Статус-Свободна! Требуется сиделка для взрослого сына.

Глава 10(Макар)

(от лица Макара)

Власть никогда не пахла дорогим парфюмом или кожей министерских кресел.

Настоящая власть имела запах остывшего кофе, раскаленного пластика

серверов и чужого страха, сочащегося сквозь телефонную трубку.

Я сидел перед тремя мониторами, сливаясь с гулом процессора. Последние четыре

часа превратились в мясорубку. Смерть Вадима стала тем самым спусковым

крючком, которого ждали конкуренты, но они совершили одну фатальную

ошибку: они поверили медицинским отчетам. Они решили, что если Громов не

чувствует ног, значит, у него атрофировался и мозг.

— Роман, слушай меня очень внимательно, — я прижал гарнитуру к уху, глядя на

бегущие строки финансовых сводок. Мой заместитель по безопасности молчал на

том конце провода, переваривая тот факт, что «мертвый босс» только что восстал

из пепла. — Все доверенности, выписанные Вадимом за последние шесть месяцев,

аннулировать. Отзывай подписи. Банкам передай, что в случае заморозки счетов

мы выводим зарплатные проекты.

— Макар Дмитриевич… — голос Романа дрогнул. — Совет директоров собирает

экстренное заседание завтра в полдень. Они хотят голосовать за передачу

управления антикризисному менеджеру. Семья Лаврентьевых давит на то, что вы

недееспособны.

— Пусть собирают. Я буду на связи. А пока они делят шкуру неубитого медведя,

сделай мне одолжение, выходящее за рамки компании.

Я свернул окно с графиками акций и вывел на экран досье, которое запросил час

назад. С фотографии на меня смотрело самодовольное, гладкое лицо Геннадия

Савельева.

— Фирма «Мединвест», — сухо продолжил я. — Владелец Савельев. Мелкий перекупщик

медицинского оборудования и мебели, сидел на подрядах Вадима.

— Знаю такого. Скользкий тип, брал авансы, задерживал поставки. Мы терпели его

только из-за Лаврентьева.

— Больше не терпим. Перекрой ему кислород, Рома. Свяжись с нашими партнерами в

логистике, пусть его фуры встанут на таможне или в сервисах. Расторгни все

текущие договоры в одностороннем порядке, штрафы оплатим из моего личного

резерва. Инициируй налоговую проверку — у него в декларациях дыр больше, чем

в швейцарском сыре. Я хочу, чтобы к концу недели этот человек не мог купить

себе даже чашку кофе без кредитной карты, которая будет заблокирована.

— Понял, Макар Дмитриевич. Сделаем красиво. За что он так провинился?

— Он тронул то, что принадлежит мне. Выполняй.

Я сбросил вызов и откинулся на спинку кресла. Гнев, который еще утром сжигал

меня изнутри, трансформировался в холодный, расчетливый фокус. Я снова

чувствовал себя хирургом, вырезающим опухоль из тела своего бизнеса. Но

самое странное заключалось в другом. Уничтожение Савельева приносило мне

гораздо больше удовлетворения, чем спасение собственных многомиллионных

активов.

Дверь тихо открылась. Я даже не повернул головы, безошибочно узнавая её шаги. У

Лидии была особая походка — легкая, но удивительно твердая, без суеты.

Я наблюдал за ней через отражение в темном стекле выключенного бокового

монитора. Она вошла, неся в руках стопку чистых полотенец и какие-то

флаконы. Белый медицинский халат сидел на ней как униформа солдата, не

покинувшего окоп. Но сегодня эта броня дала трещину.

Она выглядела измотанной. Под её глазами — теми самыми глазами цвета штормового

моря — залегли глубокие тени. Кожа казалась почти прозрачной, а линия плеч,

обычно идеально прямая, чуть опустилась под тяжестью последних суток.

Полиция, истерика моей матери, мои собственные срывы — Лидия принимала

все удары на себя, служа буфером между мной и внешним миром.

Она поставила флаконы на столик и прикрыла глаза, массируя виски тонкими

пальцами. В этом жесте было столько хрупкости, что у меня внутри что-то

болезненно сжалось. Я привык видеть женщин, которые требовали заботы, денег,

внимания. Катя любила адреналин и роскошь. Другие любили статус. А эта

женщина с красным дипломом врача просто пришла в мой персональный ад и

начала молча выгребать из него угли голыми руками.

