Статус-Свободна! Требуется сиделка для взрослого сына.

Глава 6

Свет в этом доме был слишком правильным. Он падал под выверенными углами,

подсвечивая дорогую инкрустацию на паркете и заставляя антикварные вазы

отбрасывать длинные, почти театральные тени. Я проснулась за полчаса до

будильника. Сон в «золотой клетке» Громовых был чутким, прерывистым, как

у солдата в карауле. Стоило Макару во сне задеть подушку или тяжело вздохнуть,

я уже сидела в кровати, прислушиваясь к шороху через приоткрытую дверь.

Приняв ледяной душ, я облачилась в свежий халат. Ткань хрустнула под пальцами —

крахмальная броня, мой единственный щит. Сегодня начинался мой первый настоящий

день в качестве «диктатора в белом».

Прежде чем идти к пациенту, я зашла в процедурный кабинет, примыкающий к его

спальне. Вчера я лишь мельком осмотрела шкаф с медикаментами, но теперь

пришло время полной ревизии. Я открыла стеклянную дверцу. Ровные ряды

ампул, заграничные коробки, блистеры. Мои пальцы скользили по этикеткам.

Диазепам. Феназепам. Тяжелые нейролептики. Список продолжался, и с каждой новой

коробкой мои брови ползли всё выше. Здесь было достаточно седативных средств,

чтобы усыпить небольшое стадо слонов.

— Что вы здесь ищете, Лидия Алексеевна? — голос Марты заставил меня обернуться.

Экономка стояла в дверях, держа в руках стопку идеально отглаженных полотенец.

Её лицо, как всегда, напоминало маску, вырезанную из сухого дерева.

— Провожу инвентаризацию, Марта. Кто составлял этот план лечения? — я указала на

полку с препаратами. — Здесь дозировки, которые превратили бы в овощ даже

здорового мужчину.

— Предыдущие медсестры следовали рекомендациям врачей из клиники, — ровно

ответила она. — Макар Дмитриевич бывает очень… неспокоен. Эти лекарства

помогали поддерживать порядок в доме.

— Эти лекарства помогали медсестрам лениться, — отрезала я. — Они просто

выключали ему сознание, чтобы не слушать его криков и не заниматься

реабилитацией.

Я взяла две коробки самых сильных седативных и подошла к раковине.

— Что вы делаете? — в голосе Марты впервые прорезалась тень эмоции. Тревога?

— Утилизирую мусор, — я вскрыла первый блистер. Таблетки с сухим стуком

посыпались в слив. — С сегодняшнего дня Макар Дмитриевич будет

находиться в ясном сознании. Нам нужна его воля, а не химическая кома.

— Елена Степановна этого не одобрит. Он будет в ярости. Он разнесет комнату.

— Пусть разносит. Это лучше, чем гнить заживо в тумане нейролептиков. Если

хозяйка спросит — скажите, что это распоряжение лечащего врача.

Я закончила с «казнью» препаратов и вымыла руки. Внутри всё дрожало от осознания

того, какую бурю я сейчас спровоцировала, но отступать было поздно. В медицине,

как и в жизни, иногда нужно вскрыть нарыв, чтобы рана начала затягиваться.

В спальню Макара я вошла ровно в семь тридцать. Он уже проснулся. Сидел в

кресле, глядя в окно на серую мглу октябрьского сада. В руках — чашка

остывшего кофе. На нем была серая футболка, подчеркивающая разворот плеч,

но в линии спины читалась та самая обреченность, которую я видела вчера.

— Где моя утренняя доза, доктор? — спросил он, не оборачиваясь. — Марта обычно

приносит её в это время. Маленькая синяя таблетка — мой единственный пропуск в

мир, где мне не хочется убивать.

— Маленьких синих таблеток больше не будет, Макар Дмитриевич, — я подошла к окну

и резким движением раздвинула шторы.

Свет ударил в комнату, заставив его зажмуриться. Он медленно повернул голову.

Глаза были красными от бессонницы, лицо — осунувшимся.

— Ты о чем? — прошипел он.

— О том, что ваш мозг слишком долго находился на каникулах. Мы переходим на

витамины, ноотропы и физиотерапию. Мне нужно, чтобы вы чувствовали свои

мышцы. Даже если это будет больно.

Макар поставил чашку на столик. Его руки заметно подрагивали — типичный

абстинентный синдром на фоне отмены седативных.

— Ты… ты их выбросила? — он начал осознавать. — Ты, мелкая пиявка, решила, что

можешь лишить меня единственного способа не сойти с ума?

Он крутанул колеса кресла, сокращая расстояние между нами. В его взгляде

вспыхнуло то самое «чудовище», о котором он предупреждал.

— Я врач, а не дилер, Макар. Вы наняли меня, чтобы я вас лечила. Сонливость —

враг реабилитации. Сейчас мы позавтракаем, а через час — первый сеанс

гимнастики.

— Вон! — его крик был похож на рык раненого зверя. — Пошла вон из этой комнаты!

Я не буду делать никакую гимнастику! Ты не имеешь права!

Он сорвал со столика пустую чашку и швырнул её в стену рядом со мной. Фарфор

разлетелся на тысячи осколков. Один из них задел мою щеку, оставив тонкую

царапину. Я даже не моргнула.

— Право мне дала ваша мать и ваш контракт, — мой голос был тихим и холодным, как

медицинская сталь. — Вы можете бить посуду, можете кричать, можете ненавидеть

меня. Но пока я здесь, вы будете выполнять мои распоряжения. Потому что

альтернатива — это пролежни, атрофия и смерть в сорок лет от застойной

пневмонии. Вы этого хотите, Макар Дмитриевич? Хотите, чтобы Геннадий пришел

на ваши похороны и посмеялся над тем, как быстро вы сдались?

Упоминание Геннадия подействовало как удар током. Макар замер. Его грудь тяжело

вздымалась под тонкой тканью футболки. Ярость в его глазах столкнулась с чем-то

другим — с первобытным, злым азартом.

— Ты… ты играешь грязно, Лида. Ты думаешь, что если ты знаешь мои слабые места,

то ты победила?

— Я не играю, я лечу. И сейчас ваш первый завтрак без химии. Овсянка с орехами и

черникой. Ешьте.

Я поставила перед ним поднос, который Марта оставила на тумбочке. Макар смотрел

на тарелку так, будто там лежал яд.

— Я не притронусь к этому.

— Значит, останетесь голодным до обеда. А сеанс миостимуляции мы всё равно

проведем. Слабость — не оправдание.

Я развернулась и пошла к двери.

— У тебя кровь на лице, — бросил он мне в спину. В его голосе не было

сочувствия, только констатация факта.

Я коснулась пальцами щеки. На подушечках остался алый след. — Мелкие издержки

профессии, — ответила я, не оборачиваясь. — Через час я вернусь с

оборудованием. Подготовьтесь.

Выйдя в коридор, я прислонилась спиной к холодной стене. Сердце колотилось в

ребра, как пойманная птица. Боже, на что я подписалась? Этот мужчина был не

просто пациентом. Он был черной дырой, которая засасывала в себя любые попытки

света.

В холле я столкнулась с Еленой Степановной. Она была в деловом костюме, идеально

причесанная, пахнущая дорогим парфюмом и властью.

— Лидия? Что у вас с лицом? И почему в комнате Макара такой шум?

— Мы устанавливаем границы, Елена Степановна, — я выпрямилась. — Я отменила ряд

препаратов. Вашему сыну нужно вернуться в реальный мир. Это болезненный

процесс.

Хозяйка дома нахмурилась. Её глаза сузились. — Марта сказала, что вы уничтожили

лекарства. Вы понимаете, что он может стать неуправляемым? Его отец… он тоже

был таким. Вспыльчивым, неконтролируемым. Макар — его копия.

— Вспыльчивость — это признак жизни, — парировала я. — Управляемый пациент — это

овощ. Вы нанимали меня не для того, чтобы я поливала грядку. Если вы мне не

доверяете — я могу уйти прямо сейчас.

Елена Степановна долго изучала мое лицо. Её взгляд задерживался на царапине, на

моих сцепленных руках. — Работайте, Лидия. Но если он навредит себе или вам…

ответственность будет на вас.

Она ушла, стуча каблуками по мрамору. Я же вернулась в процедурный кабинет.

Нужно было подготовить аппарат для стимуляции мышц. Мои руки действовали

уверенно, но в голове крутились слова Макара. «Я превращу каждый твой день в

пытку».

Через час я вошла к нему снова. Он не притронулся к овсянке. Сидел в той же

позе, глядя в окно.

— Время пришло, — я вкатила стойку с аппаратом.

— Я сказал — нет.

— Я не спрашивала вашего согласия. Ложитесь на кровать. Сами или мне позвать

охрану, чтобы они вас переложили? Это будет унизительно, Макар. Не для меня

— для вас.

Он медленно повернул голову. Его взгляд был тяжелым, как свинец. — Ты

действительно думаешь, что я позволю тебе прикасаться к моим ногам

этими железками?

— Это не железки, это электроды. Они заставят ваши мышцы сокращаться. Мы вернем

им тонус.

Макар молчал несколько секунд, а потом вдруг усмехнулся. — Ладно. Давай.

Посмотрим, как ты запоешь, когда поймешь, что всё это бесполезно. Но

учти, Лидочка… если я не почувствую ничего, кроме холода этой комнаты, ты

сегодня же отправишься обратно к своей маме.

Он перебрался на кровать с неожиданной ловкостью. Его верхняя часть тела была в

отличной форме, каждое движение рук было отточенным и мощным. Когда он

откинулся на подушки, я подошла ближе.

Я приподняла край его шорт, чтобы закрепить электроды на бедрах. Мои пальцы

коснулись его кожи. Она была горячей, несмотря на его неподвижность. Я

почувствовала, как Макар напрягся. Его дыхание стало прерывистым.

— Холодная, — выдохнул он. — У тебя руки как у покойника.

— Это от антисептика, — спокойно ответила я, фиксируя датчики. — Сейчас будет

легкое покалывание. Сообщайте о любых ощущениях.

Я включила прибор. На экране побежали кривые импульсов. Мышцы бедра Макара

начали едва заметно сокращаться под воздействием тока. Это было

механическое движение, не зависящее от его воли.

Я внимательно следила за его лицом. Он смотрел на свои ноги с таким выражением,

будто это были чужеродные объекты. Боль, надежда, отчаяние — всё это мелькало в

его глазах, прежде чем он снова надел маску безразличия.

— Ничего, — сказал он через пять минут. — Я чувствую только то, как ты давишь

пальцем на колено. Снизу — тишина.

— Мы только начали. Это процесс не одного дня.

— Это безнадежно, Лида. Ты просто тратишь время моей матери. И свое тоже. Иди

домой. К Геннадию. Он, наверное, уже соскучился по твоим лекциям.

— Геннадий сейчас занят Инной. А я занята вами. Работаем еще десять минут.

В этот момент в комнату заглянула Марта. — Лидия Алексеевна, там… к вам

приехали. Какой-то мужчина. Сказал, что он ваш муж и что у него для вас

важные новости.

Я замерла. Провод от аппарата чуть не выскользнул из рук. Геннадий. Здесь?

Откуда он узнал?

Макар мгновенно оживился. В его глазах вспыхнул недобрый огонек. — О, кажется,

твое прошлое решило напомнить о себе. Марта, пригласи господина… как его там?

Геннадия? Пусть зайдет. Мне интересно посмотреть на человека, который бросил

такого «ценного специалиста».

— Нет! — резко сказала я. — Макар Дмитриевич, у нас сеанс. Марта, скажите, что я

занята.

— Но он сказал, что это касается вашей матери! — добавила экономка. — Что ей

стало плохо.

Сердце пропустило удар. Мама. Гипертония. Вчерашний стресс от моего ухода…

— Лида, иди, — Макар усмехнулся, и в этой усмешке была неприкрытая жестокость. —

Спасай маму. А я пока полежу здесь, привязанный к твоей шарманке. Только не

забудь — если ты сейчас выйдешь, наш уговор аннулируется. Ты уходишь

навсегда.

Я посмотрела на Макара. Он наслаждался моментом. Он видел мою слабость и с

упоением давил на неё. Затем я посмотрела на Марту. Что-то в её взгляде

показалось мне странным. Слишком застывшим.

Я сделала глубокий вдох. Профессиональный цинизм, который я взращивала годами,

пришел на помощь. Если бы маме было действительно плохо, Геннадий вызвал бы

скорую, а не ехал бы на Новую Ригу. Он манипулирует. Снова.

— Марта, — я вернулась к аппарату, — передайте моему бывшему мужу, что если с

моей матерью что-то случится, я подам на него в суд за неоказание помощи. А

сейчас я занята лечением пациента. Охрана может проводить его до ворот.

Макар замер. Усмешка медленно сползла с его лица. Он смотрел на меня так, будто

видел впервые.

— Ты… ты не пойдешь? — в его голосе прозвучало искреннее удивление.

— Сеанс заканчивается через шесть минут, Макар Дмитриевич. Не отвлекайтесь.

Старайтесь мысленно послать сигнал в правую ногу. Прямо сейчас.

Я видела, как он сжал челюсти. В комнате повисла тишина, нарушаемая только

мерным писком прибора. Геннадий был там, за дверью, или уже у ворот — мне

было плевать. В этот момент существовала только эта комната, этот невыносимый

мужчина и моя работа.

Когда я наконец выключила аппарат и сняла электроды, Макар был полностью

истощен. Пот катился по его вискам.

— Ты сумасшедшая, — прошептал он. — Ты действительно променяла его на это?

— Я променяла ложь на работу, — ответила я, собирая провода. — Отдыхайте. Обед

через два часа. И я проверю, съели ли вы кашу.

Я вышла из комнаты, чувствуя, как мелко дрожат колени. В холле было пусто.

Геннадия и след простыл. Охрана сработала быстро.

Я зашла в свою комнату и упала на кровать, не снимая халата. На тумбочке

завибрировал телефон. Смс от незнакомого номера. Снова. «Смело, Лидочка.

Но ты не можешь защищать его вечно. Скоро Макар сам попросит тебя уйти. Когда

узнает, кто на самом деле оплатил твой приезд в этот дом».

Я почувствовала, как по коже пополз холод. Тетя Валя? Елена Степановна? Или…

Макар был прав, и всё это — часть игры, о которой я не имею представления?

В этот момент из-за стены донесся звук. Макар… он запел. Тихим, хриплым голосом

он напевал какую-то старую рок-балладу. В этом пении было столько горечи и

силы, что у меня перехватило дыхание.

Он не сдался. Он просто начал новую войну. И я была в самом её эпицентре.

Глава 7

Вечер в особняке Громовых наступал как неизбежный диагноз — холодный, серый и

окончательный. После визита Геннадия дом казался мне еще более огромным и

пустым. Я сидела в своей комнате, уставившись в экран телефона. Сообщение о

том, что кто-то «оплатил мой приезд», жгло глаза. В голове, привыкшей к четким

логическим цепочкам, всё путалось. Если Геннадий знал, где я, и если он как-то

связан с этой вакансией… нет, бред. Он слишком мелок для интриг такого уровня.

Или я просто плохо его знала все эти восемь лет?

Я переоделась в пижаму и накинула сверху фланелевый халат. В этом крыле дома

было зябко — Макар требовал, чтобы кондиционер работал на полную мощность,

превращая его спальню в филиал арктической станции.

Я легла, но сон не шел. Я слушала.

Дом жил своей механической жизнью: едва слышно гудели вентиляционные шахты,

где-то в глубине коридоров тикали напольные часы, изредка похрустывали

перекрытия. Но из-за смежной двери не доносилось ни звука. Макар затих

после того, как я выставила Геннадия. Его пение — хриплое, надрывное —

прекратилось так же резко, как и началось, оставив после себя звенящую

пустоту.

Около двух часов ночи я услышала это.

Сначала тихий, прерывистый вдох, будто кто-то пытается поймать воздух ртом.

Затем — глухой удар, как если бы тяжелый предмет ударился о матрас. Я

подскочила на кровати, не раздумывая ни секунды. Халат, тапочки, фонарик.

Я вошла в комнату Макара без стука. В темноте, разбавляемой лишь синими

индикаторами медицинского оборудования, я увидела его силуэт. Он не

спал. Он метался по кровати, насколько позволяло ему обездвиженное тело. Его

руки вцепились в спинку кровати так, что сталь, казалось, вот-вот прогнется.

— Макар? — я подошла ближе, включая неяркий ночник.

Он не ответил. Его челюсти были сцеплены так плотно, что на скулах вздулись

желваки. Лицо, белое в свете лампы, было залито потом. Майка прилипла к

груди, подчеркивая каждый напряженный мускул.

— Уйди… — вытолкнул он сквозь зубы. Каждое слово давалось ему с трудом. — Не

смей… смотреть.

Я проигнорировала его протест. Я видела это тысячи раз в палатах интенсивной

терапии. Посттравматическая спастика. Мышцы, лишенные контроля со стороны

мозга, начинали жить своей безумной жизнью, сокращаясь до судорог. Но у

Макара всё было сложнее. Его тело бунтовало против неподвижности.

Я откинула одеяло. Его ноги, обычно безвольные, сейчас были напряжены как

натянутые струны. Стопы выгнуты в неестественном спазме.

— Макар, дышите. Медленно. Со мной, — я положила руки на его бедра.

— Не трогай! — он попытался оттолкнуть мою руку, но его движения были дикими,

нескоординированными. — Это… невыносимо. Как будто… каленым железом…

— Я знаю. Я здесь, — я не убирала рук. Мои ладони, разогретые моим собственным

теплом, начали медленно и глубоко массировать мышцы, пытаясь «обмануть»

нервную систему. — Это просто спазм. Сейчас отпустит.

Он издал звук, похожий на подавленный всхлип, и его голова откинулась на

подушки.

— Почему… так больно? — прохрипел он. — Врачи говорили… что я ничего не должен

чувствовать. Что там… пустота.

— Врачи ошибались, — ответила я, усиливая нажим. — Пустоты не бывает. Нервы

пытаются достучаться до центра, но сигнал искажается. Это значит, что они

живы, Макар. Слышите? Они живы.

Он вдруг перехватил мою ладонь. Его пальцы, длинные и мозолистые от тренировок,

сжали мои пальцы с такой силой, что я едва не вскрикнула. Но я терпела. Ему

сейчас было нужнее за что-то держаться.

— Не уходи, — это было сказано так тихо, что я засомневалась, не послышалось ли

мне.

— Я никуда не уйду.

Я присела на край его кровати, продолжая свободной рукой растирать его ноги. В

комнате пахло потом и соленым привкусом страха. Макар закрыл глаза. Его

дыхание постепенно выравнивалось, становясь менее рваным. Спазм медленно

отступал, оставляя после себя лишь дрожь в мышцах.

Мы сидели так около получаса. Я — в своем простом фланелевом халате, с

растрепанными после сна волосами, и он — некогда успешный, властный

мужчина, а сейчас — просто человек, сражающийся со своей собственной плотью.

В этот момент не было Елены Степановны, не было Геннадия, не было моих долгов и

его миллионов. Были только врач и пациент. И эта странная, пугающая близость,

которая всегда возникает там, где пахнет болью.

Его рука в моей руке начала расслабляться. Я осторожно попыталась высвободить

пальцы, но он не отпускал.

— Расскажи что-нибудь, — попросил он. Его голос теперь звучал глухо, как из

глубокого колодца.

— Что рассказать? — удивилась я. — Про анатомию? Или про то, как правильно