И стрелы пролетают мимо

Алиса открыла глаза. Перед ней белой громадой высилось что-то округлое, с темным, выпуклым отростком, такое желанное и недоступное. От бессилия и возмущения она зарыдала и снова услышала странный писк. Теперь Алиса понимала, что этот звук исходит из ее горла.

– Семен Семенович, а когда я снова приду в форму? – кокетливо спросила Надежда Петровна и Алиса почувствовала, как к ней притронулись теплые руки.

– Приятно! – подумала малышка. – А Надежда Петровна – не такая уж и противная.

– Слава Богу, Роза Степановна, а то я уж было подумала, что вы никогда ее с меня не уберете, – сказала роженица, не скрывая своего раздражения.

Прищурившись, Алиса разглядела склонившееся над ней морщинистое лицо.

– Ой, она глазки открыла! Какая красавица, ну, посмотрите, мамочка, – улыбаясь, произнесла старушка.

Мельком взглянув на малышку, Надежда Петровна сосредоточила все свое внимание на лице Семена Семеновича.

– Матка не сокращается. Надежда Петровна, вы, кажется, говорили, что больше не хотите детей? – услышала Алиса спокойный голос врача.

– Упаси Бог! – ответила статная женщина в нарядной сорочке, отделанной кружевом. – Сделайте, пожалуйста, так, чтобы мне больше не пришлось приходить к вам на аборты тайком от мужа. Или хуже того, снова упустить срок.

– Роза Степановна, позовите анестезиолога, – обратился к акушерке Семен Семенович.

***

В следующее мгновение перед глазами Алисы предстала уютная комната с нарядной розовой колыбелькой, отделанной атласными лентами. Сетчатый полог был приоткрыт и с пугливым интересом малышка рассматривала незнакомого мужчину, которого ее любимая нянюшка называла смешным именем «папа».

– Что-то она не сильно на меня похожа, – сказал папа.

– То есть ты хочешь сказать, что «вот это» – копия меня? – истерически взвизгнула женщина, и Алиса узнала голос своей матери – Надежды Петровны.

– И по срокам не сходится, – упрямо гнул свою линию мужчина.

– Говорю же тебе, что она родилась на месяц раньше. Посмотри на бирку: два девятьсот вместо положенных трех с половиной килограмм. Ольга Валентиновна ее уже раскормила, а видел бы ты этого головастика три месяца назад!

– А почему мою дочь кормит какая-то Ольга Валентиновна? – возмутился папа.

– У меня от пережитого стресса молоко пропало! Я тут совсем одна, пока ты на своем Севере в экспедиции прохлаждаешься! Знаешь, как я испугалась, когда роды раньше времени начались? – всхлипнув, сказала Надежда Петровна, подходя к колыбельке.

У Алисы на мгновение перехватило дыхание – такая мама была красивая! Она даже плакала красиво – не кривила лицо в безобразной младенческой гримасе, как это делала Алиса, а позволяла слезинкам аккуратно стекать по ее щекам, а потом весело капать на нарядный голубой халат.

– Прохлаждался, скажешь тоже, – примирительно произнес папа и, подойдя к маме, обнял ее сзади за плечи. – Такой непогоды я еще не видывал – думал, что живыми не выберемся. Даже телеграмму послать возможности не было и до нас почта не доходила. Все о вас думал – весь извелся, но пришлось продлить экспедицию – не могли же мы вернуться не солоно хлебавши. «Сам» нас под свое крыло взял, – и папа поднял указательный палец, показывая куда-то наверх.

Алиса недовольно закряхтела от того, что папа перестал обращать на нее внимание, но этого никто не заметил.

– «Сам»? – удивленно протянула мама.

– Премии теперь регулярно получать буду! Лучше прежнего заживем! Наверное, не такая уж у меня и поганая диссертация, как сплетничают про нее в институте. Ты права, кругом полно завистников! Ой, совсем забыл! Я сейчас, – воскликнул папа, выбегая из комнаты.

Надежда Петровна склонилась над Алисой и стала внимательно рассматривать ее лицо. Чтобы порадовать маму, Алиса улыбнулась ей своим беззубым ротиком и попыталась ухватить цепкой, крошечной ладошкой мамочкин тщательно завитый локон, чтобы сделать ей приятно.

– Господи, и в кого ты у меня такая страшненькая уродилась? В Андрея Савельевича, не иначе. Видела бы ты его малышей – цирковые уродцы какие-то, но и жена у него – не Афродита. Была бы ты хоть немного похожа на Максима Викторовича… Ну что за невезение!

– Вот, Наденька, это тебе. Французские, – расплылся в улыбке папа, протягивая маме какую-то нарядную коробку.

– Милый, какая прелесть! Где ты их взял? – распахнула та огромные зеленые глаза, обрамленные густыми черными ресницами.

– Андрей Савельевич специально для тебя передал. Так и сказал: «Николаша, побалуй Надежду Петровну, а то она, поди, измаялась вся, покуда от тебя вестей ждала». И про то, что меня начальником отдела назначили, сообщил. Больше никто рот открыть не посмеет, а то взяли моду по углам шушукаться, что публикации мои никудышные. А где они у меня теперь все будут? А вот где! – и папа резко выкинул вперед сжатый кулак, замахав им перед лицом ничего не понимающей Алисы. Девочка не на шутку испугалась и сморщив мордашку, зашлась истошным криком.

– Ольга Валентиновна! – позвала мама, и повернувшись к папе, игриво произнесла: пойдем в спальню, дорогой. Я так соскучилась.

– Так ребенок же плачет, – растерянно произнес папа, протягивая руки к Алисе, в неловкой попытке успокоить орущего младенца.

– Ольга Валентиновна! – нетерпеливо выкрикнула мама, схватив папины ладони, и не давая ему прикоснуться к дочери. – Она впервые видит мужчину, вот и испугалась! Пойдем отсюда, ты же не хочешь, чтобы от детского крика у меня разболелась голова, – облизнула мама пухлые, чуть тронутые перламутровой помадой губы, и взяв папу под руку, вывела его из комнаты.

– Но ведь я даже не подержал ее, – услышала Алиса папин разочарованный голос из коридора.

– Еще успеешь, – пропела мама откуда-то из далека.

Ольга Валентиновна взяла Алису на руки, но та еще долго не могла успокоиться, плача и отказываясь от бутылочки, будучи не в силах объяснить своей нянюшке, что больше всего на свете ей хочется, чтобы папа вернулся и крепко прижал ее к своей широкой груди, и тогда она бы вмиг угомонилась, ухватив непослушными детскими пальцами его смешную рыжую бороду и стала радостно гулить на понятном лишь ей милом младенческом наречии.

– В спальне у себя закрылись. Небось не скоро выйдут. Кушай, милая, кушай, – шептала Алисе Ольга Валентиновна. – Сейчас поспишь, а потом мы с тобой гулять пойдем. И все у нас будет хорошо.

***

– Ноги вашей больше не будет в моем доме! – взвизгнула мама.

– Но почему? Что я такого сделала?

– Нужно было предупредить, что вы с дачи на два дня раньше возвращаетесь! – во весь голос кричала Надежда Петровна.

– Так я хотела, да дозвониться не смогла! Ураган какой обещали – просто жуть! А ну как речка разольется, да затопит все вокруг? А я плавать не умею.

– Значит, надо было научиться, – со злостью прошипела мама.

– Надежда Петровна, а может вы из-за того мужчины, ну, который здесь был, так переполошились? А я и не видала ничего.

– О-о-о, – застонала мама, падая на кушетку. Ну какая дура! Какая же ты дура!

– А вы меня не оскорбляйте, Надежда Петровна, а то я в том незнакомце и Андрея Савельевича признать смогу.

– Вон! – истошно завопила женщина в шелковом халате, указывая Ольге Валентиновне на дверь. Паршивка какая, признать она может. Вон! Прямо сейчас! А если пикнешь кому, скажу, что ты у меня браслет золотой украла – мигом в каталажке окажешься, даже глазом моргнуть не успеешь. Знаешь, хоть с кем связалась?! – закричала мама, переходя на ультразвук и распахнув входную дверь, принялась выкидывать в коридор нянюшкины вещи.

– Надежда Петровна, что у вас происходит? – услышала Алиса приятный сочный бас их соседа.

– Да вот, Владимир Каевич, воровку поймала. Украшение у меня втихомолку стащить хотела.

– Так надо милицию звать! – ужаснулся сосед.

– Надо бы, да жалко ее: столько лет кормила-поила, денег на нее не жалела, на дачу каждое лето отдыхать отправляла – и вот она, людская благодарность.

– Добрая вы женщина, Надежда Петровна. А я бы, по всей строгости…

– Ах, Владимир Каевич, вы же мужчина – сильный, справедливый, а я – слабая женщина. Муж снова в экспедицию укатил, и так все хозяйство на мне, а тут еще милиционеры придут – натопчут, нагрубят. Пусть убирается воровка, а я уж как-нибудь переживу.

– Надежда Петровна, если вам нужна будет какая-либо помощь, то непременно обращайтесь ко мне, в любое время – днем или ночью. Супруга моя на курорт подалась, а я один дома кукую, да бессонницей маюсь.

– Спасибо, Владимир Каевич. Непременно! Непременно! Мы, женщины, должны держаться сильных мужчин в такое непростое время, будучи окруженными волками в овечьих шкурах. Спасибо, спасибо вам, мой дорогой, – кокетливо произнесла мама.

Все это время маленькая Алиса никак не могла понять, от чего так побледнела добрая нянюшка и почему она так крепко сжимает ее в своих объятиях.

– Все хорошо, девочка моя, все будет хорошо, – шептала Ольга Валентиновна, целуя Алису и орошая ее своими слезами.

– Довольно лобызаться, – раздался резкий мамин голос и немного растрепанная, но от того еще более прекрасная, она вплыла в комнату. Властно сложив руки на груди и ритмично стуча каблуками домашних туфель, она принялась ходить из стороны в сторону.

– Надежда Петровна, девочку пожалейте. Она же с самого рождения других рук, окромя моих и не знала. Я же ее, словно доченьку свою растила, всю душу в нее вкладывала. Уж скоро три года будет, как ее крохотной из роддома принесли, да я к вам жить переехала, – еще горше заплакала Ольга Валентиновна.

– То есть ты хочешь сказать, что я не люблю свою дочь? – сузила глаза мама и ее ярко-нарумяненное лицо побелело.

В этот момент Алиса отчетливо поняла, что больше никогда не увидит свою нянюшку, и, страдая от бессилия и невозможности хоть как-то повлиять на сложившуюся ситуацию, зашлась в истерическом припадке.

***

– Алиса, ты как? – услышала она обеспокоенный голос Артура и открыла глаза. Перед ней предстала все та же комната с тахтой, креслом и шкафом, заполненным, как она уже знала, одинаковыми коричневыми платьями. Ее глаза были мокрыми от слез, а по солнечному сплетению расползалось страшное чувство опустошения и безысходности, словно в ее груди образовалась черная дыра, засасывающая девушку в свои холодные недра.

– Странно, но я совсем не помню Ольгу Валентиновну. У меня было много нянь, но ни одна из них не задерживалась надолго. Мамуля говорила, что в детстве у меня был несносный характер, и они сбегали, не выдерживая моих истерик. Мамочка жаловалась, что выбивалась из сил, заботясь обо мне: переживала и не спала ночами. Теперь я вижу, что отчасти ее слова были правдой – по ночам она, действительно, не спала, но совсем по другой причине.

Алиса надолго замолчала, а потом тихо добавила, глядя на свои руки:

– Знаешь, наверное, сейчас в это трудно поверить, но в детстве я была очень некрасивой: угловатой, беззубой и с жиденькими волосами. Я все время что-то задевала и роняла, и выглядела как настоящая оборванка. Меня одевали в нарядные, отутюженные платья, а я их мяла и пачкала, умудряясь порвать пришитые на заказ рюшки и оборки. Я носила лишь белое, потому что мамуля считала, что любой другой цвет делал меня еще бледнее, и няни переодевали меня по пять раз на день, не успевая стирать и крахмалить мои наряды. Мамочка постоянно обвиняла меня в неаккуратности и неумении ценить труд других людей, – еще тише сказала Алиса, не в силах поднять глаза на Артура. – Я не люблю вспоминать свое детство и никому о нем не рассказываю.

Перехватив участливый взгляд волонтера, и не услышав от него упреков и осуждений, Алиса неуверенно продолжила:

– Мамуля меня очень стеснялась, и никуда не брала с собой. Я сидела дома с няней, чтобы не ходить в детский сад и не позорить родителей своим внешним видом, и даже в школу пошла на год позже – мамочка ждала, чтобы у меня выросли передние зубы, и я хоть немного похорошела.

– «Не могу же я повести в первый класс уродку», – объясняла она очередной няне. Причем, ударение она всегда ставила на слове «я». Мамуля была очень и очень красивой, ну, ты и сам видел. Когда папа уезжал в очередную экспедицию, наш дом утопал в цветах – мужчины слали ей их охапками. В детстве я мечтала том, чтобы стать такой же прекрасной, а в юности – подобное ей сводить мужчин с ума. Что ж, я получила и то и другое, но за всю мою жизнь меня так никто по-настоящему и не полюбил, – шептала Алиса, продолжая смотреть вниз. Изредка она смахивала набегающие слезинки и удивлялась самой себе: обычно она рыдала бурно, навзрыд, с истерикой и швырянием предметов – будто делала это напоказ, даже если была одна, а сейчас впервые плакала тихо, стараясь чтобы никто, даже такое пустое место как Артур, не увидел ее слез, и она боялась признаться себе, что от разговора с этим невзрачным мужчиной, ей отчего-то становится чуточку легче.

– Ты гораздо красивей своей мамы, – негромко произнес Артур, когда увидел, что Алиса немного успокоилась – все-таки новопреставившиеся первое время очень связаны со своими земными привычками и часто дают волю чувствам. Хорошо, что для таких случаев у него всегда была заготовлена стопка белых платочков, которая пополнялась сама собой.

– Серьезно! – поспешно добавил он, увидев удивленный и недоверчивый взгляд Алисы. – Твоя мама была убеждена в том, что является писаной красавицей, и ей удавалось внушить это остальным. Она будто гипнотизировала мужчин, и им даже в голову не приходило сомневаться в том, что им преподносили с такой уверенностью.

– Но моя мама и впрямь была хороша собой! – воскликнула Алиса.

– Видимо, у меня другие критерии красоты, – пожал плечами волонтер.

– И, допустим, ей посчастливилось обмануть одного или двух, но как можно проделать это с целой толпой? – удивилась девушка.

– А ты видела этих поклонников? Какой-то несимпатичный и противный начальник твоего папы или, например, немолодой, толстопузый и женатый сосед. Ты бы стала встречаться с такими? – округлил глаза Артур.

– Нет, – растеряно произнесла Алиса. – А мамочка потом вышла замуж за богатого и старого дядю Борю. Постой, но ведь папа выделялся среди всей этой компании брутальной внешностью и отличным телосложением! Точнее тот мужчина, кого я привыкла считать своим отцом, – жалобно протянула Алиса, и на ее глазах вновь заблестели слезы, но она уже не скрывала их от Артура, глядя на мужчину с тревожным волнением и ожидая очередного аргумента, который мог бы разрушить ее веру в совершенство собственной матери. В глубине души Алиса страстно желала поверить, что всю свою жизнь ошибалась, считая маму идеалом, до которого ей так и не суждено было дорасти, но жутко боялась себе в этом признаться.

– Судя по всему, он был вполне симпатичным неудачником, который, впрочем, не отличался особенным умом – твоей матери ловко удавалось обводить его вокруг пальца, и он так и не догадался, что построил карьеру лишь благодаря Надежде Петровне. Помнишь, он говорил, что коллеги считали его диссертацию никудышной, но он каким-то образом получил повышение, а потом Надежда Петровна обронила фразу, что ты похожа на его начальника. Наверное, устав от старых толстосумов, твоей маме хотя бы иногда хотелось побыть с симпатичным и молодым мужчиной, но эту блажь ей приходилось оплачивать самой, – усмехнулся Артур.

– Точно! – подскочила Алиса, и ее глаза засияли. – После дяди Бори был красавчик Кирилл, практически мой ровесник. Он промотал все наши деньги, и бросил мамочку, когда она уже не смогла обеспечивать ему тот шикарный образ жизни, к которому его приучила.

– Теперь ты видишь, что вся толпа ее поклонников – это большой мыльный пузырь. Если бы ты захотела, то смогла бы построить свою жизнь так же, и дело здесь вовсе не в красоте. Получается, что твоя мама давала каждому мужчине то, что он хотел получить: старым и женатым – возможность позабавиться с молодым телом, в обмен на их деньги, а симпатичным, но бедным она платила сама. Вот такое перераспределение ресурсов, – развел руками Артур.

– Она пребывала в иллюзии, что окружена любовью и вниманием мужчин, а на самом деле никто из них ее по-настоящему не любил, все ей только пользовались! Бедная мамочка, – прошептала Алиса.

– И потом, – продолжил Артур, будто не слыша последних слов рыжеволосой девушки. – Красота – вещь субъективная. Вот ты говоришь, что была несимпатичным ребенком, но, заглянув в твое прошлое, я увидел очаровательную малышку.

– Ага, только лысую, – саркастически произнесла Алиса. – А в три года я еще и заикаться начала. Ой, – прошептала девушка. – Артур, мамочка рассказывала, что это случилось от того, что в детстве меня чем-то напугала няня, и ей пришлось выгнать мерзавку взашей! А что, если это случилось сразу после нашего возвращения с дачи и скандала с якобы украденным украшением? И на самом деле я просто боялась, что больше никогда не увижу Ольгу Валентиновну? Ведь так и вышло!

Когда мне исполнилось шесть лет, мама бросила папу, потому что его институт закрыли, и он остался без работы, и вышла замуж за дядю Борю. Отчим часто ездил в командировки за границу, и по возвращении привозил мне дорогие подарки и называл «красавицей». Присутствовавшая при этих встречах мама, неизменно закатывала глаза и произносила одну и ту же фразу: «ну скажешь тоже». Благодаря дяде Боре, мы ни в чем не нуждались и по его требованию меня начали водить к логопеду, но это не помогло: я продолжала шепелявить до тех пор, пока к восьми годам у меня не выросли передние зубы. Тогда же прошло мое заикание, и я наконец-то пошла в школу. Вот таким я была уродом, – шепотом закончила свой монолог Алиса.

– Но ведь все дети такие! – удивился Артур. – И никто не считает их страшненькими – наоборот, маленькие карапузы такие милые и потешные. У всех когда-то выпадают молочные зубы, и многие при этом свистят и не выговаривают буквы – это же естественный процесс! И никто в здравом уме не будет наряжать ребенка на прогулку в белые платья с рюшками. Они же маркие! Ветерок подует – и все уже в пыли, не говоря уже о том, что с ними может произойти в песочнице!

– Мне нельзя было играть в песочнице, – опустила глаза Алиса. – И на качелях кататься – от них на одежде оставались ржавые следы. И мне запрещали приближаться к другим детям, чтобы «не набраться от них дурных манер».

– Слушай, а что тебе было можно? – с искренним удивлением спросил Артур.

– Стоять, – тихо произнесла Алиса. – И обязательно красиво – выпрямив спину и расправив плечи. И не слишком глазеть на других ребят. Иногда я ловила на себе их любопытные взгляды и принимала самые изящные позы, а потом делала вид, что не замечаю их восхищения. На меня и вправду часто смотрели, но держались в стороне – если кто и приближался, то няня быстренько отгоняла от меня хулиганов: соседские дети отчего-то меня не любили, норовя толкнуть или обсыпать песком, и мама говорила, что все они – потомки лишь рабочих и крестьян и просто завидуют тому, что в наших жилах течет королевская кровь.

– Ого, и чья же?! – воскликнул Артур.

– Толком не знаю, – пожала плечами Алиса. – Кажется, когда-то мама увидела в учебнике истории фотографию женщины из какого-то древнего аристократического рода, и узнала в ней мою покойную прабабушку, которую видела еще в детстве. Я никогда не интересовалась подробностями, потому что не сомневалась в мамулиных словах, ведь одного взгляда на ее точеный профиль и горделивую осанку было достаточно, чтобы понять, что это было правдой.

– Мда, – пробормотал Артур себе под нос. – Наворотили. И уже громче добавил: – Ну, что, будем смотреть дальше или хочешь еще передохнуть?

– Давай продолжим, – неуверенно произнесла Алиса. – Я все еще не понимаю, что делала не так. Все желали мне добра, а я как могла, старалась измениться в лучшую сторону.

– Разберемся, – ободряюще улыбнулся Артур, и они с Алисой одновременно закрыли глаза.

***

– Дорогуша, ну пожалуйста, – струйкой душистого, молодого меда лились ласковые слова изо рта Надежды Петровны. Широкая улыбка открывала взору собеседника белоснежные, фарфоровые, зубы, ярко сверкавшие в свете множества свечей. Комната была незнакомая: со вкусом обставленная массивной деревянной мебелью и устланная переливающимися, шелковыми коврами. Тяжелые бархатные портьеры скрывали панорамные окна и спрятавшуюся за ними десятилетнюю Алису.

– Ну, душечка, – не сводила мама взгляд с импозантного мужчины. – Ну что вам стоит помочь бедной, несчастной женщине?

– Побойтесь бога, Надежда Петровна, вам ли говорить о бедности, – пробормотал ее собеседник, пряча глаза.

– Игорь Владимирович, на вас одна надежда, – еще более елейным голосом пропела изысканно одетая женщина, и в комнате воцарилось долгое молчание.

Артур и Алиса видели, как соблазнительно улыбаясь, Надежда Петровна нежно провела кончиками ладоней по своей шее и ключицам. Едва пальцы женщины притронулись к тонким бретелькам атласного вечернего платья, как оно легко соскользнуло с ее плеч, обнажив великолепную грудь, высоко вздымавшуюся при каждом вдохе светловолосой красавицы.

Игорь Владимирович застыл в оцепенении, не сводя взгляд с открывшейся ему картины. Его лысина покрылась испариной, и в наступившей тишине было слышно лишь ритмичное позвякивание кубиков льда, бившихся о хрустальные стенки крепко сжимаемого им бокала. Томно закатив глаза, Надежда Петровна, призывно протянула левую руку в сторону потерявшего дар речи мужчины, и, сделав пару неуверенных шагов, тот нерешительно притронулся к ее ладони. Коротко вскрикнув, мама Алисы приложила его кисть к своей груди.

– Вы слышите, как трепещет мое сердце? Но не пройдет и минуты, и оно перестанет биться! Я не знаю, как жить в этом черством и холодном мире! У меня нет ни единого друга, ни единого защитника! – взволнованно зашептала женщина и на ее глазах заблестели слезы, эффектно сверкнувшие в пламени горящих свечей.

Выждав несколько секунд, Надежда Петровна провела кончиком языка по своим ярко-накрашенным губам и опустила ресницы. Не выдержав накала страстей, предатели-слезинки скатились по ее заалевшим щекам и, спрыгнув на грудь, надежно скрылись в глубокой ложбинке.

– Но за сорок лет совместной жизни, я ни разу не изменил своей супруге, – прохрипел Игорь Владимирович, краснея как помидор.

– Я никогда не сомневалась в вашей порядочности, – пылко произнесла мама Алисы, еще крепче прижимая руку собеседника к своему обнаженному декольте. – Я лишь хотела, чтобы вы поняли всю глубину моих переживаний! Любой другой на вашем месте воспользовался бы моей беспомощностью, но только не вы. Вы, Игорь Владимирович – истинный джентльмен. Таких людей сейчас просто не осталось! – продолжала шептать Надежда Петровна и свободной рукой осторожно забрала бокал у сдавшегося под ее напором, мужчины. Аккуратно поставив выпивку на удачно подвернувшийся высокий столик, женщина сделала какое-то неуловимое движение, и вот уже вторая ладонь Игоря Владимировича оказалась прижата к ее груди.

– Боже, Надежда Петровна, что вы со мной делаете! – воскликнул мужчина, с трудом вырывая свои руки из цепких пальцев собеседницы. Он даже сделал небольшой шаг назад, чтобы уйти, но Надежда Петровна не собиралась сдаваться так легко: проворно подскочив к мужчине, она чмокнула его в лысую макушку.

– Надежда Петровна, это переходит всяческие границы, – сдавленно завопил Игорь Владимирович, когда обнаженное декольте высокой блондинки вновь оказалось на уровне его глаз и, как-то странно икнув, вдруг уткнулся в него лицом и затих.

Мама Алисы нежно гладила Игоря Владимировича по голове, но ее лицо было злым.

***

– Фу, какая мерзость, – закричала Алиса, открывая глаза. – Ну как так можно? Знаешь, а я совсем забыла про тот случай. Это произошло на праздновании дня рождения друга дяди Бори – Игоря Владимировича. Мы с его внуком играли в прятки, бегая по всему дому. Нам категорически запретили заходить в кабинет, поэтому я спряталась именно там, чтобы Ванька меня точно не нашел. Как же я перепугалась, когда они туда зашли! Если бы мамуля меня застала на месте преступления, то стерла бы в порошок! Вот я и притаилась там тихонечко, как мышка, а потом, из любопытства начала аккуратненько подглядывать из-за портьеры, но дальше того, что мы сейчас увидели, дело не зашло – их Ванька прервал, в дверь заколошматил: везде меня обыскался и решил, что это я в кабинете заперлась, и они быстренько вышли, а следом и я незаметно выскользнула. Мама после смерти дяди Бори такая радостная была, когда подтвердилось, что он точно все свои деньги нам оставил. По первому завещанию все наследство его сыну отойти должно было, а Игорь Владимирович убедил отчима все имущество на маму переписать. Этот коротышка дяде Боре не только другом был, но и этим, как его, нотариусом. Теперь я поняла, почему Игорь Владимирович маме помог.

– Да уж, Надежда Петровна умела добиваться своего, – пробормотал Артур.

– Наверное, – неуверенно протянула Алиса. – Хотя способы…