Вода и глина
- -
- 100%
- +
— Я последние годы приходил ухаживать за машиной, — сказал он и на секунду улыбнулся. — Она её любила. А я хотел, чтобы вокруг неё хоть что-то оставалось красивым. Хоть что-то.
Он сжал кулак, прижал его к губам, сухо кашлянул и поднял взгляд на Эриву:
— И ты всё, что от неё осталось.
Пишта-бачи поднялся медленно, с усилием, собрал инструменты в старую коробку и закрыл крышку осторожно.
— Я приехал в последний раз, дочка, — сказал он. — Попрощаться. С ней. И с машиной тоже.
Он посмотрел на Ford долгим взглядом. Потом повернулся к Эриве:
— Продай её. Не нужна она тебе. Будет стоять и ржаветь. Я уже не смогу приходить — сил нет. Ты ведь учишься на права? Купи себе что нужно. Эта машина не твоя история.
Он сделал шаг к выходу, остановился и добавил, глядя прямо:
— Тяжело без неё будет. Держись.
И ушёл.
Эрива осталась у раскрытого гаража. Она ничего не сказала вслух. Только, уже когда шаги Пишта-бачи исчезли, выдохнула в тишину:
— Мне тоже. Спасибо вам.
Она шагнула внутрь. Взгляд скользнул по машине, по блестящему хрому, а затем по стене, где раньше жили кролики. Клетки висели пустыми. Она коснулась холодного металла Ford и вышла.
Когда защёлка ворот щёлкнула, Эрива вспомнила о конверте в кармане. Достала его. Подержала секунду в руках.
Она бросила взгляд на часы на башне церкви и направилась к автобусной остановке.
На остановке она стояла под навесом и потирала подушечки пальцев, ощущая на коже невидимый воск. Из-за этого Эрива сильнее сжимала рукоять трости, боясь, что ладонь соскользнёт.
Автобус пришёл вовремя.
К полудню она добралась в город. Офис адвоката находился недалеко от остановки.
Внутри стояли шкафы, заполненные пухлыми картонными папками, пахло бумагой и освежителем. Окно было приоткрыто, и с улицы доносился обычный шум — равнодушный к чужим похоронам, домам и фамилиям.
На папке была наклейка: Molnár Róza. Печатными буквами.
Адвокат пролистал несколько страниц, уточнил её данные и спокойно сказал:
— Да. Вам восемнадцать, вы действуете самостоятельно. Это упрощает часть процедур.
Эрива присела, стараясь держать спину прямо. Трость стояла рядом, прислонённая к ножке стула. Руки она положила на колени — так они меньше выдавали усталость.
— В наследство входят, — продолжил адвокат, — здание в селе. Первый уровень — торговые помещения. Выше — четыре квартиры, включая ту, где вы проживаете.
Он перевернул лист.
— Также пристройка и придомовая территория. Часть объектов сдана в аренду. Деньги от аренды пока будут аккумулироваться на специальном счёте.
Он сделал паузу, держа в руках увесистую папку.
— Есть ещё австрийский объект. Дом. Собственность Розы и Имре Мольнар. Приобретён в семьдесят девятом...
Эрива резко вдохнула. Она прикрыла глаза, ссутулилась, плечи опустились. Услышав глухой стук, она снова открыла глаза — перед ней на столе стояла пластиковая бутылка с водой.
— Простите, только с газом, — голос адвоката показался слишком громким. — Можно продолжить?
Эрива молча кивнула. Он поправил очки:
— Да. По нему — отдельный пакет бумаг: право собственности и действующий бессрочный договор аренды.
Он замялся, подбирая слова.
— Там проживают...
— Моя семья, — твёрдо произнесла Эрива.
— Понял.
— Простите, но я не совсем понимаю, — тихо спросила Эрива.
Он с выдохом откинулся назад. Стул отозвался мягким скрипом.
— По завещанию всё переходит вам, — ровно произнёс адвокат. — Но процесс займёт несколько месяцев. Также мы обязаны официально уведомить вашу мать.
Эрива подняла глаза:
— Зачем? Если есть завещание.
— По закону она — наследница первой очереди. У неё есть право потребовать свою обязательную долю. Даже при наличии завещания.
Адвокат посмотрел на Эриву поверх стекол:
— Теперь всё зависит от неё. Она может подписать отказ. А может вступить в права и потребовать часть наследства. Нам остаётся только ждать её решения.
Эрива больно сглотнула.
Адвокат выпрямил спину и отложил папку. Взял следующую, где поля были отмечены цветными наклейками. Пальцы Эривы дрогнули, и она спрятала ладони под бёдра, прижав их весом тела к стулу. Адвокат бросил на неё быстрый взгляд и снова поправил очки:
— По обязательствам. Коммунальные платежи, налоги, страхование, мелкий ремонт — Роза составила список.
Он продолжил говорить тем же голосом, будто всё это уже много раз проговаривал с другими людьми. Эрива слушала и не чувствовала радости.
Адвокат закрыл папку, но не убрал её. Наоборот — достал из нижнего отдела тонкую стопку документов с другой закладкой. На ней стоял год.
«2014»
— Это к вопросу о доверенностях и полномочиях, — сказал он. — Здесь часть старых бумаг. Они вам пригодятся, когда будете приводить в порядок архивы и договоры. Роза Мольнар работала системно.
Эрива подняла взгляд.
Адвокат помолчал — ровно секунду, словно проверяя границу, где он имеет право говорить.
— Я вёл её дела много лет, — сказал он наконец. — И да... я был рядом в самом начале. Когда она оформляла право представлять ваши интересы и фактически становилась единственным человеком, который мог действовать от вашего имени.
Эрива не шевельнулась. Только лицо стало внимательнее, собраннее.
— Вам не обязательно знать детали сейчас, — добавил он сухо, возвращая голосу профессиональную броню. — Но одну вещь вы должны понимать. Роза взяла на себя всё, чтобы вы вообще оказались здесь и могли сегодня подписывать эти бумаги.
Он посмотрел на неё прямо:
— Это было её решение. И оно ей дорого обошлось.
Во рту стало сухо, она посмотрела на нетронутую бутылку воды. Сглотнула. Щёлкнула ручка.
— Где?
Адвокат развернул документы.
— Отмечено стикерами.
Эрива молча подписала. Медленно, но всё равно криво.
Она смотрела на адвоката, понимая, что сейчас можно задавать вопросы. Но в голове была одна мысль: сколько людей и решений — всё это вокруг одного ребёнка, который лежал и не открывал глаза. Эрива хмыкнула, проверила голос, посмотрела в глаза адвокату. Но ничего не спросила.
Рутина
От адвоката она вышла не сразу в город. Сначала нужно было почувствовать твёрдую поверхность под ногами и просто начать дышать.
Дверь закрылась за спиной. На ступеньках у входа она остановилась, сжала трость, сделала шаг — и только тогда почувствовала, что внутри всё ещё гудит. Эриву пронизывала дрожь от этого места, где чужое горе складывают в папки.
Сентябрь был тёплым, почти летним. По улице шли люди с шелестящими пакетами, кто-то говорил по телефону, кто-то смеялся слишком громко. Этот смех резанул по нервам: недавно она сама так смеялась у фонтана на площади — мокрая, уставшая и счастливая. Теперь время было другим: проснулся утром — и всё стоит не там, где вчера. И никто не спрашивал, удобно ли тебе.
Она дошла до маленького парка — две лавочки, низкие деревья, пустая детская площадка, где качели скрипели от ветра, словно кто-то невидимый всё ещё качался. Ноги начали сдавать: сначала колени стали ватными, потом мышцы. Коляска сейчас была бы спасением, но коляски рядом не было. Была только лавочка.
Она села.
Сначала просто сидела, дышала. Потом поднялось то, что поднималось уже много дней, но не находило выхода: обида, усталость, злость на мир. Ей хотелось плакать — без смысла, без причины, просто чтобы тело сделало своё. Но получилось только горлом — короткий, звериный звук, как рывок воздуха.
— А-а...
И тишина. Пальцы дрожали. Трость лежала на коленях. Тяжёлая. Она вцепилась в неё обеими руками.
Телефон коротко вибрировал.
Сообщение было из банка. Никаких имён. Никаких «соболезнований». Сухие слова, как штамп:
«Уважаемый клиент! Просим вас лично предоставить данные...»
Она прочитала два раза, будто смысл мог измениться — не изменился. Внутри было даже не раздражение — усталое признание: да, конечно, ей восемнадцать. Теперь у неё всё «лично». Она убрала телефон в карман. Посидела ещё минуту, пока дрожь в коленях не стала тише. Потом поднялась — медленно, аккуратно.
Через час она уже стояла перед банком. Массивная дверь с дизайнерской металлической ручкой, на мутном стекле надпись: «HÚZNI» (Тянуть). Эрива потянула — пальцы скользнули, ноги дрогнули, дверь не поддалась. Ещё раз — бесполезно. Она скосила глаза на табличку рядом: синий квадрат с белым силуэтом коляски и кнопка вызова.
Эрива отвернулась и крепче перехватила трость. Нажимать кнопку она не стала. Сделала глубокий вдох, собираясь с силами для второго рывка, но тут дверь открылась изнутри — выходила пожилая женщина, пряча карточку в кошелёк. Эрива поздоровалась, попросила придержать створку и скользнула внутрь.
В тамбуре было прохладно. Огромный банкомат шумел, пересчитывая купюры. Перед ним стоял мужчина, нервно прикладывавший палец к телефону. Рядом — рекламный стенд с брошюрами и ещё одна тяжёлая стеклянная преграда — внутренняя дверь.
Эрива только набрала воздух, как дверь распахнулась сама. Охранник, заметив её, вежливо поздоровался и придержал проход. Аппарат на стене неохотно выплюнул талон. Она сидела в очереди, смотрела на экран с номерами, крепко сжимая сумку.
Её вызвали. Она подошла, положила документы, услышала привычные вопросы — и переспрашивала, если фраза была слишком быстрой или слишком «канцелярской». Не смущаясь. Просто просила повторить проще, чтобы не пропускать мимо себя то, что касается её жизни.
Выйдя из банка, она поймала себя на странной мысли: ещё год назад сам факт «решить вопрос» казался ей чем-то из взрослого мира, где живут другие.
Она взяла блокнот и записала, что делать. Сначала обвела «адвокат». Потом банк. Потом гимназия. Продукты. Потом потом всё остальное.
Порядок. Хотя бы в списке.
Эрива вернулась домой поздно. На кухне было пусто — холодильник зиял открытой дверцей, шнур с вилкой свисал вниз. Перевёрнутая миска заняла своё место в нижнем шкафчике — иначе выдерживать её вид на пустом столе было невозможно. Она налила воды в чайник, щёлкнула кнопкой и, дойдя до гостиной, тяжело опустилась на диван.
Телефон был разряжен, как и её тело — полностью. Она дотянулась до пачки печенья на столе, затем до кабеля, и воткнула его в гнездо. Лежала, слушала закипающий чайник и смотрела на экран; на тёмное стекло падали крошки. Процент набегал медленно, почти издевательски: один... два... Можно включать.
Телефон коротко завибрировал, всплыли сообщения:
Банк: Данные для входа...
Жока: Ты дома и не сказала? Готовься, Пони!
Vandor_04: Привет! Как прошёл день? Скучаю.
Эрик. Фотография Хавы: девочка держит кошку «Булочку». Она спрашивает, когда ты приедешь.
Эрива смотрела долго, дольше, чем нужно, и едва заметно улыбнулась.
Телефон выпал из ослабевших пальцев на диван. На кухне щёлкнул чайник. Рука Эривы бессильно соскользнула с груди, и открытая пачка печенья с шуршанием опрокинулась на пол.
Она спала.
***
Инструктор приезжал раз в неделю.
Акош не делал из её занятий «истории преодоления». Он относился к ним как к работе — спокойной, терпеливой, технической. И это ей нравилось больше любых сочувствий.
Первый раз она боялась так, что ладони стали влажными уже на подходе к машине. Второй — уже меньше. На третьем уроке страх не исчез, но стал управляемым. Они начинали от магазина — короткий участок дороги, поворот, ровный отрезок, торможение. Он говорил коротко, без лишних слов. Она отвечала тоже коротко, экономя дыхание.
Иногда он бросал взгляд на её ноги, оценивая усталость.
— На сегодня хватит, — говорил он. И заканчивал урок раньше, чем она начинала «пересиливать».
В один из дней, после урока вождения, мимо проехала машина. На секунду ей показалось, что она узнала профиль — знакомый силуэт, привычная осанка. Машина притормозила у обочины напротив магазина, окно опустилось — Аарон.
Уже не «мальчик из двора». Уставший, собранный, в полицейской форме, которая сидела на нём как чужая жизнь.
Он кивнул, посмотрел на Акоша, на машину, на трость у её ног — и чуть заметно улыбнулся.
— Привет, Пони, — сказал он ровно.
Она не улыбнулась в ответ автоматически. Улыбка пришла медленно.
— Привет, — сказала она. — Мне нужна будет помощь.
Он поднял бровь.
— С чем?
Она произнесла это так же буднично, как если бы попросила купить хлеб:
— Надо продать машину. Я не хочу, чтобы она просто стояла как памятник.
Он понял сразу. Кивнул.
— Скажешь, когда, — ответил он. — Я узнаю, кому можно предложить раритет. Чтобы цена нормальная.
Она выдохнула — будто сняла с плеч лишний груз.
Акош однажды сказал между делом — не советом, не убеждением:
— Сначала возьмёшь что-то простое. Чтобы не жалко. Чтобы учиться на своём темпе. А потом — уже мечту.
Она подняла на него глаза.
— Мечта — это конкретная машина, — сказала она тихо.
Он не спросил «какая». Только кивнул.
Где-то в этих неделях появилась ещё одна бумага — запись на медосмотр, перечень специалистов.
Она сделала пометку в блокноте, проставила дату, вложила листок в кармашек обложки и убрала его в сумку. Ещё один пункт.
Акт VI. Вода
Тирамису
Коридор был узкий и слишком светлый: пластиковые стулья стояли вдоль стен, на стенах висели одинаковые листы с ровными словами, а люди сидели отстранённо тихо. Каждый держал в руках папку и делал вид, что ничего не чувствует.
Эрива вошла последней. Трость сухо стукнула о плитку. Рядом шла Жока — без демонстративной заботы. Как раньше. Только иногда коротко оборачивалась, когда стук терялся в чужих дверях.
— Сядем тут, — сказала Жока, кивнув на два свободных места ближе к окну.
Эрива опустилась осторожно, расправила папку на коленях. Документы были собраны по порядку: ровно, без лишнего. Пальцы у неё чуть-чуть дрожали от привычного напряжения. Жока вытянула ноги и уставилась в телефон, но телефон был выключен. Она делала вид, что ей всё равно, щёлкая жвачкой.
Из двери слева вышел мужчина, назвал фамилию. Кто-то поднялся, прошёл. Дверь закрылась. Коридор снова стал тихим.
— Ты нормально? — спросила Жока, не глядя.
— Нормально, — ответила Эрива. — Это просто пять минут.
Жока усмехнулась одним уголком губ и вытянула шею. Эрива перебирала бумаги.
— Ого, сколько, — протянула Жока. — Всех прошла?
— Угу. Детские справки уже не считаются. Всех по-новому.
— О-о, у этой врачихи была, — сказала Жока, кивая на открытую справку.
Эрива всмотрелась в печать с именем врача:
— Да. Это справка, что у меня нет диссоци... В общем, что не вырубает меня на ходу. — Понятно. — Жока надула розовый пузырь, который лопнул с тихим треском.
Они ждали долго. Эрива успела три раза перечитать одну и ту же бумагу, не понимая текста. Потом повернулась и тихо спросила:
— А откуда ты её знаешь?
— Я... — Жока поджала ноги и выпрямилась. — Это от работы... Типа комиссия тоже.
Она вынула жвачку и приклеила под стул:
— Забей.
Дверь открылась снова.
— Следующая.
Эрива поднялась, поправила ремешок на сумке, взяла трость. Жока встала вместе с ней — просто так.
Внутри кабинет был маленький. Стол, компьютер, лицо врача, которое не выражало ничего лишнего. Вопросы были короткие, по делу. Эрива отвечала так же.
— Реакции? Приступы? — спросили.
— Были. Сейчас под контролем, — ответила Эрива и протянула справки.
Врач посмотрел бумаги, отметил что-то, уточнил ещё один раз — уже проще, переводя фразу на уровень понятнее. Эрива кивнула: да, так.
Штамп лёг на бумагу — допуск с ограничениями.
Когда они вышли обратно в коридор, Жока сказала, вместо объятий:
— Всё. Пошли.
Они спустились вниз медленно, на ступеньках Эрива на секунду задержалась, выдохнула, и только тогда почувствовала: напряжение отпускает.
— Ну всё — капец, — протянула Жока, толкая тяжёлую дверь наружу. — «Ходячая» за рулём.
Эрива на секунду закатила глаза и улыбнулась.
У выхода Жока остановилась, покрутила в пальцах ключи.
— Слушай, — сказала она вдруг спокойным тоном. — Мне комнату дали. От фирмы. В Пече.
Эрива подняла глаза.
— Комнату?
— Ну да. Чтобы не мотаться. Работа рядом.
Слова ложились ровно.
— То есть ты переезжаешь? — спросила Эрива. — У меня же есть место.
Жока посмотрела на неё прямо:
— Это твоё, Рива. Учёба, колёса, хозяйство...
Эрива открыла рот, чтобы сказать «мы же», но промолчала.
— Я не могу вернуться в деревню, — добавила Жока, уже тише.
Ветер усилился, растрёпывая ей волосы, и Жока прищурилась, закрываясь от порыва.
Эрива покачала головой, медленно, и опустила взгляд. Она не стала просить. Не стала удерживать.
— Ясно.
Жока хлопнула её по плечу — коротко, по-своему.
— Не устраивай трагедию. У тебя сегодня другие дела.
Эрива хотела улыбнуться, но не вышло.
Они вышли на улицу, и конец октября ударил неожиданно тёплым воздухом.
Жока подставила ей локоть, спрятав руку в карман.
— Цепляйся, ходячая, — вдруг пошутила она. — Угощу тебя вкусняшкой.
Эрива взяла её под руку, и они медленно поплелись в сторону пустой террасы кафе.
Они устроились за крайним боковым столиком, подальше от шумной колонки. Жока сделала заказ внутри кафе и вышла с пластиковым номерком в руках. Эрива смотрела в сторону сквера через дорогу, где дети резвились в куче собранных листьев. Потом она перевела взгляд на Жоку, на её растрёпанные волосы и макияж, нанесённый в спешке. Её ногти с облезшим лаком шумно цокали по экрану, и она периодически резко выдыхала через нос, беззвучно ругаясь одними губами.
Эрива смотрела на её нервные пальцы. На этот побег в Печ. Она протянула руку и коснулась запястья подруги, легко прижимая его к столу.
— Ты должна рассказать, — тихо произнесла она.
Жока вздрогнула, отложив телефон на стол. Посмотрела прямо в глаза Эриве и затрясла головой.
— Я не могу, ты знаешь, — резко ответила она. — Мы же договорились не говорить...
— Я помню, — перебила Эрива.
Жока стиснула зубы.
— Тогда не начинай.
— Там мелкие. Ты их оставишь?
Глаза у Жоки стали красными, нижняя губа задрожала.
— Я не хочу, чтобы в меня тыкали пальцем, — выдавила она уже с раздражением.
Эрива накрыла своей ладонью её сжатый кулак.
— Никто в тебя тыкать не будет. — Она наклонилась к ней ближе. — Я с тобой пойду.
— Ага... Чтобы и ты получила?
Жока закрыла глаза, плечи безвольно опустились, по щеке поплыл чёрный след от туши. Эрива протянула ей влажную салфетку.
— Пойдём вместе. И всё.
Жока взяла салфетку, смяла её в кулаке и уставилась в стол.
— Ненавижу тебя, — буркнула она.
— Не рычи на меня, дура, — сказала она чуть громче обычного. — Я тоже тебя люблю.
Официантка принесла заказ. На подносе были горячий шоколад, «угольный» тирамису с кунжутом для Жоки и фруктовый тирамису для Эривы. Жока поставила локоть на край стола и упёрлась лбом в ладонь, уставившись в чёрную субстанцию на тарелке. Эрива взяла ложку первой.
Они долго говорили на пустой террасе. Жока прятала глаза, ёрзала на стуле, иногда брала ложку и молча ела. Эрива не давила, не торопила, но уже не отступала.
После кафе Жока проводила Эриву до остановки, придерживая её, как обычно. Жока долго смотрела, как прозрачная дверь автобуса закрылась, оставляя её на пустой остановке. Эрива смотрела на подругу сквозь стекло и молчала.
Эрива ехала в деревню с допуском к вождению в кармане. И с обещанием Жоки пойти в полицию. Водитель снова любезно остановился, чуть не доезжая до остановки, и Эрива вышла напротив старой библиотеки.
Она посмотрела на тёмную террасу. Флага там больше не было. Она развернулась и пошла к подъезду. Сработал датчик — над фасадом резко вспыхнул свет. Магазин был закрыт, но из кочмы доносились звон бокалов и запах жареного теста. В квартирах сверху шла чья-то жизнь.
Теперь она смотрела на всё иначе. Прошла мимо гаража, где совсем недавно жила память. Взгляд зацепился за трещину в стене, за сломанный водосток и — у входа — за мешки дров для камина, которые привёз Пишта-бачи.
— И что мне с этим делать? — сказала она в пустоту, будто ответ мог отразиться от старых стен.
В коридоре уже не встречал запах домашней кухни — запах Розы уходил, как тепло последнего лета. Дверь стукнула непривычно громко — эхом по пустой комнате: она сняла белые шторы для стирки, но повесить обратно так и не смогла. Просить она не умела. Свет не включила — просто поднялась в свою комнату и сверила расписание: завтра экзамен и город Капошвар.
Телефон вздрогнул — анимация, ниже сообщение:
Vandor_04: Держу за тебя кулаки! Споки-ноки, моя толстушка.
Она перечитала «толстушка» дважды. И не разозлилась.
Права
Эрива проснулась на рассвете, когда солнце ещё только касалось верхушек деревьев на холме. Спустилась в магазин, сделала покупки. Молодой парень, видимо, стажёр, услужливо взял у кассы корзину с продуктами. Он ухватился за ручку обеими руками и застенчиво нёс её до самой квартиры. Эрива не стала спорить. Молча кивнула в знак благодарности и закрыла за ним дверь.
В коридоре до сих пор громоздились коробки. Она закрыла глаза, оперевшись о стену. Глубоко вздохнула и сорвала с верхней крышки жёлтую наклейку, на которой был написан номер телефона.
— У аппарата, — донёсся лёгкий мужской голос на том конце.
Габор — живой и весёлый, вечно с чисто выбритой головой. