Измена. Седина в бороду - Амнезия в ребро!

Глава 10

Запах ванили и сливочного масла — это самый надежный маркер дома. В моем «вчерашнем» мире, который на самом деле закончился десять лет назад, это был аромат субботнего утра. Я стояла у плиты, выкладывая на противень ровные кругляши песочного печенья. Кирилл обожал его еще теплым, запивая ледяным молоком прямо из пакета, за что я всегда его журила.

На мне было то самое серое платье, которое Виктор назвал «домашним». В зеркале прихожей я видела в нем не себя, а какую-то уставшую тень, облаченную в чехол. Но я послушно застегнула все пуговицы. Сейчас я была готова на любую маскировку, лишь бы вернуть ощущение правильности. Лишь бы те двое взрослых людей, которые сейчас нажмут на кнопку звонка, снова стали моими маленькими, понятными детьми.

— Анечка, ты чудо, — Виктор вошел в кухню, потирая руки.

Он выглядел так, будто готовился к выходу на сцену Большого театра. Каждая складка на его рубашке была выверена, каждый жест — отрепетирован. Он подошел к столу, взял одно печенье и прикусил его, одобрительно кивнув.

— Кирюха оценит. Он хоть и вырос, но всё такой же сладкоежка.

«Кирюха». «Вырос». Эти слова кололи меня, как рассыпавшиеся иголки. В моей памяти Кириллу одиннадцать. У него вечно сбиты коленки, он коллекционирует карточки с футболистами и пахнет солнцем и немытыми яблоками. А Марине шестнадцать. Она — колючий подросток в брекетах, который прячет за дерзостью страх перед выпускными экзаменами...Взрослые дети...Они приходили ко мне в клинику,но я до сих пор не могу поверить,что они такие большие,они ассоциировались у меня с подростками десятилетгней давности...

Раздался звонок. Я вздрогнула, едва не выронив лопатку.

— Иди, родная, встречай, — Виктор мягко подтолкнул меня к дверям, но сам пошел впереди, словно расчищая путь.

Дверь открылась. В прихожую вошли двое.

На мгновение у меня перехватило дыхание. Это было похоже на эффект «зловещей долины» в робототехнике — когда копия слишком похожа на оригинал, но в ней есть что-то пугающе чужое.

Марина. Это была Марина, но… другая. Вместо девочки с хвостиком передо мной стояла высокая, статная женщина. На ней был темно-синий костюм авиакомпании — юбка до колен, приталенный жакет, на шее — аккуратно повязанный платок. Она выглядела как молодая версия Виктора в женском обличье. Холодный, аналитический взгляд, безупречная осанка. Она не бросилась мне на шею. Она замерла, и я увидела в её глазах такую густую, невыносимую жалость, что мне захотелось закричать.

— Здравствуй, мам, — её голос был низким, уверенным. Голосом взрослой женщины, которая привыкла принимать решения.

А за её спиной стоял он. Мой «маленький» Кирилл. Он был выше отца. Широкоплечий, в простом худи, с короткой бородкой, которая делала его похожим на какого-то сурового путешественника. Его взгляд метался по моему лицу, словно он искал там подтверждение какой-то страшной догадки.

— Привет, мам… — он сделал шаг вперед, и его голос, этот густой бас, окончательно разрушил мои иллюзии.

Я сделала то единственное, что подсказал мне инстинкт: я потянулась к нему, чтобы обнять, как обнимала всегда. Я хотела уткнуться носом в его макушку, вдохнуть тот самый детский запах. Но когда я прижалась к нему, моя голова оказалась на уровне его груди. Я уткнулась в жесткую ткань толстовки, от которой пахло мужским парфюмом — чем-то древесным, терпким.

Я почувствовала, как Кирилл весь напрягся. Его тело под моими руками было жестким, как каменная стена. Он не обнял меня в ответ сразу. Была долгая, мучительная пауза, прежде чем его руки осторожно, словно боясь сломать, коснулись моих лопаток.

— Ну что вы, как на поминках! — голос Виктора разрезал тишину, как фальшивая нота. Он буквально вклинился между нами, похлопывая Кирилла по плечу. — Мама дома, мама поправляется! Идемте к столу, там печенье, как в старые добрые времена!

Мы прошли в гостиную. Я шла как в тумане, боясь задеть этих «новых» детей. Марина села на край дивана, сложив руки на коленях. Она осматривала комнату так, будто видела её впервые. Или наоборот — будто знала здесь каждый угол, но этот угол ей не нравился.