— Полиция уехала? — спросил я, разворачивая кресло к ней.

Она вздрогнула, резко открыв глаза и мгновенно возвращая на лицо маску

профессионального спокойствия. — Да. Следователь побеседовал с Еленой

Степановной. Она держится. Я оставила ей легкое снотворное.

— А тебе кто оставит снотворное, Лида? — я кивнул на стул рядом с кроватью. —

Сядь. Ты стоишь так, будто у тебя в позвоночнике стальной лом.

— У меня по графику ваш вечерний массаж и растяжка, Макар Дмитриевич. Отдыхать

будем, когда вы начнете чувствовать стопы.

Она упрямо подошла к моей коляске. — Пересаживайтесь.

Я не стал спорить. Уперся руками в подлокотники и рывком перенес тело на матрас.

Мои мышцы спины и рук окрепли за последние недели адских тренировок, но контраст между

мощным торсом и мертвыми ногами всё еще вызывал у меня глухое отвращение к

самому себе.

Лидия стянула с меня футболку. Её пальцы, прохладные от антисептика, легли на

мои плечи. Раньше каждое её прикосновение вызывало у меня раздражение. Я

ненавидел быть объектом медицинских манипуляций. Но сейчас… сейчас всё

изменилось.

Я чувствовал, как её руки скользят вдоль моего позвоночника, разминая

спазмированные участки. В её движениях не было ни грамма брезгливости

или формальности. Она вкладывала в этот массаж всю свою силу, заставляя мою

кровь разгоняться по венам.

— Почему ты не ушла? — вдруг спросил я, глядя в стену перед собой. — Утром,

когда полиция была здесь. Твой бывший муж предлагал тебе выход. Ты могла бы

просто собрать свой чемодан и забыть этот дом как страшный сон.

Ее руки на секунду замерли на моей пояснице. — Я не бросаю недолеченных

пациентов, — ровно ответила она, возобновляя нажим. — И я не веду

переговоров с террористами. А Геннадий — именно террорист. Он питается

чужим страхом.

— Ты ведь знаешь, что Вадим мог быть убит? И что те, кто это сделал, могут

прийти сюда? Ты умная женщина, Лида. Ты не можешь не понимать рисков.

Она обошла кровать и встала передо мной. Её лицо находилось в полуметре от

моего. — Я понимаю риски, Макар. Но я также понимаю, что если я сейчас

сдамся и сбегу, то Геннадий окажется прав. Он сломал мою веру в семью. Я не

позволю ему сломать мою веру в себя как во врача.

Она перешла к ногам. Это была самая мучительная часть. Она сгибала мои колени,

вытягивала суставы, заставляя мышцы растягиваться. Мой мозг не чувствовал этой

боли напрямую, но тело реагировало. В пояснице вспыхнуло нечто похожее на разряд

тока — резкая, стреляющая боль, прошивающая спинной мозг. Корешковый синдром.

Нервы просыпались, и это пробуждение было похоже на пытку битым стеклом.

Я стиснул зубы так, что во рту появился металлический привкус крови. Я не издам

ни звука. Я не позволю ей увидеть мою слабость. Только не сегодня.

Лидия навалилась всем своим небольшим весом на мою голень, фиксируя её. Её грудь

тяжело вздымалась, прядь темных волос выбилась из идеального пучка и прилипла к

влажному лбу. Я смотрел на эту упрямую прядь, на её прикушенную нижнюю губу, и

меня накрыло осознанием, от которого перехватило дыхание.

Я уважал её. Бесконечно, до ломоты в костях. И я хотел её. Не как красивую

сиделку, скрашивающую одиночество калеки, а как женщину, равную мне по

силе духа.

— Ты сгоришь, Лида, — прохрипел я, глядя, как она с усилием разгибает мой

сустав. — Если будешь тащить на себе мою мать, мою реабилитацию и свои

собственные травмы. Человек не из титана.

— В титане образуются микротрещины от усталости металла. А живая ткань способна

к регенерации. Я восстановлюсь, — она подняла на меня глаза. — Жмите.

Сопротивляйтесь моей руке. Ну же!

Я закрыл глаза и сосредоточился. Вся моя ярость, вся ненависть к Вадиму,

Савельеву, к этому проклятому креслу сфокусировалась в одной точке. Я

представил, как отталкиваю её. Не физически, а ментально пробивая бетонную

стену блока в позвоночнике.

