Портрет с несколькими неизвестными

- Забавно, - думала я, пряча в Рождественский пудинг маленькие сюрпризы, которые на целый год должны были определить жизнь каждого в нашей семье, кто, разумеется, верит в рождественские гадания.

- Колдуешь? - поинтересовался муж, заглядывая на кухню, но не решаясь войти, чтобы не быть привлеченным к резанию салатов, - что ты в этом году задумала?

- Не скажу, - отвечаю я решительно, чтобы у него не осталось иллюзий, что что-то можно узнать заранее и накрываю свои диковинки рукой, словно и в самом деле я настоящая фея, определяющая будущее.

- Только, пожалуйста, - просит он, - не давай мне в этом году наперсток, лекции ужасно надоели.

- И мне то же не надо, а то либо пуговица, либо наперсток! У всех молодые люди, а мне только учебники, это, в конце концов, не честно! - поддерживает отца, появившаяся в дверях дочь.

- Я-то тут причем, это же судьба! - возмущаюсь я несправедливости их заявлений.

- Ладно-ладно, - легко соглашаются оба, никто не хочет со мной сегодня спорить и тем более сориться.

- Но ты имей в виду, что мне в этом году кольцо, - бросает, уходя дочь.

- Бабушка, я на море хочу, на Желтое, - громким шепотом извещает меня неизвестно откуда появившаяся Стеша, словно она ожидала своей очереди, - я там еще не была.

— Вот тебе на, что же мне теперь все желания исполнять? – думаю я про себя, но вкладываю в пудинг ракушку, пусть поедет на море, если хочет.

- Хорошо бы машину поменять, - как бы, между прочим, сообщает невестка, проходя мимо, и я кладу в пудинг машинку, мне не жалко.

- Не знаю, что делать, работу что ли сменить? - в задумчивости сообщает сын, - заездили совсем.

- Ты не торопись, подумай прежде, - советую я, так и должна поступать истинная мать, но мои пальца опускают в вязкое тесто вместе с цукатами и рублеными орехами игральные кости, что ж иногда стоит и сыграть, кто не рискует, то известное дело...

Наконец, я открываю духовку и собираюсь поставить пудинг печься, и только тут вспоминаю о себе, любимой:

- Что бы такое захотеть?! Ну, разумеется - вместе с оставшимся на столе изюмом опускаю в пудинг маленькую крылатую богиню – медальон, подаренный мне торговцем-египтянином, очень похожим на дервиша - без вдохновения мне никак...

Праздник идет своим чередом: блюда сменяют одно другое, горят свечи, вино в бокалах золотится, загадочно и совершенно по сказочному сияют новогодние лампочки на елке - все ждут Рождественский пудинг.

Надо же, кажется это первый год, когда никто не в претензии, каждый получил желаемое. Серебряное изображение крылатой богини лежит у меня на ладони. Судьба!

- Когда мы на море поедем? - хитро скосив на меня глаза, спрашивает у своей мамы четырехлетняя Варя, показывая ей раковину.

- А это что? - недоумевает Стеша, глядя на окружающий мир и на родителей сквозь маленькую дырочку плоской пуговицы, — это зачем?

В самом деле "зачем?" Как объяснить ребенку, что от части свободы ей придется отказаться, иначе нельзя, надо идти в школу. Девочка еще не понимает, что это значит, но при ее легком характере может быть все обойдется, бывает же такое чудо.

- Ну, слава Богу, не у меня, - облегченно вздыхает дочь, - хватит, теперь и другим потрудиться пора.

Она разламывает пудинг, с беспокойством рассматривая пестрящее крапинками изюма, кураги и орехов сдобное тесто в поисках сокровища. Мельком бросает на меня обиженный взгляд, словно это я властна дать или не дать ей желаемое, потом разламывает пудинг еще раз и с удивлением извлекает маленький ключик. От чего он - от нового этапа жизни, профессии, неожиданной тайны, чьего-то сердца, от судьбы, наконец!? Но она довольна, а я, разумеется, рада этому.

— Вот что у меня еще есть! - сообщает Стеша, на ее ладони блестит десятикопеечная монетка, должно быть в качестве компенсации затесавшаяся рядом с унылой пуговицей.

— Это на все остальное, - говорит ее мама, с благодарностью взглянув на меня, на ее блюдечке поблескивая хромированными боками стоит крошечный кабриолет, другой машинки у меня не нашлось.

- Хорошо не паровоз, - немного обиженно вворачивает сын, - а то бы пришлось тебе на машиниста переквалифицироваться. Мне-то, что делать, с судьбой в кости что ли играть? - спрашивает он, разглядывая доставшийся ему игральный кубик.

- Почему бы и нет, давно пора на что-то решиться! - замечает невестка, вероятно, не простив ему паровоза.

- А на море нам Стешиной монетки хватит? - интересуется практичная Варя.

- Хватит, - успокаивает ее мама, - особенно если папе в кости повезет.

- Дай я кину! - радостно вопит Стеша, потянувшись за папиным кубиком.

- Я сам кину, когда надо будет, - осторожно отвечает сын, убирая кубик в нагрудный карман, - У тебя пуговица есть, вот ей и играй.

Стеша с недоумением смотрит на плоскую белую пуговицу с четырьмя дырочками, бог знает, от каких времен та сохранилась, и вдруг улыбнувшись, пускает ее по столу волчком на зависть младшей сестре, все еще сжимающей в кулачке свою ракушку. Пуговица, обойдя в вираже пару фужеров, со звоном врезалась в салатник, поменяла траекторию и покатилась колесиком по столу мимо бронзовых тяжелых подсвечников, достанных по случаю из книжного шкафа пока не ударилась о тарелку дедушки.

- Нет уж, спасибо, - совершенно серьезно произнес тот возвращая пуговицу Стеше, которая ничуть не огорчилась, оставшись при своих интересах, кажется, она уже поняла, что из любого безвыходного положения есть выход и возможно даже не один. По крайней мере, с пуговицей, как и со школой, она сладит.

- А у тебя что, дедушка? - промурлыкала Варя, нежно прильнув к его локтю, так, на всякий случай.

- Бумеранг! - провозглашает тот, показывая всем крошечный кусочек пестрого пластика, изображающий бумеранг.

- Зачем он тебе? - спросила с любопытством Стеша, потянувшись за бумерангом и намереваясь, должно быть, испытать его возможности немедленно.

- Для достижения малодостижимых целей! - пояснил ребенку профессор, накрывая бумеранг ладонью, чтобы его не забрали. А я подумала, что хорошо иметь дело с умным человеком - даже если в пудинг попадет какая-либо случайная вещь, то и ее присутствие можно объяснить и даже с выгодой для себя.

- А у тебя что? - повернулся ко мне муж и тут же все семейство захотело узнать о моих сокровищах. Зависть мне была совершенно не нужна, и я успокоила присутствующих:

- Наперсток.

Старенький серебряный наперсток лежал на блюдечки возле моей чашки среди раскрошившегося пудинга.

— Вот и правильно! – нарочито громко произнес муж, видно было, что мой наперсток его порадовал, - надо же когда-то и домом заняться, не все тебе в облаках летать.

Дети, которые то же не были против того, чтобы кто-то, но не они, занимался домом, посмотрели на меня все же с некоторым сочувствием и лишь Стеша хитро улыбнулась. Она видела, что помимо наперстка, который и сам по себе имел длинную и отнюдь не скучную историю века в полтора, я нашла в пудинге маленький медальон крылатой египетской богини, который давно уже ее привлекал.

- Дашь поносить? - шепотом спросила она, когда стали разливать чай, и все отвлеклись от обсуждения перспектив на предстоящий год, - ну хоть недолго?

- Хорошо, - согласилась я, детям отказывать нельзя, дети они все немного волшебники, - только недолго.

В дверь позвонили.

— Это что же, гости? - удивился муж, но вспомнив о том, что в Рождество всякий гость от Бога, успокоился.

— Это тетя Лена, объявил сын, открывая дверь, и девочки побежали встречать гостью, в надежде, что им принесли подарок. Тут же поставили чистую чашку, подвинули вазочку с конфетами, торт - все, чтобы новопришедший чувствовал себя уютно.

- А пудинг? - удивленно спросила, устроившись за столом гостья, - пудинг съели?