— Мам, ты как себя чувствуешь? — спросила она, и я заметила, как она нервно поправляет обручальное кольцо на пальце.

Кольцо. Моя Марина замужем. А я не помню её свадьбы. Я не помню, кто этот человек, который стал её мужем. Я не помню, плакала ли я от радости или от грусти в тот день. Десять лет жизни просто выпали, оставив на своем месте зияющую рану.

— Голова еще кружится, — ответила я, садясь в кресло. — И… мне всё время кажется, что я в гостях. Марина, ты… ты работаешь в авиакомпании?

— Да, — она коротко кивнула. — В логистике. Папа помог на старте, теперь я сама. У меня всё по графику, мам. Всё под контролем.

Она произнесла это «под контролем» так, будто это была её главная мантра. Я посмотрела на Виктора. Он сиял. Он выглядел как гордый владелец элитного автопарка.

— А ты, Кирюша? — я перевела взгляд на сына. — Ты ведь… ты ведь хотел строить дома? Помнишь, как ты из Лего возвел целый город на ковре?

Кирилл горько усмехнулся. Он взял печенье с тарелки, покрутил его в пальцах и положил обратно.

— Я заканчиваю архитектурный, мам. Диплом через месяц. Ты… ты всегда говорила, что у меня талант к проектированию.

— Всегда говорила… — эхом отозвалась я. — Значит, я это помнила. А теперь — нет.

Наступила тяжелая тишина. Было слышно, как на кухне тикают часы. Виктор суетился, разливал чай, предлагал варенье, но его бодрость казалась мне наждачной бумагой, которая сдирает кожу с этой и без того болезненной ситуации.

— Вить, принеси, пожалуйста, тот альбом с фотографиями из шкафа в кабинете, — вдруг сказала я. — Мне нужно посмотреть. Мне нужно увидеть, как это было.

Виктор на мгновение замер. Его рука с чайником задрожала.

— Анечка, доктор сказал — никаких лишних нагрузок. Давай не сегодня. Альбомы — это стресс.

— Я хочу, Витя, — я посмотрела на него твердо. Это был взгляд врача, не терпящего возражений.

Он поджал губы, бросил быстрый, предостерегающий взгляд на детей и вышел. Его шаги стихли в коридоре.

Мы остались втроем. Тишина стала другой — густой и колючей. Марина отвела глаза, начав изучать свои идеальные ногти. А Кирилл… Кирилл вдруг подался вперед. Он сидел на низком пуфике прямо передо мной.

— Мам, — прошептал он. Его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Как ты на самом деле?

— Я не знаю, Кирюша. Мне кажется, что я сплю. И что этот сон затянулся.

Он схватил мою руку. Его ладонь была горячей и сухой.

— Мам, слушай меня. Только быстро. Пока он не вернулся.

Я замерла. Внутри всё похолодело.

— Что, Кирилл? Что случилось?

Он оглянулся на дверь, потом придвинулся почти вплотную. Его глаза, такие знакомые, мои глаза, сейчас были полны отчаяния.

— Не верь ему, мам. Не верь ни одному его слову. Он устроил этот спектакль только для того, чтобы…

— Кирюша, о чем ты? — я почувствовала, как пульс застучал в висках.

— Он всё врет! — Кирилл перешел на яростный шепот. — Про аварию, про «счастливый брак», про то, почему ты уехала ночью. Мам, он не тот, кем хочет казаться. Спроси его про его «работу». Спроси про…

Он не успел договорить.

— А вот и наш архив! — Виктор ворвался в комнату с тяжелым томом в руках. Его голос был неоправданно громким, он буквально ввинтился между мной и сыном. — Кирюха, ты опять грузишь мать своими проблемами в универе? Я же просил!

Кирилл мгновенно отстранился. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Он встал, поправляя худи.

— Мне пора, — коротко бросил он. — Дела.

— Куда ты? Мы же еще даже чай не допили! — Виктор попытался его удержать, но Кирилл лишь холодно кивнул Марине и пошел к выходу.

— Мам, — он обернулся в дверях. — Просто… будь осторожна. Хорошо?

Он ушел, громко хлопнув дверью. Марина тоже встала.

— Мне тоже пора, пап. Рейс через три часа, нужно быть в порту. Мам, поправляйся.

Она поцеловала меня в щеку — холодное, формальное прикосновение. Спустя минуту в квартире снова воцарилась тишина, но теперь она была отравленной.

