- -
- 100%
- +
Когда ключ повернулся в замке нашей квартиры, я замерла. В моей памяти наш дом был другим — теплым, немного хаотичным, с детскими кроссовками в прихожей и вечно сползающим ковриком.
Теперь меня встретил холодный глянец. Темный керамогранит, безупречно серые стены и тишина, от которой закладывало уши.
— Проходи, Анечка, — Виктор мягко подтолкнул меня в спину. — Мы тут немного всё обновили. Ты сама говорила, что минимализм помогает тебе отдыхать от клиники.
Я медленно прошла в гостиную. Каждое движение отзывалось тупой болью в ребрах — напоминание о кювете, березе и моей разбитой жизни. Я смотрела на мебель и не узнавала её. Где наш уютный велюровый диван? Где торшер с абажуром, который мы покупали в Икее еще с маленьким Кириллом? Вместо них — огромный кожаный монстр и футуристические лампы, похожие на детали самолета.
— Это… не наш дом, Витя, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Здесь холодно. Как в операционной.
Виктор поспешно снял пальто. Он выглядел суетливым. Эта суета не вязалась с его образом невозмутимого командира. Он метался по прихожей, открывал окна, включал свет, словно пытался заполнить эту пустоту своим присутствием.
— Ты привыкнешь, родная. Это просто шок. Дети предлагали приехать, встретить тебя, но я решил, что первый вечер мы должны провести вдвоем. Тебе нужен абсолютный покой.
Я зашла в спальню. Здесь было еще меньше «меня». Кровать, заправленная стальным покрывалом, пустые прикроватные тумбочки. Я подошла к зеркалу — тому самому, которое в больнице стало моим личным врагом.
Пятьдесят лет. Я коснулась пальцами скул. Кожа была сухой, чужой. Взгляд — потухшим. Виктор стоял в дверях, наблюдая за мной. В его глазах я видела жалость. Для женщины, которая помнит себя сорокалетней и успешной, эта мужская жалость — хуже любого диагноза.
— Я сейчас приготовлю чай, — сказал он, слишком громко для этой мертвой тишины. — Ложись, Аня. Просто полежи.
Я села на край кровати. Голова закружилась. Чтобы не упасть, я оперлась руками о матрас и вдруг почувствовала, как ладонь скользнула по чему-то гладкому на полу.
Я наклонилась, превозмогая вспышку боли в боку. Прямо под краем тумбочки, наполовину скрытый ножкой, лежал небольшой листок бумаги. Термобумага. Характерный глянцевый блеск.
Мой профессиональный инстинкт сработал раньше, чем включилось сознание. Я знала эту фактуру. Тысячи раз я держала такие листки в руках, отдавая их счастливым или испуганным женщинам.
Это был снимок УЗИ.
Я вытянула его двумя пальцами. Мои глаза, привыкшие читать черно-белые тени как открытую книгу, мгновенно сфокусировались. Матка. Плодное яйцо. Эмбрион. КТР соответствует шестнадцати неделям.
Сердце пропустило удар, а потом забилось в самом горле.
— Витя… — позвала я. Мой голос сорвался.
Он появился в дверях мгновенно. Словно караулил. В руках он сжимал кухонное полотенце. Его взгляд упал на мои руки, и я увидела, как его лицо из бледного стало землистым.
— Что это? — я подняла снимок. — Витя, посмотри на дату. Здесь… здесь стоит дата две недели назад. Чей это снимок? И почему он в нашей спальне?
В моей памяти Марина — шестнадцатилетний подросток с брекетами. Но я уже видела её в больнице. Она взрослая. Ей двадцать шесть.
— Марина? — я посмотрела на мужа, и в моей груди затеплилась надежда. — Витя, наша Марина ждет ребенка? Она беременна? Поэтому я разбилась? Мы поспорили из-за её ранней беременности?