Боль вспыхнула снова, ярче сверхновой. Мои пальцы впились в матрас. Я зарычал,

забыв о своей клятве молчать.

И нога дернулась. Это было слабое, едва заметное движение, но мышца напряглась

под её ладонью, отвечая на сигнал.

Лидия выдохнула так, будто сама только что пробежала марафон. Она отпустила мою

ногу и опустилась на пол прямо рядом с кроватью, прислонившись спиной к

тумбочке. Её руки бессильно упали на колени.

— Работает… — прошептала она, глядя на меня снизу вверх с такой сумасшедшей,

измученной улыбкой, что у меня защемило сердце. — Черт возьми, работает.

Я смотрел на неё, чувствуя, как по лицу катятся капли пота. Она сидела на полу,

в мятом халате, растрепанная, и была в эту секунду красивее всех женщин,

которых я когда-либо знал.

— Иди сюда, — хрипло позвал я.

Она подняла на меня вопросительный взгляд, но послушно поднялась и села на край

матраса.

Я протянул руку. Мои пальцы, грубые и тяжелые, легли на её шею, там, где билась

жилка. Она вздрогнула, но не отстранилась. Я медленно провел большим пальцем по

её скуле, стирая невидимую пыль усталости. Её кожа была горячей и мягкой.

В её глазах отразился испуг. Не передо мной — перед тем, что происходило между

нами. Она была врачом, выстроившим глухую стену профессионализма, а я только

что пробил в ней брешь одним прикосновением.

— Макар… — её голос дрогнул. — Не надо.

— Чего не надо? — я чуть притянул её к себе. Расстояние между нами сократилось

до минимума. Я чувствовал запах её кожи — чистота, усталость и что-то

неуловимо сладкое. — Боишься, что Савельев был прав, и ты нарушаешь

этику?

— Я боюсь, что вы путаете благодарность пациента с чем-то другим. Это нормально

при тяжелых травмах. Перенос эмоций на того, кто заботится…

Я усмехнулся. Моя рука скользнула в её волосы, распуская строгий пучок. Темный

шелк рассыпался по её плечам, делая её внезапно домашней и беззащитной.

— Перестань ставить мне диагнозы, Лида. Я прекрасно отличаю благодарность от

желания присвоить женщину себе. И сейчас во мне говорит не пациент.

Она замерла. Её дыхание стало поверхностным. Губы были так близко, что мне

достаточно было податься вперед на пару сантиметров, чтобы стереть границу

между нами окончательно. Я видел, как она борется с собой. Как её тянет ко мне,

и как её прошлый опыт кричит об опасности.

Я не стал её целовать. Еще не время. Она должна прийти ко мне не из слабости, а

из силы.

Я медленно убрал руку с её шеи. — Иди спать, доктор. Завтра нам понадобятся все

силы. Потому что завтра я намерен встать у брусьев.

Она моргнула, словно выныривая из глубокого транса. Судорожно кивнула, вскочила

с кровати и почти бегом покинула комнату. Щелкнул замок смежной двери.

Я откинулся на подушки, глядя в потолок. В крови бушевал адреналин. Мои ноги всё

еще гудели от фантомной боли, но теперь это была боль жизни, а не гниения.

Мой взгляд упал на экран ноутбука, который всё еще светился на столике. В

мессенджере мигало новое сообщение от Романа.

«Савельев в панике. Ему заблокировали счета поставщиков. Он пытался прорваться к

Елене Степановне по телефону, кричал, что у него есть компромат на вашего врача,

который уничтожит её карьеру. Я приказал охране поселка не пускать его даже на

пушечный выстрел».

Я смотрел на эти строчки, и внутри меня поднималась ледяная, спокойная

уверенность хищника.

Геннадий думал, что он охотник. Он решил, что может использовать Лидию как рычаг

давления на меня. Но он не учел одного: Громовы не защищаются. Громовы

уничтожают угрозу на корню.

Я приподнялся на локтях и посмотрел на приоткрытую дверь, за которой спала

Лидия.

«Завтра я встану, — пообещал я себе. — Я встану на эти проклятые ноги, и тогда

посмотрим, чей компромат окажется тяжелее».

Ночь опустилась на особняк, укрывая его тайнами, но для меня тьма больше не была

убежищем. Она была временем подготовки к атаке. И первой целью в моем прицеле

был человек, который заставил плакать моего личного доктора.