Виктор стоял у окна, глядя вслед уезжающим машинам. Его плечи были напряжены.

— Молодежь… — проворчал он. — Никакого уважения к традициям. Совсем одичали, пока ты была в больнице. Аня, не слушай Кирилла. У него сейчас сложный период, экзамены, гормоны… он сам не знает, что несет.

Он подошел ко мне и положил руку на плечо.

— Тебе пора принять лекарство, Анечка. Ты побледнела. Идем, я помогу тебе лечь.

Я послушно встала. Но внутри меня, где-то в самой глубине, там, куда не дотянулась амнезия, поселился крошечный, холодный зародыш подозрения. «Не верь ему». «Он всё врет».

Слова сына крутились в голове, как заевшая пластинка. Я посмотрела на Виктора — на его доброе, заботливое лицо, на его седину. Он казался воплощением надежности. Но почему тогда мои ладони снова начали гореть, а к горлу подкатила та самая тошнота, которую я почувствовала ночью?

— Да, Витя, — тихо сказала я. — Лекарство. И… покой.

Я шла в спальню, чувствуя себя так, будто иду по тонкому льду. Мой мир 2014 года начал трещать. И я знала, что завтра я сделаю то, чего Виктор боится больше всего.

Я выйду из этой квартиры. Я поеду в свою клинику. И я найду там ту женщину, которой я была все эти десять лет. Потому что только она может сказать мне правду, которую от меня так старательно прячут за запахом ванили и фальшивыми улыбками.

Я закрыла глаза, и передо мной снова вспыхнул экран телефона из моего сна. Сообщение, которое я не могла прочитать, но которое уже начинало выжигать во мне дыру. «Он врет».

Теперь я знала это наверняка. Осталось только понять — почему.

Глава 11

Утро пахло заговором. Виктор ушел по делам — какая-то встреча в совете ветеранов авиации, или очередной «пенсионный вопрос», — и квартира, лишенная его давящей заботы, внезапно стала просторнее. Я стояла в прихожей, глядя на свое отражение. На мне был бежевый плащ, который я нашла в недрах шкафа, и туфли на устойчивом каблуке.

«Не верь ему. Он всё врет».

Слова Кирилла, произнесенные вчера шепотом, выжгли во мне дыру. Мой сын не стал бы бросаться такими фразами просто так. В моем «вчера» он был честным мальчиком, который не умел лгать даже ради спасения от плохой оценки. Значит, сейчас, став мужчиной, он тем более не стал бы играть в прятки с правдой.

Я нащупала в кармане ключи от машины. Тяжелый брелок с логотипом «Мерседеса». В моей памяти у меня была скромная «Хонда», рабочая лошадка для поездок в государственную больницу. Но Виктор сказал, что я давно перешла в частный сектор и «балую себя».

Спуск на лифте казался вечностью. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Я выходила на свободу, но чувствовала себя преступницей, совершающей побег.

Паркинг встретил меня прохладой и запахом бетона. Я нажала на кнопку, и одна из машин отозвалась коротким, приветливым звуком. Белый внедорожник. Огромный, пахнущий новой кожей и каким-то очень дорогим освежителем. Я села за руль, и на мгновение у меня перехватило дыхание. Приборная панель светилась, как кабина истребителя. Кнопки, сенсоры, огромный монитор вместо привычных циферблатов.

Десять лет. Эти десять лет изменили даже то, как мы управляем машинами.

Я завела мотор. Он отозвался мощным, едва слышным рычанием. Так, Анна Павловна, дышим ровно. Педаль тормоза, селектор передач… Я действовала на инстинктах. Тело помнило то, что мозг решил заблокировать.

Я выехала на улицу и тут же затормозила. Москва. Мой город, который я знала до каждого переулка, превратился в лабиринт. Где раньше был пустырь — теперь высились стеклянные башни-иглы. Там, где я привыкла сворачивать к клинике, теперь висел кирпич и стояла новая эстакада.

— Куда едем? — раздался приятный женский голос из недр приборной панели.

Я вздрогнула. Навигатор.

— На Покровку, — произнесла я, чувствуя себя героиней фантастического фильма. — Клиника «МедЭстетик».

Машина послушно проложила маршрут. Я ехала по городу, и у меня кружилась голова. Огромные рекламные экраны, люди в странной одежде, все уткнувшиеся в свои телефоны. Я чувствовала себя пришельцем из прошлого. Для всех вокруг был 2024-й, а я всё еще искала в толпе знакомые вывески из 2014-го.