Виктор сделал шаг ко мне. Быстрый, решительный. Он не взял снимок, он буквально вырвал его из моих пальцев. Его движения были резкими, почти грубыми.
— О чем ты, Аня? Какой снимок? — он скомкал бумагу в кулаке, пряча руку за спину.
— Тот, что ты сейчас забрал! — я попыталась встать, но мир поплыл перед глазами. — Витя, я врач! Я видела плод. Шестнадцать недель. И логотип клиники… «МедЛайн». Я никогда там не работала, но я знаю их бланки. Марина беременна?
Виктор тяжело опустился на стул напротив меня. Он закрыл глаза и судорожно выдохнул. Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде была такая невыносимая, густая печаль, что мне стало страшно.
— Анечка… — он потянулся к моей руке своей свободной ладонью. Вторая рука, со скомканным листком, всё еще была скрыта в кармане его брюк. — Доктор предупреждал. Галлюцинации. Ложные воспоминания. Подмена реальности.
— Что ты несешь? Я его видела! Я чувствовала пальцами эту бумагу!
— Аня, посмотри на свою руку.
Я посмотрела на свои пальцы. Они дрожали. На них не было ничего, кроме бледной кожи и следа от пластыря.
— Ты ничего не поднимала, родная, — голос Виктора был тихим, баюкающим, как у гипнотизера. — Ты просто потянулась к тумбочке, замерла, а потом начала кричать про какой-то снимок. Твой мозг… он пытается заполнить пустоту привычными образами. Ты гинеколог. Ты видела тысячи УЗИ. Твой разум подсовывает тебе знакомые картинки, чтобы не сойти с ума от тишины.
— Нет… — я мотнула головой. — Нет, Витя. Я видела цифры. Шестнадцать недель. КТР пятьдесят два миллиметра. Я не могла это выдумать!
Виктор медленно достал руку из кармана. Ладонь была пуста. Он показал мне её — чистую, широкую ладонь пилота, которой я привыкла верить больше, чем себе.
— Видишь? Ничего нет. Марина не беременна. Она вообще сейчас не думает о семье, у неё карьера, перелеты… Анечка, это страшно, я знаю. Но тебе нужно принять: твой мозг сейчас не самый надежный свидетель.
Я чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Если я не могу доверять собственным глазам, то чему я вообще могу доверять? Неужели я настолько разрушена? Неужели авария превратила меня в безумную старуху, которая видит призраков нерожденных детей в пустой спальне?
— Я… я схожу с ума? — слезы, которые я так долго сдерживала, наконец брызнули из глаз.
— Нет, ты просто выздоравливаешь, — он пересел ко мне на кровать, обнял, прижал мою голову к своему плечу. — Это переходный период. Депрессия, наслоившаяся на травму. Доктор выписал тебе рецепт, помнишь?
Он достал из другого кармана сложенный вчетверо листок. Я развернула его. «Сертралин». Антидепрессант. Выписан на моё имя месяц назад. Печать моей же клиники.
— Ты принимала их до аварии, — прошептал Виктор мне в волосы. — У тебя был очень тяжелый период. Климакс, эмоциональное выгорание… Тебе казалось, что все вокруг лгут, что жизнь прошла мимо. Этот снимок… он тебе уже чудился тогда, месяц назад. Ты везде искала подтверждение своей ненужности.
Я уткнулась носом в его рубашку. Пахло его парфюмом — знакомым, кедровым, надежным. Я была раздавлена. Если рецепт настоящий (а он выглядел абсолютно настоящим, с подписью моей коллеги Натальи), значит, Виктор прав. Значит, я давно была «не в себе».
— Прости меня… — всхлипнула я. — Прости, Витя. Я такая обуза для тебя.
— Тише, тише… Ты — моя жизнь. Мы со всем справимся.
Он уложил меня на подушки, поцеловал в лоб и вышел «заварить чай».