В ее голосе чувствовалось некоторое разочарование, от чего стало ясно, что зашла она к нам не только затем, чтобы поздравить и, хотя всегда подсмеивалась над нашей традицией предсказании будущего, надеялась что-то узнать и для себя. На этот случай или на какой-то другой, но я испекла несколько маленьких кексов, только вот секреты в них класть доверила Стеше, надо же учить подрастающее поколение фейному искусству. Стеша, с радостью побежала на кухню и принесла тарелку с кексами, их было значительно меньше, чем прежде, вероятно, кто-то уже отдал им должное, а может быть искал утешительный приз. Гостья взяла, не глядя один из кексов, дети замерли, ожидая, когда же она его разрежет, чтобы увидеть, что там внутри, чужая судьба их не очень волновала.

- Что там? - громким шепотом спросила Варя старшую сестру, не думая, что все остальные ее хорошо слышат и тоже хотят знать, "что там?"

- Орех, - также шепотом ответила ей Стеша.

Глаза у Вари округлились от удивления и все лицо то же вытянулось на подобие буквы «о»:

- Зуб сломает...

Услышав такое, сидящие за столом, насторожились, а гостья в недоумении взглянула на меня

- Нет, - прошептала в ответ Стеша, - не сломает, я только ядрышко положила, скорлупу выкинула.

В это время нож легко стукнул по блюдцу, кекс распался на две части, внутри которых видны были равные дольки большого грецкого ореха.

- Что же это она во все кексы орехи засунула, как бы иначе догадалась? - подумала я, наблюдая за довольной произведенным эффектом Стешей.

- Не сломала! - констатировала Варя, теряя интерес к происходящему, сенсация не состоялась.

- И что это все значит? - поинтересовалась наша гостья, разглядывая содержимое кекса и предпочитая получить готовый ответ, а не гадать.

- Вероятно, у тебя будут трудности, но ты их преодолеешь, – смело предположил муж, вдруг выступивший в роли Сивиллы.

- И результат будет благоприятный, - добавила невестка.

- Вкусный результат, - подтвердила Варя, - у меня такой тоже был.

Вот, значит, куда подевались недостающие кексы, вероятно, и собаки полакомились, не мог же ребенок один столько съесть!

Зашел сосед, его тут же усадили пить чай. Я уже собиралась предложить и ему узнать свою судьбу, но Стеша потянула меня за рукав:

- Не надо, там ничего нет, я положить забыла.

- Да, действительно, - подумала я, хорошо бы получилось - гость загадает что-нибудь, а в кексе-то пусто, что же ему ничего и не ждать в новом году, не хорошо как-то. Я строго взглянула на Стешу, но та лишь пожала плечами, мол: "Что поделаешь, ошиблась, я же только учусь".

К вечеру все засобирались домой, засуетились стали складывать в сумки вещи и подарки, боясь что-то забыть. Пользуясь общей суетой, уже без нарядного праздничного платья, Стеша подошла к столу, хитро посмотрела на два оставшихся кекса и выбрав один из них положила его под елку возле старенького, пережившего не одно десятилетие Деда Мороза.

— Это тебе, с Новым Годом!

- Там же пусто, - удивилась я, никак не предполагая, что можно подарить в рождество пустой кекс.

— Это в том пусто, - она указала на единственный, оставшийся теперь на тарелке кекс, - а в этом конфета, он хоть и старенький, но ему такую можно, она мягкая.

Мне стало немного неловко, не слишком ли много знает этот ребенок и как ему жить со всем этим знанием.

- Ну, мы поехали, - в комнату заглянул сын, попрощаться. Он был уже одет и держал на плече рюкзак:

- Ты довольна, опять всех заморочила?

- Наша бабушка - фея, поэтому и ворожит, - встряла в разговор появившаяся в дверях, уже собравшаяся уходить Стеша.

- Я вырасту, тоже феей буду, - объявила Варя, просовывая голову в дверной проем.

- Это мы еще посмотрим, - строго заметил сын, вытягивая детей из комнаты в коридор и обернувшись ко мне, протянул небольшое сердечко из красного фетра.

— Это тебе, а то наперсток как-то грустно, и спохватившись, что его могут как-то не так понять, добавил, - можешь на елку повесить.

Над городом

Картинные галереи всегда непредсказуемы, пойдешь посмотреть на одно, а наткнешься на другое, чего и не ожидал и что с этим своим открытием делать – не понятно.

- Вам нравится Шагал?

- Шагал? Да нет, я нахожу его несколько искусственным, придуманным. А Вам, что же нравится?

- Да, его необъяснимые фантазии, но прежде всего краски - сочные, яркие, без всяких там полутонов - живые.

- Я бы сказала кричащие, но каждый по-своему воспринимает цветовую палитру, я же предпочитаю полутона.

- От того Вы и живете в пол силы, словно боитесь себя растратить. А я вот с радостью себя отдаю! Мне не жаль.

- Отдаете? Всегда или только изредка и кому? Близким, вероятно?

- Ну, почему же только близким, всем кому это необходимо...

Мой собеседник, произнеся последнюю фразу, вдруг замолчал и молчал довольно долго, словно что-то вспомнил и это воспоминание, заставило его усомниться в только что им сказанном.

- Не знаю, как объяснить, - произнес, наконец, он, но у Вас есть какое-то удивительное свойство - заставлять людей задуматься. Может быть, Вы видите несколько больше, чем другие или скорее чувствуете, не знаю. Вот сейчас я вдруг вспомнил эпизод из своей прежней жизни, а ведь это было так давно. Нет, я не сделал ничего плохого по большому счету, скорее, чего-то не сделал. Бывает же такое?

Я пожала плечами, что на это скажешь, конечно, бывает и почти каждый что-то может вспомнить - кто муравья раздавил, зная, что это нехорошо, но тот заполз на обеденный стол, что-то же не хорошо. Кто - то бабушку через дорогу не перевел, спешил, хотя та беспомощно топталась на пешеходном переходе, не решаясь ступить на проезжую часть. Другой, может быть, закружил девушке голову, подарил мечту, а пошел по жизни с другой. Все бывает - слаб человек и слишком много в нем страстей и желаний.

- Я как-то в конце 90-х оказался по делам в одном небольшом городке, – стал рассказывать мне Павел Григорьевич историю, которую он так и не смог забыть. В полупустом зале картинной галереи, где мы в тот момент с ним находились, она воспринималась особенно живо, даже несколько болезненно, точно касалась меня самой, хотя этого никак быть не могло.

- Нестроение, грязь, люди все в темном, неулыбчивые, лица уставшие и во всем безнадега, – говорил мой знакомый, все больше и больше погружаясь в свои воспоминания.

- Вышел я на привокзальную площадь, огляделся: ларьки какие-то с пирожками, тут же импровизированная барахолка - бабушки, что у них было вынесли продать, пенсию второй месяц не платят, какие-то челноки из недалекого зарубежья, трясут импортной джинсой неестественного цвета, сомнительного вида мужички, подрабатывающие извозом.

Я купил пару булочек себе на вечер, если не удастся найти, где перекусить и пошел вдоль рядов торговцев в город, краем глаза примечая чем торгуют. Вдруг в самом конце торгового ряда, я заметил нечто, привлекшее мое внимание яркостью красок и остановился. На двух кое-как сколоченных ящиках, поставленных один на другой, были разложены небольшие картины, написанные маслом большей частью на картоне. Меня поразил не сюжет, сюжета я даже не помню, а именно экспрессия красок, совершенно невероятная, оглушающая, я бы даже сказал первозданная. Первое, что мне пришло в голову — это, конечно, Шагал. Тогда он только-только становился известен, появились первые альбомы, поразившие меня и тут вдруг это, да где, в провинциальном городке, среди разрухи и неустроенности, привокзального мусора, хлама, в том числе и человеческого - это ли не чудо. Я стал перебирать картины, стараясь понять, что за человек их написал, зачем, для чего.

Вопросы множились в моей голове с невероятной скоростью.

- А кто автор? - спросил я мужичков, сгрудившихся неподалеку возле какой-то непрезентабельного вида сантехники.

- Да вон он, - указал один из них на человека, почему-то мной прежде не замеченного. Чуть выше среднего роста, в копчёнке и демисезонном пальтеце, явно не по сезону, уже сильно похолодало и северо-западный ветер пробирал до костей.

- Вы автор? - спросил я, видя, что он не торопится подходить, - Картины Ваши?

- Мои, - подтвердил мужчина, нехотя приближаясь ко мне, - картинами интересуетесь?

- Это Вы писали? - вновь спросил я, все еще не веря тому, что этот вполне заурядный человек, а вовсе не Шагал, писал это.

- Да, я рисовал, - признался он.

- Скажите, а творчество Шагала Вам знакомо? – задал я вопрос, который никак не давал мне покоя. Ну, в самом деле, откуда у этого провинциала такое необычное видение мира?!

- Это кто такой? Не знаю я никакого Шагала, он что, то же художник?

- Да, художник, но да это не важно. Лучше скажите, откуда у Вас краски такие яркие, где Вы их видели?

- Краски? Ну, так из магазина, там разные есть. А рисовал так, по настроению, - говорил мужчина, искоса поглядывая на меня и вдруг, прямо-таки по-детски, спросил, - Вам, правда, мои рисунки понравились?

- Какие же это рисунки, это же картины, Вы, что же не понимаете этого? – оторопел я.

- Коли нравятся, купите что-нибудь, - с той же детской хитрецой предложил этот провинциальный Шагал, и вдруг добавил, - а пока выбираете, дайте мне аванс, я тут на ветру продрог, надо бы согреться.

Я порылся в кармане и дал, человек на некоторое время исчез, но скоро появился вновь, уже более расположенный к беседе. Беседа, правда, не ладилась, человеком он, вероятно, был не слишком открытым. Единственное, что мне удалось узнать, что работал он какое-то время учителем рисования в местной школе.

- Митя, ты чего так долго сегодня, я уже волноваться начала, - услышал я встревоженный женский голос у себя за спиной и обернулся. Рядом с моим новым знакомцем стояла женщина, как мне показалось, уставшая, в накинутом словно впопыхах пальтеце и вязанной шапочке, прикрывающей не причесанные волосы.

- А, Тосечка, как хорошо, что ты пришла! - радостным пьяным голосов проговорил

мой знакомый.

- А мы тут разговоры разговариваем, вот человек из Москвы приехал, моими картинами заинтересовался.

Женщина обернулась ко мне, я поздоровался, пробормотав, что-то вроде:

- Да, картины очень необычные, никак не ожидал...

Реакция на мои слова была совершенно неожиданной – женщина ожила, робко, словно не доверяя сказанному братом, улыбнулась и спросила:

- Вам, в самом деле, Митины картины понравились? Вы что-нибудь купите? - и заметив мою растерянность совершенно неожиданно предложила:

- Пойдемте к нам, дома и другие картины есть, там и выберете, а то уже темнеет, не видно. Мы здесь недалеко живем.

И спохватившись, спросила:

- Вы не торопитесь?

Я не торопился, вечер нужно было чем-то занять, и перспектива провести время за рассматриванием необычных картин была не худшей. Да и любопытно мне стало, что за человек такой этот провинциальный Шагал, как про себя я стал называть местного художника.

Разумеется, это была хрущевская пятиэтажка, выглядящая обнаженно-уныло в ноябрьских сумерках. Подъем на пятый этаж замызганного подъезда оптимизма мне не прибавил, и я уже начал сожалеть, что согласился. Квартирка то же оказалась маленькой и довольно тесной - одна комната проходная – почему-то определяемая как зала, другая - узким пеналом, изолированная, совмещенный санузел и кухонька метров пять - семь. Я испросил у хозяйки разрешения помыть руки и оказавшись один среди белого кафеля задумался:

- Зачем мне все это: зачем лезть в чужую, вероятно, не слишком счастливую жизнь, тревожить людей своими расспросами, не лучше ли извиниться и уйти немедленно. Приняв, наконец, решение, я вышел из ванной и ничего не смог произнести - передо мной стояла не та, кое-как одетая, перепуганная женщина, а симпатичная молодая особа. Она переоделась, причесалась и узнать ее было трудно: большие, серые глаза смотрели на меня с нескрываемой надеждой, светло-русые волосы, предоставленные сами себе, рассыпались по хрупким плечам, шерстяное трикотажное платье плотно облегало стройную фигуру и удивительно шло ей.

- Идите к столу, - просто пригласила Антонина. Не знаю, что я ожидал увидеть, но меня отчего-то поразил вкус хозяйки, с которым была подобрана посуда и накрыт стол. На столе не было никаких деликатесов, но то, что было подано, выглядело привлекательно. За столом говорила в основном Антонина, Митя после бокала вина подремывал в кресле.

- Давно Ваш муж пишет? - спросил я, желая прояснить ситуацию.

- Муж? - удивилась она моему вопросу, потом, догадавшись, что я имел в виду, пояснила - он мне не муж, я не замужем, Митя мой брат. Мы живем вместе.

И Тося, как называл ее брат, рассказала мне довольно грустную историю их жизни. Я не останавливал ее, лишь изредка задавая вопросы, надеясь все же понять, как у провинциального мальчика сложилось такое необычно-яркое видение мира, присущее скорее жителям тропической Африки или Латинской Америки.

- Знаете, - доверительно говорила Тося, - наша мама умерла довольно рано, и отец все заботы по дому возложил на меня, сам он много работал, нас надо было поднимать. Митя был младшим, я о нем всегда заботилась, да и как иначе, он с самого детства был тихим, застенчивым мальчиком и, когда только было можно, рисовал - карандашами, мелками, ему было все равно. Когда появились фломастеры, я купила ему большой набор, а он разрисовал всю квартиру, так что, когда отец вечером пришел, то отказывался заходить. Потом походил, посмотрел и неожиданно предложил:

- Раз ему так нравится рисовать, так отведи его в рисовальную школу, может быть художником станет.

Я отвела, но Митя недолго там проучился - у него уже тогда было свое видение, и он никак не хотел его менять, а требования преподавателей просто игнорировал. Разумеется, его отчислили за неуспеваемость. Правда, Митю это не огорчило, он продолжал рисовать, научился писать красками - всегда выбирал самые яркие, сочные, жизнерадостные. Когда среднюю школу кончил, собрался и поехал в Москву в Суриковское училище.

Это меня заинтересовало, я стал расспрашивать, но Тося сама мало что знала, только по рассказам брата, а тот, вероятно, был немногословен. Он рассказал, что приняли его в училище хорошо, говорили о новых веяниях в живописи, об обновлении форм, а потом, уже на экзамене, когда просматривали привезенные Митей работы, какая-то преподавательница, как он говорил «сухая точно сучок, с прилизанными волосами», заметила, обращаясь к своим коллегам:

- Не кажется ли Вам, что мальчик работает под Шагала?! А Вы, товарищи, в курсе, что Шагал это не безобидный фантазер, у которого люди по воздуху летают, он расписывал парламент не дружественного нам государства!

На этом обсуждение завершилось, Митю в училище не приняли, и он вернулся домой.

- Брат очень переживал, - говорила Тося, - интересовался, кто такой Шагал, на которого он похож, он ведь его работ не видел, да и откуда бы ему было видеть. Уже потом, когда появились альбомы, я ему купила в подарок такой альбом. Митя посмотрел один раз и больше не открывал. А вот Модильяни ему очень понравился, я даже не ожидала.

- Тося, - разбудил он меня как-то среди ночи, — это же я так вижу, понимаешь, я? А Модильяни-то шестьдесят лет назад писал! Я, что же опять опоздал?! Я всегда опаздываю, у меня ничего не выйдет!

— Вот, после того случая он и стал ходить на вокзальную площадь - мол я неудачник и место мне среди неудачников. Да и пить потихоньку начал, а раньше совсем не пил.

- Да кто же его картины на рынке купит?! - удивился я, - там натюрморт какой-нибудь несложный, цветочки в вазочке - то, что понятно каждому, что дома на кухне повесить можно, а его картины совсем другое.

Тося смотрела на меня печальными все понимающими глазами и мне стало неловко.

- Знаете, я его устраивала в школу рисование преподавать, так он же не может преподавать рисунок, он же революционер, он против всяких правил, так что пришлось уйти, в школе методика требуется, а Митя пишет, как Бог на душу положит.

Я понимающе кивал, потом вдруг вспомнил:

- У Вас же в городе хорошая картинная галерея, он не пробовал туда устроиться?

- Да, одно время работал экскурсоводом, но не долго, - сообщила женщина.

- Почему? - удивился я, не понимая, что могло помешать человеку искусства работать в "храме" искусства, но Тося пояснила.