Клиника нашлась там же, где и была, но она выросла. Стала более пафосной, с отдельным входом из матового стекла и золочеными буквами названия. Я припарковалась, несколько минут просто сидела, вцепившись в руль.

Если я сейчас войду туда, и меня никто не узнает — значит, Виктор прав, и я действительно в бреду. А если узнают…

Входная дверь клиники «МедЭстетик» мягко вздохнула, впуская меня в пространство, где время всегда измерялось не годами, а ударами сердца. В нос тут же ударил родной, ни с чем не сравнимый коктейль: смесь дорогого парфюма, свежего кофе и того самого едва уловимого запаха антисептика, который для меня всегда был ароматом безопасности.

Я стояла в холле, и у меня кружилась голова. Виктор остался дома — он был уверен, что я сплю под действием его «витаминов». Но я вылила их в раковину. Мне нужна была ясность, а не розовый туман.

— Добрый день, добро пожаловать в... — администратор за стойкой, молоденькая девушка с безупречной улыбкой, осеклась на полуслове. Её глаза округлились. — Анна Павловна? Вы... вы вернулись?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Здравствуйте, Леночка. Да, я решила заглянуть.

В холле мгновенно стало тихо. Какая-то медсестра в розовом костюме замерла с лотком инструментов. Они смотрели на меня так, будто я была призраком. В их взглядах не было радости — только липкая, неуютная жалость.

— Анечка! Господи, Анька!

Из коридора вылетела Наталья Самойлова. Моя Наташа. Мы дружили тридцать лет, вместе начинали в обычной городской больнице, вместе перешли сюда. Она выглядела старше, чем в моем «вчера». В её медных волосах прибавилось седины, а под глазами залегли глубокие тени.

Она подбежала ко мне, схватила за плечи, и я почувствовала, как её руки дрожат.

— Ты что здесь делаешь? Виктор сказал, что тебе нельзя вставать! Чтоты... что ты еще не совсем...

— Не совсем в уме, Наташ? — я горько усмехнулась. — Как видишь, я доехала сама. Рассказывай. Почему вы все смотрите на меня так, будто я уже умерла?

Наталья побледнела. Она быстро оглянулась на притихших сотрудников и потянула меня за собой в сторону ординаторской.

— Пойдем. Нам нужно поговорить.

В ординаторской пахло кофе и старой бумагой. Наташа закрыла дверь на замок и буквально рухнула в кресло, закрыв лицо руками.

— Аня, это безумие. Виктор звонил каждый день. Он сказал, что у тебя амнезия, что ты забыла всё... и что мы ни в коем случае не должны напоминать тебе о... о том, что случилось.

Я села напротив неё, чувствуя, как внутри натягивается струна.

— О чем, Наташ? О банкете в «Облаках»? О том, что я разбилась в свой юбилей? Или о том, почему я вообще сорвалась ночью на дачу?

Наталья подняла на меня глаза, полные слез.

— Ты помнишь?

— Я помню, что было десять лет назад. Я помню нас с тобой. Но я не помню, почему в больнице моё тело содрогалось от прикосновений мужа. Наташа, ты — моя единственная подруга. Скажи мне правду. Я ведь звонила тебе с дачи? Перед тем, как сесть за руль?

Наталья всхлипнула. Она разрывалась между обещанием Виктору и верностью мне.

— Звонила. Ты кричала, Аня. Ты сказала, что он... что он подонок. Что он всё разрушил. Ты хотела собрать вещи и уехать в Питер к сестре. Я умоляла тебя подождать до утра, не ехать в такой ливень...

— Почему? — я подалась вперед. — Почему я называла его подонком?

Наталья отвела взгляд.

— Аня, я не могу. Виктор сказал, что если я скажу, и у тебя случится рецидив... он уничтожит клинику. Он возомнил себя твоим опекуном. Пожалуйста, не требуй от меня этого сейчас. Тебе нужно окрепнуть.

Я поняла, что не добьюсь от неё большего. Виктор запугал её. Мой «героический пилот» расставил часовых даже здесь, в моей святыне.

— Хорошо, — я встала, чувствуя странную легкость. — Я не буду тебя подставлять. Пойду в свой кабинет, посижу в тишине.

— Твой кабинет теперь... — Наташа запнулась. — Виктор просил его запереть. Но ключи у меня.

Она протянула мне связку. Я взяла их, чувствуя холод металла.

Мой кабинет встретил меня запахом пыли и одиночества. На столе — идеальный порядок. Я села в кресло, в котором провела тысячи часов. Руки сами легли на подлокотники. Здесь я была Доктором. Здесь я была главной.

Я начала механически открывать ящики. Пусто. Пусто. Старые рецепты, ручки, стетоскоп. Но в самом углу вешалки, на которой висел мой рабочий халат, я заметила неровность. Внутренний карман.

Я просунула туда руку и нащупала клочок бумаги. Маленький листок, вырванный из блокнота. Мой почерк. Нервный, размашистый.

«Поговорить с Виктором о рейсе в Бангкок. Кто такая И.? Почему Марина плакала после разговора с ним? Проверить счета на логистику. Слишком много совпадений».

Я смотрела на этот листок, и в голове что-то щелкнуло. «И.». Инна. Та самая фамилия, которую я видела на снимке УЗИ, который «мне причудился».

Я не была сумасшедшей. Я не была больной. Я была женщиной, которая вела расследование собственной жизни. И авария не дала мне его закончить.

Дверь кабинета внезапно распахнулась. На пороге стоял Виктор. Его лицо было бледным, глаза горели нехорошим огнем.

— Аня? Ты что здесь делаешь? — его голос был тихим, но от него веяло угрозой. — Я же просил тебя не выходить. Ты погубишь себя, родная.

Он сделал шаг ко мне, протягивая руку. Но я не пошевелилась. Я сжала листок в кулаке и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я просто хотела забрать свой стетоскоп, Витя. Оказывается, я без него как без рук.

Виктор замер. Он окинул взглядом кабинет, проверяя, не нашла ли я чего-то лишнего. Но я улыбалась — той самой доверчивой улыбкой сорокалетней Ани, которую он так старательно культивировал эти две недели.

— Пойдем домой, — сказал он, и в его голосе снова появилась та самая медовая забота. — Наташа сказала, что ты переволновалась. Тебе нужно прилечь.

Я пошла за ним, чувствуя спиной его взгляд. Я знала: охота началась. И теперь я буду играть по его правилам, пока не соберу достаточно улик, чтобы превратить его «идеальный полет» в пепел.

На выходе я столкнулась с мужчиной в синем хирургическом костюме. Он был высоким, с пронзительными серыми глазами. Он посмотрел на меня, потом на Виктора, и его губы тронула странная, горькая усмешка.

— Рад видеть вас в строю, Анна Павловна, — сказал он, игнорируя Виктора. — Нам не хватает вашего здравого смысла. Не задерживайтесь на «больничном».

— Это Илья Миронов, наш хирург, — бросил Виктор, почти силой увлекая меня к выходу. — Не обращай внимания, он всегда был грубияном.

Я обернулась. Илья смотрел мне вслед. В его взгляде не было жалости. Там был вызов. И в этот момент я поняла: в этой клинике есть хотя бы один человек, который не боится Виктора. И мне нужно было вернуться сюда как можно скорее. Чтобы узнать, кто же такая «И.» и почему мой муж так боится моего «здравого смысла».

Глава 12(Виктор)

(от лица Виктора)

В кабине пилота есть такое понятие — «потеря ситуационной осведомленности». Это когда ты думаешь, что всё под контролем, а на самом деле земля уже несется тебе навстречу, просто ты перестал доверять приборам. Глядя на Анну, сидящую на пассажирском сиденье моего «Мерседеса», я чувствовал, что мой личный горизонт заваливается.

Она прижимала к груди старый ежедневник, словно это был её единственный спасательный плотик в океане лжи, который я так старательно наполнил. Её пальцы, тонкие и бледные, до белизны костяшек вцепились в кожаную обложку. Я видел, как она смотрит в окно на Москву — на эти новые башни, на эстакады, которых не было в её «вчера». Она выглядела испуганной, но в глубине этого испуга я видел сталь. Ту самую врачебную выдержку, которую не смогла раздавить даже береза на подмосковной трассе.

— Аня, — я старался, чтобы мой голос звучал мягко, с той самой долей укоризны, которую использует любящий муж, столкнувшийся с капризом больной жены. — Зачем ты это сделала? Зачем ты поехала на машине? Я чуть с ума не сошел, когда не обнаружил машины на месте.Ты ведь едва стоишь на ногах. Твой мозг еще не восстановил нейронные связи, любая нагрузка сейчас — это риск кровоизлияния. Ты понимаешь, что ты могла просто упасть в обморок прямо там, в холле?

— Я хотела увидеть свой кабинет, Витя, — она ответила тихо, не поворачивая головы. — Я хотела понять, кто я. Потому что дома я чувствую себя… декорацией.

Я сжал руль так, что кожа перчаток скрипнула. Декорацией. Значит, мой идеальный спектакль начинает давать трещины.

— Ты — моя жена, — я выделил каждое слово. — И сейчас твоя главная работа — выздороветь. Ключи от машины я заберу. Твоя реакция сейчас замедлена. Как врач, ты должна понимать: ты опасна на дороге. И для себя, и для окружающих.

Она ничего не ответила. Просто закрыла глаза. Я видел, как дрожат её ресницы. В этот момент мне стало её почти жалко, но страх за собственную шкуру был сильнее. Самойлова. Чёртова Наташа. Она видела Анну. Она могла всё испортить одним словом.

Как только мы вошли в квартиру, я мягко, но настойчиво проводил Анну в спальню.

— Ложись. Я принесу тебе чай и твои таблетки. И, пожалуйста, Аня… не делай больше таких глупостей. Ты не представляешь, что я пережил, когда не нашел тебя в комнате. Моё сердце не железное.

Я дождался, пока она скроется за дверью, и тут же ушел на кухню. Щелкнул замком двери, ведущей в коридор, и выхватил телефон. Номер Натальи Самойловой был у меня в «быстром наборе» — за эти две недели я звонил ей чаще, чем Инне.

Она взяла трубку на третьем гудке. Голос у неё был заплаканный и злой.

— Виктор? Ты уже забрал её?

— Забрал, — я почти шипел в трубку, понизив голос до минимума. — Наташа, мы о чем договаривались? Какого черта она делала в своем кабинете? Почему ты не позвонила мне сразу, как только увидела её на пороге?

— Она вошла так, будто и не уходила никогда! — Наталья сорвалась на шепот. — Витя, она не овощ. Она всё понимает. Она спросила меня про юбилей, про «Облака»… Она нашла какой-то счет! Что ты ей там наплел, идиот?

— Я спасаю её жизнь! — я ударил кулаком по столешнице, звук получился глухим и угрожающим. — Ты сама слышала нейрохирурга: «Никаких стрессов». Если она узнает правду сейчас — про Инну, про развод, про то, что я ушел — она не выдержит. У неё случится отек, инсульт, что угодно! Ты хочешь быть виноватой в смерти подруги?

— Я не хочу ей врать, Витя… — всхлипнула она.

— Тогда молчи. Это не вранье, это — терапия. Слушай меня внимательно, Самойлова. Если я еще раз узнаю, что она была в клинике, или если ты ответишь на её звонок и начнешь нести свою правдивую ересь — я уничтожу твое заведение. Я знаю про ваши «черные» закупки препаратов через ту логистическую контору. Помнишь, как ты просила меня помочь с таможней? У меня все документы в сейфе. Один звонок в прокуратуру — и «МедЭстетик» закроют за неделю, а тебя лишат лицензии. Поняла?

В трубке повисла тяжелая, ватная тишина. Я чувствовал, как Наташа борется с тошнотой.

— Ты чудовище, Витя. Ты всегда им был, просто Аня этого не видела за твоими золотыми крылышками.

— Я мужчина, который защищает свой мир. Обеспечь Анне «режим тишины». Если она позвонит — скажи, что уезжаешь на конференцию. Исчезни для неё на месяц. Это приказ, Наташа.

Я сбросил вызов. Руки слегка подрагивали, но это был азарт охотника, а не страх. Я заблокировал её номер в телефоне Анны, пока та спала в больнице, но сегодня она была в клинике лично. Нужно быть осторожнее.

Я сел за стол, открыл ноутбук. Перед глазами стояли графики и цифры, но я не мог сосредоточиться. Вибрация телефона на столе заставила меня вздрогнуть. Сообщение. От Инны.

Я открыл его и почувствовал, как в желудке ворочается холодный ком. Это была фотография. Снимок экрана с сайта элитного детского бутика. Кроватка из массива ореха, ручная работа, балдахин из натурального шелка. И цена. Пятьсот восемьдесят тысяч рублей.

«Заказала нашему львенку лучшее. Бронь держится три часа. Витя, не позорься, оплати сейчас, я не хочу, чтобы мой сын спал в фанере из Икеи. И не забудь, завтра крайний срок по аренде квартиры. Хозяин нервничает».

Я закрыл лицо руками. Черт возьми.