Я лежала, глядя на пустую серую стену. Внутри всё ныло. Логика врача боролась с ощущениями женщины. Рецепт был идеально ровным. Свежим. А тот снимок… я ведь видела, как он его комкал. Мои глаза зафиксировали движение кисти, характерный хруст бумаги.
Я дождалась, когда на кухне зашумит вода. Превозмогая слабость, я сползла с кровати. Мой взгляд снова упал на то место у тумбочки. Пусто. Чистый, отполированный керамогранит.
Я подошла к шкафу, где висел пиджак Виктора. Трясущимися руками я обшарила карманы. Пусто. Только чек из аптеки и связка ключей.
Может быть, он действительно прав? Может быть, это мой разум, измученный десятилетней лакуной, играет со мной в злые игры?
Я вернулась в постель. Виктор вошел с подносом. Чай с мелиссой, галетное печенье — всё по списку «для выздоравливающих». Он поил меня с ложечки, как ребенка, и в его глазах была такая безграничная забота, что мне стало стыдно за свои подозрения.
Я уснула быстро, убаюканная его тихим голосом, рассказывающим мне о нашем «счастливом» четырнадцатом годе.
Я не видела, как спустя час Виктор зашел в кабинет, закрыл дверь на замок и достал из кармана брюк плотный комок бумаги. Он не выбросил его в ведро. Он достал зажигалку и долго смотрел, как в пепельнице чернеет и скручивается снимок УЗИ шестнадцатинедельного плода. Плод Инны. Его последний шанс на молодость.
Виктор смотрел на пепел и чувствовал себя богом, который только что совершил идеальный маневр. Он стер улику. Он убедил жену в её безумии. Его полет продолжался, и небо снова казалось ему ясным.
Глава 8
В спальне пахло новой жизнью — лавандовым кондиционером для белья, дорогой мазью от ушибов и чем-то еще, что Виктор называл «ароматом уюта», а я — запахом застоя. Две недели в больнице приучили меня к стерильности белых простыней и четкому ритму капельниц. Теперь, оказавшись в нашей — или уже не нашей? — квартире, я чувствовала себя как глубоководная рыба, которую внезапно вытащили на поверхность. Глаза слезились от мягкого света ламп, а кожа чесалась от соприкосновения с шелком пижамы.
Я сидела перед зеркалом, методично втирая крем в кисти рук. Пальцы были тонкими, с выступающими венами — руки опытного хирурга, которые за десять потерянных лет стали мудрее, но и старше. Мой взгляд упал на тумбочку. Там, рядом со стаканом воды, лежал рецепт на «Сертралин». Виктор сам привез его из аптеки.
— Анечка, ты скоро? — его голос донесся из-под балдахина кровати.
В этом голосе была та самая обволакивающая теплота, которую я помнила по «своему» четырнадцатому году. Голос человека, который никогда не подведет. Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти образ того Виктора — подтянутого, с легкой проседью, пахнущего небом и надеждой. Но когда я открывала глаза, в зеркале отражался седой старик с усталыми глазами, который смотрел на меня с какой-то жадной, почти пугающей нежностью.
Я проглотила таблетку. Горький вкус на мгновение осел на языке. Виктор говорит, что я принимала их давно. Что я была «не в себе». Почему же тогда мой медицинский мозг, сохранивший все знания об анатомии и фармакологии, так отчаянно сопротивлялся этой мысли?
Я легла в постель. Матрас поддался под моим весом, принимая меня в свои объятия. Виктор тут же придвинулся ближе. От него пахло дорогим одеколоном и… апельсинами. Тот самый запах, который я заметила еще в больнице.
— Помнишь, как мы праздновали твой сороковой день рождения? — прошептал он, накручивая прядь моих волос на палец. — Ты тогда была в том красном платье, которое я тебе привез из Парижа. Мы танцевали до утра в «Метрополе». Ты смеялась, Аня. Я так хочу, чтобы ты снова так смеялась.
Я слушала его, и в голове послушно всплывали картинки. Красный шелк, вкус шампанского, музыка. Да, я это помнила. Это было ярко, тепло, правильно. Но почему сейчас, когда он рассказывал об этом, у меня возникало ощущение, что я слушаю аудиокнигу, начитанную профессиональным диктором? Красиво, убедительно, но… не моё.
— Я очень устала, Вить, — тихо ответила я, глядя в потолок. — Всё такое странное. Как будто я смотрю фильм о себе, но не могу вспомнить слова роли.
— Это пройдет, — он поцеловал меня в висок. — Доктор сказал, что нужно восстанавливать ассоциативные связи. И… физическую близость тоже. Тело помнит больше, чем мозг, Анечка. Доверься мне.
Он положил руку мне на талию. Его ладонь была горячей, влажной. И в ту же секунду, как его пальцы коснулись моей кожи через тонкую ткань пижамы, меня прошиб холодный пот. Это было похоже на удар током. Мой желудок сжался в тугой узел, а к горлу подступила такая резкая тошнота, что я едва не вскрикнула.
В гинекологии мы называем это психосоматическим блоком. Но когда это случается с тобой, с твоим «любимым» мужем, это кажется безумием.
Виктор, не замечая моего оцепенения, придвинулся еще ближе. Его дыхание коснулось моей шеи. Он начал целовать меня — привычно, так, как он делал это тысячи раз за двадцать пять лет нашего брака. В ямку над ключицей, за ухом…
Я замерла. Мой разум кричал: «Это твой муж! Твой Витя! Ты его любишь!». Но моё тело… оно жило своей, отдельной жизнью. Мои мышцы каменели. Кожа покрылась «гусиной кожей», но не от удовольствия, а от какого-то первобытного ужаса. Мне казалось, что ко мне прикасается кто-то бесконечно чужой. Даже не враг — просто посторонний, неприятный объект.
Когда его губы коснулись моих, я не выдержала. Я резко, почти грубо, оттолкнула его и села на кровати, хватая ртом воздух.
— Аня? Что случилось? — Виктор испуганно приподнялся на локте. В его глазах на мгновение мелькнуло раздражение — быстрое, как вспышка на горизонте, но оно было. А потом он снова надел маску заботливого опекуна. — Тебе больно? Ребра?
— Тошнота… — выдохнула я, прижимая ладонь к груди. — Витя, прости. У меня всё кружится. Наверное, это таблетки. Или просто… слишком много всего для первого дня.
Я видела, как он сжал челюсти. Его «идеальный план» возвращения в семейную идиллию только что потерпел крушение на взлетной полосе. Но Виктор был опытным пилотом. Он умел справляться с отказавшими двигателями.
— Конечно, родная. Прости меня, я эгоист, — он сел рядом и погладил меня по спине. Я вздрогнула, но заставила себя не отстраняться. — Я так соскучился по тебе, что совсем потерял голову. Спи. Я просто буду рядом. Положи голову мне на плечо.
— Нет, лучше на подушку, — быстро сказала я. — Мне нужно, чтобы голова была выше. Так меньше кружится.
Он послушно поправил мне подушку. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Он смотрел на меня не как на жену, а как на пациента, который внезапно начал выдавать нетипичные симптомы.
— Спокойной ночи, Анечка.
— Спокойной ночи, Витя.
Он отвернулся к стене. Через некоторое время его дыхание стало ровным и тяжелым. Он спал. Или мастерски делал вид.
Я осталась лежать в темноте, прислушиваясь к звукам ночного города за окном. Машины шуршали шинами по асфальту — там, где-то в двух неделях пути назад, была трасса, ливень и свет фар. Почему мой мозг стер аварию, но оставил это чувство гадливости?
Я подняла руки перед собой. В тусклом свете уличного фонаря мои ладони казались бледными, почти прозрачными. Они горели. Кожа зудела, словно я только что прикоснулась к чему-то липкому, нечистому. Я вспомнила снимок УЗИ, который «мне причудился». Вспомнила рецепт, который был подозрительно новым.
Мой медицинский опыт подсказывал: амнезия не стирает инстинкты. Если собака один раз обожглась о плиту, она будет обходить её стороной, даже если забудет сам момент ожога. Моё тело — мой самый честный свидетель — кричало мне, что этот человек в постели опасен. Что его ласка — это ловушка.
Я осторожно, чтобы не разбудить Виктора, сползла с кровати и на цыпочках вышла в коридор. Дошла до ванной, закрыла дверь и включила воду.
Я терла ладони с мылом долго, до красноты. Мне хотелось смыть невидимую грязь, смыть запах апельсинов, который теперь преследовал меня повсюду. Я смотрела на свои руки и понимала: Виктор может врать мне сколько угодно. Он может подделывать рецепты, прятать снимки и выдумывать истории про 2014-й год. Но он не может договориться с моей нервной системой.
Моё тело помнило правду. Оно помнило то, что мой разум милосердно заблокировал.
Я вернулась в спальню. Виктор спал, слегка посапывая. На тумбочке светился его телефон. Внезапно экран вспыхнул. Пришло сообщение.
Я замерла в дверях. Свет экрана выхватил из темноты его лицо — расслабленное, беззащитное, с глубокими складками у рта. В этот момент он не казался мне «капитаном». Он казался… старым, запутавшимся в своей лжи человеком.
Я не подошла к телефону. Я побоялась. Не того, что он проснется, а того, что я увижу там имя, которое окончательно разрушит мою хрупкую иллюзию спокойствия.
Я легла на самый край кровати, спиной к нему. Ладони всё еще зудели. Я знала, что завтра мне снова придется играть роль «счастливой Анечки», но сегодня я впервые осознала: я не в безопасности. Мой дом — не моя крепость. Мой муж — не мой защитник.
Я засыпала с ощущением, что нахожусь на борту самолета, который летит в полную неизвестность, а за штурвалом сидит человек, который только что стер все навигационные карты. И единственное, чему я могла верить — это дрожь в моих собственных руках.
Тело не лжет. И эта мысль была страшнее любой амнезии.
Глава 9(Виктор)
(от лица Виктора)
В авиации есть такое понятие — «точка возврата». Это когда топлива в баках остается ровно столько, чтобы дотянуть до аэродрома вылета, но если пролетишь еще хоть милю — придется садиться в чистом поле или падать. Глядя на Анну через кухонный стол, я понимал: свою точку возврата я проскочил еще три года назад, когда впервые позволил Инне расстегнуть верхнюю пуговицу моей форменной рубашки в отеле Бангкока.
Утро было ясным, солнечным, вызывающе мирным. Анна сидела напротив, тонкая, бледная, в своем шелковом халате, который теперь висел на ней, как на манекене. Она помешивала чай, и звон ложечки о фарфор казался мне ударами молота по наковальне.
После вчерашнего провала в спальне между нами выросла стена. Я чувствовал себя уязвленным. Я — капитан, мужчина, который привык, что небо подчиняется его воле, был отвергнут собственной женой, как какой-то неприятный незнакомец. Её тело выдало ошибку, «ред флаг», который я не смог проигнорировать. Она не просто «устала». Она содрогнулась от моего прикосновения, словно я был куском льда или склизкой медузой.
— Витя, ты какой-то хмурый, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Давление?
— Всё в норме, Анечка. Просто плохая ночь. Думал о делах в клинике. Ты ведь знаешь, там без тебя всё идет наперекосяк.
Я врал, как дышал — ровно и уверенно. На самом деле я думал о цифрах. Жизнь на два фронта пожирала мои пенсионные накопления со скоростью форсажа. Инна требовала не просто внимания, она требовала инвестиций в наше «светлое будущее». А счета Анны, её доля в частной клинике, её инвестиционные портфели — всё это было закрыто для меня. В 2014-м, в котором она сейчас жила, мы были единым целым. Но юридически… юридически мне нужна была её подпись. Генеральная доверенность.
Мне нужно было убедить её, что в «пятидесятилетней» реальности, которую она еще не до конца приняла, бюрократия стала агрессивнее, и я должен оберегать её от бумажной волокиты.
— Тебе нужно отдохнуть, — продолжал я, накрывая её ладонь своей. В этот раз она не отдернула руку, но я почувствовал, как её пальцы на мгновение напряглись. — Я займусь всеми документами. Налоговая, счета, страховка после аварии… Тебе не стоит забивать этим голову. Просто подпишешь пару бумаг, которые привезет мой юрист, хорошо?
— Документы? — она нахмурилась, и я увидел, как её медицинский, аналитический мозг пытается включиться в работу. — Разве у нас не было перекрестных доверенностей? Я помню, мы оформляли их перед той поездкой в Штаты…
Черт. Она помнит детали из «прошлого», которые сейчас только мешали.
— Срок истек, родная. Ты же знаешь наши законы — всё меняется. Я обновлю бумаги, чтобы у тебя не болела голова.
Она кивнула. Вяло, доверчиво.
— Хорошо, Вить. Как скажешь. Я тебе верю.
От этих слов мне стало тошно. «Я тебе верю». Самая опасная фраза, которую может услышать лжец. Она как чека в гранате — пока она на месте, ты в безопасности, но стоит ей выпасть…
Через час я уже был в машине. Путь к Инне всегда казался мне полетом в другую реальность. Если дома у Анны была стерильность, лаванда и тихие разговоры о вечном, то у Инны был хаос, запах подгоревшего тоста и вечные претензии.
Я поднялся на восемнадцатый этаж. Инна открыла дверь, даже не потрудившись надеть халат — она была в растянутой майке, из-под которой отчетливо проглядывал округлившийся живот. Её лицо было припухшим, взгляд — колючим.
— Семь дней, Витенька, — вместо приветствия бросила она, проходя на кухню. — Одна неделя из четырех. Песочек в часах сыплется, а я всё еще живу в этой бетонной конуре.
— Инна, здравствуй, — я попытался обнять её, но она ловко увернулась, гремя чашками.
— Не надо меня лапать. У меня токсикоз и плохое настроение. Ты привез деньги? Юрист звонил, застройщик требует подтверждения брони на дом в Ильинском. Если через три дня не будет задатка, дом уйдет.
Я сел на неудобный дизайнерский стул. В этой квартире я всегда чувствовал себя старым. Не «мудрым капитаном», а просто старым человеком, который не вписывается в этот интерьер из стекла и глянца.
— Анна только вчера вернулась домой. Мне нужно время, чтобы она подписала доверенность. Я не могу просто подойти и сказать: «Слушай, дай мне доступ к своим миллионам, я хочу купить дом для стюардессы».
— А ты скажи! — она обернулась, её глаза сверкнули. — Ты же у нас такой смелый! «Отработанный ресурс», помнишь? Ты так красиво пел мне в постели, как ты её ненавидишь за её правильность. А теперь что? Увидел её в бинтах и растаял?
— Замолчи, — мой голос стал стальным. — Я делаю всё, чтобы у нас и у нашего сына было будущее. Но если я сейчас сорвусь, мы останемся ни с чем. Анна — не дура. Даже с амнезией она остается врачом высшей категории. У неё чутье на ложь.
Инна подошла ко мне, опустилась на колени между моих ног и положила голову мне на бедро. Эта резкая смена гнева на покорность всегда меня подкупала, хотя я знал, что это всего лишь очередная фигура высшего пилотажа.
— Прости, — прошептала она. — Просто я боюсь. Боюсь, что ты вернешься к ней. Что эта её «болезнь» — просто способ тебя удержать. Она ведь хитрая, Витя. Она знает, как тобой манипулировать.
Я погладил её по волосам. Они были жесткими от лака, совсем не такими, как мягкие, пахнущие аптекой волосы Анны.
— Она ничего не знает, Инна. Она в ловушке собственного мозга. Для неё я — бог. И я использую это, чтобы получить то, что принадлежит нам. Потерпи. Еще немного.
Я пробыл у неё два часа. Давал обещания, целовал живот, в котором толкался мой «шанс на бессмертие», и чувствовал, как внутри меня натягивается невидимая струна. Я разрывался. Дома меня ждал покой, который был куплен ценой чудовищной лжи, а здесь — страсть, перемешанная с вымогательством.
Я уже стоял в дверях, надевая пальто, когда Инна вдруг замерла, хитро прищурившись.
— Кстати, Витенька… чуть не забыла. Я тут посоветовалась с девчонками. Мне пора вставать на учет. Скрининг, анализы, все дела.
— Да, конечно. Я найду лучшую клинику…
— Не надо искать, — она улыбнулась, и эта улыбка мне очень не понравилась. — Я уже записалась. В «вашу» клинику. На Покровке.
Я почувствовал, как сердце пропустило удар.
— В клинику Анны? Ты с ума сошла?! Там её все знают! Каждая уборщица!
— Именно поэтому, — Инна небрежно поправила майку. — Там лучшее оборудование в городе. И я хочу, чтобы мой сын получил всё самое лучшее с первых недель. Я записалась к доктору Самойловой. На следующую среду, в десять утра.
— К Самойловой?! — я едва не закричал. — Наталья — лучшая подруга Анны! Они тридцать лет вместе! Она узнает тебя, Инна! Ты же была у них на приеме три года назад!
— Ну и что? — она пожала плечами. — Мало ли у них пациенток. Думаешь, она помнит лицо каждой стюардессы? А если и узнает — что она скажет? «Ой, вы спите с мужем моей подруги»? Она профессионал, Витя. Она будет молчать и делать свою работу. За мои… то есть за твои деньги.
Я схватил её за плечи, встряхнул.
— Ты не пойдешь туда! Это риск! Анна может зайти в кабинет, она порывается вернуться к работе!
— А ты сделай так, чтобы она не зашла, — Инна холодно отстранилась. — Ты же у нас мастер маскировки. Придумай ей обследование в другой день. Или просто запри её дома. Мне плевать, Витя. Я иду в лучшую клинику. И это не обсуждается. Если ты попытаешься мне помешать… я запишусь лично к Анне Павловне. Думаю, ей будет интересно посмотреть на мой плод.
Она захлопнула дверь перед моим носом.
Я остался стоять на лестничной площадке, глядя на закрытую дверь. В ушах звенело. Это была не просто зона турбулентности. Это был отказ всех систем. Инна шла на таран. Она специально провоцировала ситуацию, проверяя меня на прочность, загоняя в угол, где у меня не оставалось иного выбора, кроме как стать окончательным подонком.
Самойлова. Наталья. Женщина, которая знала об Анне всё. Если она увидит Инну, если она сопоставит даты…Но с другой стороны,может Анна не успела ей ничего рассказать,ведь она сразу после нашей ссоры уехала на дачу...
Я вышел на улицу, жадно глотая холодный воздух. Мне нужно было что-то предпринять. Срочно. До среды оставалось всего три дня. Три дня, чтобы удержать Анну дома и сделать так, чтобы Наталья Самойлова не увидела в пациентке Инне любовницу мужа своей лучшей подруги.
Я сел в машину, но не завел мотор. Руки дрожали. Я посмотрел на себя в зеркало. Взгляд загнанного зверя. Где тот уверенный в себе пилот, который три дня назад считал амнезию жены подарком небес?