Оригами для ласточки

Глава 4

В окно тянуло тяжёлым влажным воздухом: каменные фасады воняли мочой. Суббота, вечер. Город за стеной гудел пьяными голосами, басом, бутылочным звоном.

Посмотрел на настольные часы.

21:59, +22 °C

Задержался на пару секунд.

Теперь можно было вернуться.

— Я зажгу свечу?

Ответа не дождался. Щёлкнул зажигалкой. Пламя затрепетало в тяжёлом стеклянном стакане. Через несколько секунд комната наполнилась мягким, тёплым травяным запахом.

— Я нашёл его, — сказал, зажмурившись. — Тот самый запах шампуня.

Повернулся и сел обратно. Точно напротив.

Её колени. Чуть правее — родинка, похожая на каплю. Ресницы немного слиплись. Линия губ в одном месте чуть смазалась.

Мы смотрели друг на друга.

— Оказалось, это ромашка и лаванда, — продолжил я.

Майя усмехнулась уголком губ.

— И кедр, — добавила она едва слышно.

Улыбнулся и протянул руку.

— Да. И кедр. Так просто.

Кончики наших пальцев совпали. Тепло пришло не сразу. Она слегка наклонила голову. Под окном кто-то громко крикнул. Резко отдёрнул руку. Мы оба посмотрели в сторону окна.

— Зачем ты тогда приехал, Аля?

Долго молчал.

— Мне было четырнадцать, Майя. Сейчас бы я сказал — не хотел, чтобы меня переложили в другую жизнь, как вещь. Тогда так не думал. Тогда меня просто вело.

Майя отвела глаза.

— Чувство, — тихо сказала она.

Кивнул, закрыл глаза — и снова оказался там.

Вечером на лавке у бывшего дома я разулся. На пятках вздулись два больших белых волдыря. Стопы дрожали и горели. Но когда коснулся босыми ногами холодной травы, боль будто ушла в землю.

Стало тепло. Уснул.

На миг даже показалось, что снится мама. А когда открыл глаза, моя щека лежала на твоём платье. Было мокро. То ли от моей слюны, то ли от росы. Ты прихлопывала комаров и вздрагивала. Я притворялся спящим, стараясь не дрожать.

Потом ты тихо сказала:

— Проснулся? Я чувствую, ты дышишь по-другому. Пойдём. Мне сидеть больно...

За окном опять кто-то заорал. Послышался женский смех. Звякнула бутылка и с грохотом покатилась вниз по брусчатке.

Чёрт. Теперь она будет звенеть до самой трамвайной линии. Я, наверное, задремал. Голова раскалывалась, свет резал глаза.

Лёг в кровать.

— Майя, — позвал, натягивая одеяло на лицо. — Ты здесь?

— Я рядом.

— Выключи свет, пожалуйста. И проверь замок.

На входной двери щёлкнул замок. Свет в комнате погас.

— Спокойной ночи, Аля.

Стены вибрировали от баса.

Так же глухо пульсировала рука в тот вечер.

Тогда, встав с лавки, Майка повела меня в сарай.

— Мне папе позвонить нужно, — стуча зубами, пробормотал единственное, что было на уме.

Она шла впереди, держа меня за руку. В темноте за плечи цеплялись свисающие верёвки, скрипели деревянные загородки. Потом щёлкнул выключатель, и вспыхнула тусклая лампочка. Красноватый свет почти не доставал до углов.

Майка взяла вилы и молча скинула со стога немного сена, сооружая мягкую подстилку.

— Телефон только на почте. Поздно уже. Тут сиди.

Она кивнула на мою руку.

— Покажи.

Поднял гипс. Майка прикусила губу и осторожно повернула его к свету. Разглядела край бинтов, пятна, мои распухшие пальцы.

Потом так же осторожно отпустила руку и скрылась в темноте сарая.

Сел на ящик и слушал, как мотыльки бьются о лампочку.

Минут через десять Майка вернулась.

— Помоги, — позвала она, выходя из темноты.

У неё в руках были два лёгких колючих одеяла и две маленькие подушки. Сверху лежало свёрнутое полотенце.

Просунул здоровую руку под подушки, а Майка расстелила одно одеяло поверх соломы. Второе положила рядом и села на край.

— Клади сюда. Падай.

Она хлопнула ладонью по одеялу возле себя.

Присел рядом на корточки и положил подушки. Майка развернула полотенце прямо на одеяле.

— Бери.

Она протянула мне куриный окорочок.

— Это с ужина. Не морщись.

Я взял, но окорочок оказался таким жирным, что машинально подставил больную руку и упёр кусок в гипс. Жирное пятно тут же расползлось по белой «варежке».

Майка принялась разворачивать пакет. Там лежали оладьи и варенье, просто налитое в клеёнку. Когда всё было разложено, она облизала пальцы, сцепила руки на колене и улыбнулась.

— Ну же. Ешь.

Откусил, попытался пожевать, но нёбо болело, и каждый кусок царапал рот. Глотнул и скривился.

— Что не так? — спросила Майка.

— Больно жевать, — выдавил я.

— Это из-за воды. Пить нужно много. Так бывает.

Она вскочила. Где-то в темноте загремела металлическая посуда. Скрипнула дверь. Потом ещё раз.

Через минуту Майка стояла передо мной с маленьким бидоном воды в руке.

— Пей. Только холодная.

Пил и ел молча, терпя боль. Колени дрожали всё сильнее, и скрыть это уже не получалось. Майка взяла сложенное вдвое одеяло и накинула мне на плечи. Потом снова устроилась напротив и уставилась на мой гипс.

— Смотрю, друзья у тебя появились?

Глотнул, не дожевав. Её вопросы уже воспринимал как дурацкую привычку.

— Где тебя угораздило?

На её лице снова появилась улыбка.

— Мусор выносил, — бросил я, пытаясь прижать бидон между здоровой ладонью и гипсом.

Майка тут же рванулась с места и помогла мне сделать пару глотков.

— Я не думала, что в городе так опасно.

Она смотрела, как я справляюсь с куриной ножкой, потом вытащила полотенце из-под клеёнки с оладьями.

— На, — сказала она и забрала у меня обглоданную кость. — Вытирайся.

Майка швырнула кость в тёмный угол сарая. Там что-то зашуршало. Меня передёрнуло.

— Не бойся. Ты не знал, что дома нет?

— Не знал.

— Его снесли весной.

Она вложила мне в руку оладью, выдавив сверху варенье. Потом отвернулась, скомкала клеёнку и тихо произнесла:

— Ты зря приехал.

— Я думал...

Майка села рядом и легонько толкнула меня плечом.

— Ты разговорчивее был когда-то. Не помнишь? Или придуряешься?

Покосился на неё с непониманием. Она нагло прищурилась.

— Зубастик, — сказала она. — Санаторий. Тётя Марта. Анька. Ты говорил днями напролёт.

Что-то во мне отозвалось, но само воспоминание оставалось белым пятном. В груди снова начало чесаться. Пальцы на ногах щёлкнули и сжались. Попытался их разжать, но они будто застыли. Майка придвинулась ближе. А я провёл языком по зубам. Жир и холодная вода казались такими противными, будто растворяли эмаль. Отвернулся, чтобы от меня не разило едой.

— Я всегда думал, ты ненастоящая.

— Как же ненастоящая? — удивилась она. — Ты совсем за своими железками мир не замечаешь?

— А ты за кубиками, — огрызнулся, облокотившись на стог.

Развернул одеяло и накрылся, пытаясь укутать ноги, но одеяло оказалось коротким. Решил спрятать только голову.

— Ты же видел, что осталось от вашего дома? — донеслось сквозь ткань. — То же самое было с нашим двором.

Ждал, что она продолжит, но Майка молчала. Приподнялся на локте, вылез из-под одеяла и повернул голову. Она смотрела в глиняный пол и тёрла щёку ребром ладони.

— Что было? — спросил я.

— Однажды всю ночь шёл ливень. Я пряталась под кроватью у родителей. А утром вышла — и двора не было. Глина сошла с горы и забрала всё. По самое крыльцо. Остались только столбы в земле. Как кубики.

Она положила мне под голову подушку, а вторую — рядом, перед лицом.

— Руку туда положи.

Пристроил гипс на подушке, расслабил шею и стал ждать её голоса. Послышался шорох. Свет погас.

Рывками набрал воздух, чтобы сказать ей что-нибудь на прощание. Но воздух застрял. Слёзы подступили к глазам. Снова почувствовал пульсацию в руке. Заныли ноги. Всё включилось обратно.

И вдруг почувствовал, как Майка ложится за моей спиной и прижимается так близко, что я перестал мёрзнуть. Острые коленки упёрлись в мои ноги. Она подоткнула край одеяла под меня и крепко сжала моё плечо. Слушал её дыхание и старался не дышать. Голова закружилась. И в этой темноте уже не понимал: мы лежим или летим. Её горячие ступни коснулись моих, и ноги наконец расслабились.

— Поплыли со мной, Аля, — тихо прошептала она.

— Куда?

— Вниз по реке. К морю.

— Я плохо плаваю.

— Мы на плоту поплывём.

— Там плотины...

Она сжала моё плечо, надавив пальцами, и сразу отпустила.

— Нет там плотин. Речка узкая. Дальше шире. Острова. Там будем ночевать. Встречать новые реки. И дальше. До конца...

Я слушал, и мы плыли. Слёзы всё равно потекли, но мне никогда ещё не было так хорошо. Слушал её голос и впервые видел школу, кружок, отца — всё это издалека. Теперь уже почти неважное. Положил здоровую руку поверх её ладони.

Мы уснули.

Глава 5

— Аля!

Я ещё был во сне. Солнечный свет отражался от ламината прямо в лицо. Из окна несло кислым вином и едва заметным кардамоном из местной забегаловки.

— Аля, проснись! — голос доносился из ноутбука.

Сел на край кровати, потирая виски. Похоже, часов девять. Зубы. Кофе.

— Ты проснулся, соня? — голос не унимался. — Давай уже. Ты принимал таблетки?

Провёл пальцами по лицу сверху вниз, оттянул щёки и наконец ответил:

— Ты же знаешь, я работаю. Я не могу соображать с таблетками.

— Доброе утро.

— Доброе Как ты вообще?..

— Автоответ, — перебила она. — Без камеры. Я же не увижу того, чего не должна?

Промолчал, вставая с постели. Подошёл к столу и плюхнулся в кресло, откинувшись на спинку. Приоткрыв один глаз, всмотрелся в экран.

— А ты где?

— Правда, тут красиво? Ну скажи же, Аля!

Майя кружилась вокруг своей оси, держа телефон на вытянутой руке.

Я потянулся, разминая затёкшую шею.

— Да. Очень красиво, — ответил, присматриваясь к интерьеру на экране — то ли небольшой студии, то ли кафе.

Майя остановилась и поднесла камеру так близко к лицу, что я мог бы пересчитать все её веснушки.

— Я знала, что тебе понравится. Как ты любишь.

— Выложишь в сторис?

— Если только ты поставишь лайк, — засмеялась она в ответ. — Не забудь про таблетки...

Связь прервалась. На экране появилось окно: «Оцените качество видео». Нажал на крестик. Настроение и так было гнусное.

Мельком просмотрев папку «Входящие», поплёлся на кухню. Босые ступни прилипали к прохладному полу. Загудела кофемашина. Щёлкнула пружина тостера. За окном, в просвете между домами, можно было разглядеть спокойную гладь Дуная, по которой шёл длинный прогулочный катер. Звякнул трамвай.

Не люблю утро. Утром приходят письма, кто-то может позвонить, нужно решать проблемы, работать. Вечером всё по-другому.

Внизу, во дворе, скрипнули качели и послышался смех. Девочка-подросток, вытянув ноги и запрокинув голову, звонко смеялась на лету. За ней стоял паренёк, держа в вытянутой руке что-то похожее на мороженое. Когда качели летели назад, она пыталась на ходу дотянуться ртом до сладкого. Смешные.

Я поднял левую руку. Раскрыл ладонь перед лицом. Большим пальцем провёл по двум ровным шрамам вдоль указательного и среднего пальцев. Как чужая щекотка.

***

Тогда, в сарае, я тоже проснулся от похожего чувства. Рука онемела. Холод пробрался под рёбра. Утро рухнуло на меня запахом пыли, прелой соломы и старого дерева. Свет пробивался сквозь щели серыми полосами. Настоящее утро ещё не наступило. Тело болело тупо и ровно, как после драки. Майка была рядом. Она спала, неудобно подвернув под себя руку. Платье сбилось, в спутанных волосах торчали сухие стебли. От ночи осталось только слабое тепло где-то внутри.

Пошевелился, пытаясь отодвинуть онемевшую ногу. Живот громко заурчал.

— У тебя лягушки в животе, — раздался её хриплый голос.

Майка села, не открывая глаз, и широко зевнула. Посмотрела на меня, стянула с плеча прилипшую соломинку и поморщилась:

— Всё колется. И ты тяжёлый.

Промолчал. Лицо стало горячим. Отвернулся, делая вид, что изучаю сарайный инвентарь. Мне вдруг нестерпимо захотелось, чтобы она просто ушла. И тут живот скрутило. Резко, спазмом. Стиснул зубы и подтянул колени к груди, пытаясь перетерпеть. Майка перестала вытряхивать сено из волос.

— Тебе плохо?

— Нет.

— В туалет хочешь?

— Нет.

— Пойдём.

Я ненавидел её в эту секунду. За то, что она всё поняла.

Она провела за сарай, босиком по холодной росе. Деревянная будка в конце огорода. Грубые, рассохшиеся доски. Я сделал глубокий вдох и плотно сжал губы. Закрылся изнутри на кривую щеколду. В углу жужжала огромная зелёная муха, застрявшая в толстой паутине. Долго возился одной рукой; гипс мешал, и каждое движение казалось неуклюжим и громким. Я знал, что она стоит где-то там, снаружи. Ждёт. Вышел, сделав громкий выдох, словно вынырнул из воды. Майка даже не посмотрела на меня.

— Давай к бочке. Умоешься.

Ржавая бочка стояла под водостоком у стены дома. По краю зеленел налёт, на поверхности плавали почерневшие листья. Майка зачерпнула воду жестяным ковшиком. Умылась первой: быстро, шумно, фыркая, как собака. Сплюнула воду прямо под ноги и утёрла лицо подолом платья. Я подошёл следом. Пытался умыться аккуратно, кончиками пальцев здоровой руки, стараясь не касаться ржавчины.

И тут почувствовал лёгкий зуд. А потом отчётливое, цепкое копошение прямо под гипсом. У основания большого пальца. Я застыл. Дыхание перехватило. Что-то живое лезло в мою рану. Под бинты. Под кожу.

— Чего ты? — Майка обернулась.

— Там что-то есть, — выдохнул, глядя на белую корку расширенными глазами.

— Где?

— В руке!

Она шагнула ко мне и перехватила моё запястье. Я дёрнулся, пытаясь стряхнуть гипс.

— Не дёргай. Хуже будет. Стой тихо.

Из-под разлохмаченного края бинтов, перебирая лапками, выползло что-то маленькое, тёмно-коричневое, с мерзкими щипцами на хвосте. Потемнело в глазах. Я замычал, стуча ногой по земле.

— Это уховёртка, — спокойно сказала Майка, удерживая мою руку.

— Она кусается? Вытащи её!

— Она глупая. Не кусается.

— Она во мне!

— В гипсе, — жёстко отрезала Майка, глядя мне прямо в глаза. — Не в тебе.

Она сначала попыталась поддеть тварь щепкой, но я так дёрнул рукой, что едва не ударил её по лицу.

— Всё, — сказала Майка. — Тогда водой.

Затряс головой, когда Майка потянула мою руку к бочке. Мы опустили в воду только разлохмаченный край бинтов у большого пальца.

— Не всю руку, дубина.

Холодная вода просочилась между кожей и тканью. Уховёртка показалась из-под края и вылезла наружу. Майка равнодушно смахнула её щепкой. Меня трясло. Мне было до одури стыдно, что чуть не потерял сознание из-за букашки. Майка потрогала размокший в воде край бинтов. Нахмурилась. Осмотрела жирное пятно от курицы, расплывшиеся рисунки и надписи:

— Всё. Размок.

— Высохнет.

— Не высохнет как надо. Его поведёт, — она отпустила мою руку. — Твоя рука не кубик. Домой надо.

— Я не пойду.

— Пойдёшь, — скомандовала она.

Развернулся и пошёл прочь вдоль огорода. Больше всего хотел, чтобы прямо сейчас опять наступила ночь. Майка поплелась за мной. Влажная трава хлестала по щиколоткам. Мы шли мимо низких заборов, грядок и натянутых ниток. Где-то закукарекал петух, потянуло утренним дымом. Я едва переставлял ноги. Голова была тяжёлой, живот сводило от пустоты.

— Ты куда собрался?

— Я не хочу, чтобы ты на меня смотрела, — на секунду остановился и посмотрел на неё.

— Почему?

Майка остановилась. А я боялся и отойти от неё далеко, и того, что она сейчас развернётся домой.

— Потому что я всё порчу. Понятно?

Она подошла ближе, поправила прядь за ухом. Вытащила соломинку из волос и швырнула в меня.

— Ты говоришь как взрослые. Боишься всего.

— Откуда тебе знать?

Майка отошла вглубь луга и присела на корточки спиной ко мне.

— Знаю.

Она нагнулась, собирая что-то в траве, и из-под платья показались её коленки.

— Ты мне рассказывал. В санатории.

В голове снова всплыло белое пятно. Пытался понять, зачем она всё придумывает, но в уме бился только счёт.

— Ты всё врёшь. Ты не могла быть там.

— А вот и была. Твой папа путёвки всем доставал. А вы раньше уехали.

— Ты что делаешь?

— Жду, пока ты перестанешь быть столбом.

Молча смотрел, как она возится с чем-то в этом влажном лугу. Затем она встала и подошла ко мне, неся в руке тонкий венок, сплетённый из цветов и травы. Как-то очень аккуратно надела мне на голову и едва заметно улыбнулась:

— Ты называл меня Фея. И что меня твоя мама прислала.

Снял цветы с головы. Майка строго посмотрела на меня.

— Там жуки, — тихо сказал, не поднимая глаз.

— Пойдём, — схватив меня за запястье, она потянула меня к дому. — Не бойся.

Мы вышли из-за угла и упёрлись прямо в дядю Витю. Он выходил из сарая. В руках у него были наши ночные одеяла и подушки.

Всё уже случилось. Меня нашли. Отец был здесь.

Дядя Витя остановился. Посмотрел на нас. Долго смотрел на мой грязный, размокший гипс. На цветы в моей руке. Потом перевёл взгляд на Майку.

— Нашлись.

Майка промолчала.

— Одеяла потом вытряхнешь, — сказал он ей ровным голосом.

— Вытряхну.

А я не мог смотреть ни на него, ни на Майку — только на наши одеяла в руках взрослого. Вышли во двор дома. У калитки стояла машина моего отца. Дверца со стороны пассажира была широко открыта. Из багажника выглядывало колесо моего велосипеда, а ручка крышки была примотана красной лентой к фаркопу. Отец стоял рядом. Бледный, с тёмными провалами под глазами. Он не кричал. Не ругался. Он просто смотрел на меня.

— Садись.

Я сделал полшага назад.

— Не вздумай, — тихо, но угрожающе предупредила Майка за спиной.

Посмотрел на отца. На машину. В ушах раздался гул. Зажмурился. Ничего не исчезло. Сердце било так сильно, что каждый удар отдавал болью в переносицу. Но на этот раз не смог открыть глаза. Тело перестало слушаться.

— Аля? — голос Майки пробился сквозь пульс.

Я молчал. Не мог пошевелиться. Послышались приближающиеся тяжёлые шаги.

— Не надо, — снова прозвучал её голос. — Я сама.

Почувствовал, как она встала вплотную ко мне. Её ладонь легла мне между лопаток. Она взяла венок за другой край. Он натянулся в моей руке. Майка тянула за него, а я, боясь, что он порвётся, сделал слепой шаг.

— Не считай.

Сделал ещё шаг, ориентируясь только на натяжение венка и её голос.

— Не открывай, если не можешь. Ещё шаг.

Все молчали.

— Дверь. Садись.

Нащупал сиденье и опустился на холодную кожу. Только тогда открыл глаза, сидя в машине. Майка стояла у открытой двери. Босая, с прилипшей соломинкой на локте.

— Всё, — сказала она и отпустила цветы.

Отец молча довёл дверь до щелчка. Машина мягко тронулась с места. Я смотрел в зеркало заднего вида. Майка стояла на обочине и смотрела нам вслед, нервно сжимая в руке край своего платья. И только потом смог сделать глубокий вдох.

Глава 6

Пронзительно запищала микроволновка. Я отошёл от окна и опустился на стул. Тосты, должно быть, уже стали резиновыми. Сколько же я простоял?

Майя права — лекарства.

В нише стены, над ровным рядом орхидей, погасла фитолампа. Внизу заметил опавший лепесток. У основания горшка мигал зелёный индикатор. В грунте торчал голый, длинный стебель. И эта тоже всё. Я поднялся, забрал горшок с мёртвым растением и поправил ряд. Одна орхидея потемнела — теперь она больше синяя, чем фиолетовая. Поменял горшки местами. От синих к красным. Скидочные никогда не выживают. Их просто продают чуть раньше смерти.

Только нагнулся к мусорному ведру, как на ноутбуке раздался входящий вызов. Пошёл в комнату, на ходу бросая команду:

— Ответить. Вывести на телевизор.

На чёрном экране телевизора всплыл значок соединения. Потом появилась Майя. Она потягивала коктейль через трубочку, второй рукой удерживая телефон перед собой. Изображение вздрагивало в такт музыке на заднем плане. Я присел на край стула.

— Тебе нравится, Аля?

— Очень, — ответил, зажав ладони между коленями. — Ты замёрзла?

— Почему ты спрашиваешь?

— У тебя голос сиплый... Будто ты замёрзла.

Она поднесла телефон ближе.

— Ты поел?

— Я не успел.

— Ты опять считал?

— Мне нужно работать, — пробормотал, потирая ладонью бровь.

Майя втянула напиток, смешно сжимая губы. Улыбнулась.

— Мы давно не гуляли вместе, мне...

— У меня остался месяц. Я собираю библиотеки, — перебил я.

Появились помехи, голос запрыгал, как льдинки по металлу. Изображение зависло. Свет от экрана начал давить на глаза. Прикрыл их.

— Лю тя си, — пробился её голос.

— И я тебя... си, — тихо ответил.

— И, кстати, ты не лайкнул моё видео. Я жду твоё сердечко...

Связь оборвалась. Мне не хотелось шевелиться. Выпью йогурт — и в душ. Нужно как-то настроиться на работу.

Йогурт оказался кислым и холодным. Допил его прямо у раковины и пошёл в душ.

Чёртов коврик для ног в ванне опять скользит. На плитке — мыльная косметическая плёнка. Длинные волосы в стоке. Полки, забитые тюбиками и флаконами. Колготки, небрежно брошенные на приоткрытую дверцу стиральной машины. Живот скрутило, и к горлу подступила горькая желчь. Повернул кран, сделав напор сильнее и горячее. Плечи обдало болью, и я потянулся за жёсткой мочалкой.

***

Тогда мы не поехали в Венгрию. Отец сперва говорил, что контракт просто отложили. Потом перестал говорить о контракте совсем.

Сам я не замечал в себе никаких изменений. Просто исчезал на несколько секунд, а потом все почему-то были злыми или испуганными. Когда задумывался о чём-то, папа легко касался моего плеча, и я вздрагивал, словно от удара. В школе я вроде бы сидел за партой, но в какой-то момент вдруг слышался далёкий голос учителя: