять стаканчик.
— Откуда вы знаете, как я люблю?
Миронов посмотрел на меня. В его взгляде на секунду мелькнула боль, но он быстро спрятал её за профессиональной иронией.
— Анна Павловна, мы работаем бок о бок пять лет. Мы провели вместе сорок две совместные операции. Я знаю, как вы пьете кофе, знаю, что вы ненавидите, когда медсестры болтают во время зашивания, и знаю, что вы морщите нос, когда вам лгут. Прямо как сейчас.
Я взяла кофе. Мои пальцы случайно коснулись его руки.
В этот момент я ждала привычного удара. Того самого спазма в желудке, той ледяной волны отторжения, которая накрывала меня каждый раз, когда до меня дотрагивался Виктор.
Но ничего не произошло.
Наоборот. Прикосновение было теплым, сухим и удивительно… заземляющим. Моё тело, измученное стрессом и фантомными болями, вдруг расслабилось. Я посмотрела на его руки — руки хирурга, с короткими ногтями и сильными пальцами. В них была надежность, в которой не было ни капли фальши.
— Пять лет… — тихо повторила я. — Значит, вы появились в моей жизни после того, как моя память оборвалась. Для меня вас не существует, Илья. Простите.
Он сделал глоток из своего стакана и устремил взгляд на свинцовую воду пруда.
— Я знаю. Виктор Павлович вчера очень красноречиво объяснил нам по телефону, что ваша память застряла в четырнадцатом году. Он требовал, чтобы мы не пускали вас на порог клиники. Грозил судами.
— Он боится за мое здоровье.
— Он боится за свою шкуру, Аня.
Я резко повернулась к нему. Никто не называл меня так запросто, кроме мужа. Но из уст Миронова это прозвучало не как фамильярность, а как призыв к пробуждению.
— Не смейте так говорить о моем муже. Вы ничего не знаете о нашей семье.
Илья повернулся ко мне. В его серых глазах горел огонь, который заставил меня вжаться в спинку скамейки. Он не жалел меня. Он не смотрел на меня как на хрустальную вазу с трещиной. Он смотрел на меня как на равную, которая почему-то решила сдаться без боя.
— Я знаю достаточно.Вы приехали в клинику после вашего юбилея. Я видел ваши глаза, Анна Павловна. Вы были похожи на человека, который только что узнал дату конца света. Вы пришли ко мне в ординаторскую. Сами.
У меня перехватило дыхание. Кофе в стаканчике дрогнул, едва не выплеснувшись на джинсы.
— Я пришла к вам? Зачем?
Илья подался вперед, опираясь локтями о колени.
— Потому что мы были… друзьями. Вы доверяли мне больше, чем Наталье, потому что Наталья слишком мягкая, а вам нужен был кто-то, кто не будет гладить по голове.
— И что я вам сказала? — мой голос упал до шепота. Я боялась услышать ответ, но жаждала его больше всего на свете.
Илья внимательно посмотрел на мое лицо, словно взвешивая, выдержу ли я этот удар. Затем он произнес слова, которые окончательно разрушили несущие конструкции моего выдуманного мира:
— Вы положили мне на стол заявление на отпуск с последующим увольнением. Вы были бледной, как мел. Вы сказали: «Илья, прикрой меня на ближайшие две недели. Моя семейная жизнь оказалась грязной ложью. Виктор выводит наши сбережения со счетов, и я собираюсь подать на развод, пока он не оставил нас с детьми без копейки». Сказали,что поедете на дачу,что Вам нужно побыть одной и все обдумать.
Я смотрела на него, не в силах вдохнуть. Увольнение? Развод? Вывод денег?
— Вы всё еще собираетесь увольняться, как планировали в день своего юбилея? — Илья задал этот вопрос спокойно, но он прозвучал как выстрел.
— Я… я не помню, — я обхватила голову руками, чувствуя, как под черепом взрываются сверхновые. — Я ничего этого не помню! Я нашла сегодня утром бумаги, которые Виктор оставил мне на подпись. Это генеральная доверенность на управление моими вкладами. Он сказал, что это для перевода денег под лучший процент.
Миронов грязно выругался сквозь зубы. Его рука легла мне на плечо — жестко, уверенно. И снова моё тело ответило абсолютным спокойствием, принимая эту поддержку как жизненно необходимую опору.
— Не смейте ничего подписывать. Слышите меня? Ни единой бумажки. Ваш муж — трус, который пытается воспользоваться аварией, чтобы обобрать вас. Если вы подали бы на развод тогда, он остался бы ни с чем, потому что дача и основные счета оформлены на вас. А сейчас вы — удобная, беспамятная мишень. Он просто переведет деньги на себя, пока вы пьете его таблетки.
— Но зачем? Зачем ему это? — слезы всё-таки прорвались, обжигая холодные щеки. — У нас было всё. Я нашла разорванную фотографию… Он и какая-то стюардесса. Илья, что он натворил?
Миронов достал из кармана чистый бумажный платок и вложил мне в руку.
— Я не знаю деталей про стюардессу, Аня. Вы не успели мне рассказать. Вы уехали на дачу, а через три дня ваша машина улетела в кювет. Но я знаю вас. Вы бы не стали рушить свою жизнь из-за мелочи или легких подозрений. У вас были доказательства.
Я вытерла лицо, чувствуя, как внутри зарождается что-то новое. Вместо отчаяния приходила кристальная, хирургическая злость. Виктор травил меня таблетками. Виктор лгал мне про тихий праздник. Виктор пытался украсть наши сбережения, пока я была дезориентирована. И он содержал на эти деньги женщину, чье лицо он так старательно оторвал от фотографии.
Я посмотрела на Илью. Этот мужчина из «выпавшего» времени сидел рядом, и его присутствие давало мне силы, о которых я уже забыла.
— Анна Павловна, — Илья заглянул мне в глаза, и его голос прозвучал как окончательный диагноз. — Вы либо великая актриса, которая зачем-то подыгрывает этому мерзавцу, либо вас заперли в очень качественной клетке. Очнитесь. Ваша память может спать, но ваш интеллект никуда не делся. Включайте голову. Иначе он вас уничтожит.
Он встал, поправил воротник пальто.
— Если вам понадобится помощь — позвоните. Мой номер есть в рабочем справочнике клиники. И, Аня… — он на секунду замялся, и в его суровом лице проступила такая уязвимая нежность, что моё сердце дрогнуло. — Возвращайтесь. Нам вас не хватает.
Он развернулся и пошел по аллее, растворяясь в осенней дымке.
Я осталась сидеть на скамейке. В руках остывал кофе, купленный мужчиной, которого я не помнила, но которому почему-то доверяла больше, чем человеку, с которым прожила четверть века.
Я посмотрела на часы. Виктор скоро вернется. Он будет ждать свою покорную, одурманенную таблетками жену, чтобы подсунуть ей ручку и договор.
Я встала. Выбросила стаканчик в урну. Расправила плечи.
Клетка была качественной, Илья был прав. Прутья из заботы, замки из медицинской лжи. Но Виктор забыл одну важную вещь.
Врач, привыкший ежедневно бороться за чужие жизни, никогда не отдаст свою собственную без боя.
Я шла к дому, и мой шаг становился всё тверже. Я больше не искала 2014-й год. Я была в 2024-м. И я собиралась устроить своему мужу такую турбулентность, из которой он не выведет свой самолет даже на ручном управлении.
Глава 14
В квартире пахло розмарином, запеченным мясом и хорошим вином. В моем «четырнадцатом году» этот запах означал, что Виктор празднует удачный рейс или пытается загладить вину за забытую годовщину. Я закрыла за собой дверь, повесила пальто и прислушалась.
— Анечка? Ты дома? — голос Виктора донесся из кухни. Бархатный, глубокий, с той самой заботливой хрипотцой, от которой у меня раньше сладко замирало сердце. Сейчас же этот звук вызвал лишь холодок вдоль позвоночника.
Он вышел в коридор, вытирая руки полотенцем. На нем б
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.