Глава 11

Запах магнезии оседал на слизистой горьковатой пудрой. Я растирала белый порошок

в ладонях, стоя посреди переоборудованной под спортзал комнаты, и смотрела на

хромированные поручни параллельных брусьев. Сегодня этот кусок металла должен

был стать для Макара либо пьедесталом, либо эшафотом.

Мои пальцы всё ещё помнили жар его кожи со вчерашнего вечера. Ощущение его

тяжелой, мозолистой ладони на моей шее преследовало меня всю ночь,

вплетаясь в тревожные, обрывочные сны. Я проснулась с колотящимся

сердцем и странным чувством жажды, которую не могла утолить холодная

вода. Врачебная этика, этот невидимый корсет, стягивающий мои ребра годами,

затрещал по швам от одного прикосновения пациента.

Тихий шелест шин по паркету вырвал меня из раздумий. Макар въехал в зал. На нем

были простые серые джоггеры и темная майка, плотно облегающая торс. Никаких

следов вчерашней усталости — только жесткая, почти агрессивная собранность.

Он выглядел как гладиатор перед выходом на арену, где трибуны пусты, а в ложе

императора сидит лишь его собственное уязвленное самолюбие.

— Ты скрипишь зубами, доктор, — произнес он, останавливая кресло в метре от

брусьев. — С таким лицом не лечат. С таким лицом выносят приговор.

— Я мысленно просчитываю векторы нагрузки, Макар Дмитриевич, — я отряхнула руки

от лишней магнезии и шагнула к нему. — Ваша нервная система вчера дала искру.

Сегодня мы попытаемся разжечь из неё огонь. Но предупреждаю: вертикализация —

это колоссальный стресс для сосудов. У вас может закружиться голова, может

упасть давление.

— Меньше лекций, Лида. Больше дела. Что от меня требуется?

Его голос звучал сухо, деловито. Он не напоминал о вчерашнем. Он вообще вел себя

так, будто между нами не проскочило то самое высоковольтное напряжение. И это

злило меня даже больше, чем если бы он отпускал двусмысленные шутки.

Я взяла широкий реабилитационный пояс из плотной кордуры с усиленными ручками на

спине. — Подайтесь вперед. Мне нужно зафиксировать страховку.

Макар послушно наклонился. Я шагнула вплотную к его коленям, обхватывая его

талию руками, чтобы застегнуть мощный фастекс у него на пояснице. Это была

сугубо техническая манипуляция, которую я проделывала сотни раз с другими

пациентами. Но сейчас, вдыхая запах его геля для душа и теплой кожи, я

поймала себя на том, что задерживаю дыхание. Моя щека находилась в опасной

близости от его ключицы.

Замок щелкнул с металлическим лязгом. В этот момент Макар резко выпрямился, и я,

не успев отстраниться, мазнула носом по его плечу.

— Дрожишь, — констатировал он тихо, глядя мне прямо в макушку.

— Это от напряжения. Пояс тугой, — я поспешно отступила на шаг, чувствуя, как

предательски горят щеки. — Подъезжайте вплотную к брусьям. Ставьте кресло на

тормоз.

Макар выполнил команду. Его руки, напоминающие переплетение стальных тросов под

кожей, легли на хромированные поручни. Костяшки побелели.

— Теперь слушайте меня. Я встану перед вами. Мои колени будут блокировать ваши,

чтобы суставы не подломились. Я возьмусь за ручки пояса. Вся тяговая сила —

ваша. Трицепсы, спина, плечи. Выжимайте себя вверх. Не пытайтесь сразу

включить ноги, они еще не готовы держать массу. Просто позвольте телу

вспомнить, что такое прямая линия. Готовы?

Он не ответил. Он смотрел на свои колени с таким выражением, будто собирался

заставить их подчиниться силой одной лишь ненависти.

Я встала между брусьями, уперлась своими коленями в его, создавая жесткий

физический барьер, и мертвой хваткой вцепилась в ручки пояса на его

пояснице. Мы оказались в плотном, почти интимном замке.

— На счет три, — скомандовала я. — Раз. Два. Три. Давай, Макар!

Он издал глухой, утробный рык. Звук человека, который рвет собственные

сухожилия. Его руки выпрямились, трицепсы вздулись, принимая на себя

вес восьмидесяти килограммов. Я тянула пояс на себя и вверх, компенсируя

нехватку баланса, чувствуя, как трещат мои собственные мышцы спины.

Миллиметр за миллиметром. Секунда за секундой.

Таз оторвался от подушки кресла. Тело Макара вытянулось. Мои колени приняли на

себя удар его непослушных ног, фиксируя их в прямом положении.

Мы замерли. Он стоял.

В комнате повисла оглушительная тишина, сквозь которую пробивался только

хриплый, прерывистый свист его дыхания. Макар висел на собственных руках

и моей страховке, но его позвоночник был прямым.

Впервые с момента нашей встречи я смотрела на него снизу вверх. Разница в росте

оказалась колоссальной. В кресле он казался крупным, но сейчас, расправив

плечи, он нависал надо мной, как скала.

— Дыши, — прошептала я, потому что на крик не было сил. — Не запирай воздух.

Смотри прямо.

Макар медленно поднял голову. На его лбу блестели крупные капли пота, губы

побледнели, но в глазах полыхал такой дикий, первобытный триумф, что меня

обдало жаром. Он смотрел не на комнату. Он смотрел на меня.

— Я забыл… — его голос сорвался, он сглотнул и начал заново: — Я забыл, какая ты

маленькая, Лида.

— Центр тяжести, Макар. Не отвлекайтесь, — я вцепилась в пояс так, что занемели

пальцы. Его бедра, прижатые к моим, мелко дрожали. Это была спастика, мышцы

бунтовали против непривычного положения, но они работали. Они были живыми.

— Я чувствую натяжение, — выдохнул он. — Там, где раньше был вакуум. В икрах.

Жжет, как кипятком.

— Это молочная кислота и нервные импульсы. Терпи. Еще десять секунд.

Он попытался перенести часть веса с рук на ноги. Это была ошибка — амбициозная,

безрассудная ошибка человека, который слишком быстро поверил в чудо.

Левое колено Макара внезапно подломилось. Блокировка моих ног не выдержала массы

падающего мужского тела. Его рука соскользнула с влажного от пота поручня.

— Держу! — крикнула я, рванув пояс на себя.

Но законы физики неумолимы. Гравитация победила. Мы рухнули вниз. Макар, даже в

момент падения, инстинктивно извернулся, чтобы не придавить меня к

металлическим стойкам брусьев. Мы рухнули на толстый гимнастический

мат, расстеленный на полу.

Удар вышиб из моих легких воздух. Я оказалась на спине. Макар навис надо мной,

опираясь на предплечья, его ноги безвольно переплелись с моими. Ткань моего

халата задралась, обнажая бедро.

Я судорожно втянула воздух, пытаясь сфокусировать зрение. — Вы… вы целы? Головой

не ударились? — мой голос дрожал. Врач во мне панически сканировал его на

предмет новых травм.

Но Макар не спешил перекатываться в сторону. Он замер, тяжело дыша. Его грудь

опускалась и поднималась в такт моему сбивчивому дыханию. Лицо находилось в

опасной, непозволительной близости. Я видела каждую темную ресничку, каждую

пору на его коже.

— Я цел, — хрипло ответил он.

Его взгляд медленно опустился на мои губы, которые я нервно облизала. Воздух

между нами стал густым, тяжелым, пропитанным адреналином и тем самым

электричеством, которое я пыталась игнорировать с первой нашей встречи.

— Макар, вам нужно вернуться в кресло, — я уперлась ладонями в его твердую

грудь, пытаясь создать хотя бы иллюзию дистанции. Но мои руки не

отталкивали его. Они просто лежали там, чувствуя бешеный стук его

сердца.

— Ты лжешь себе, Лида, — прошептал он. Его голос обволакивал, проникал под кожу.

— Ты прячешься за своим белым халатом, как за броней. Думаешь, я не вижу? Твой

пульс сейчас двести ударов в минуту. И это не от испуга.

Он убрал одну руку от мата и медленно, кончиками пальцев коснулся моей щеки.

Жест был почти невесомым, контрастирующим с его агрессивной силой. Пальцы

скользнули за ухо, зарываясь в волосы, разрушая остатки моей аккуратной

прически.

Меня бросило в жар. Все инстинкты кричали о том, что это неправильно, что это

нарушение всех возможных правил, что я не имею права так реагировать на

пациента. Но мое тело жило своей жизнью. Оно изголодалось по настоящей,

неприкрытой мужской силе. По человеку, который видит во мне не удобную

функцию, не «скучную разведенку», а женщину.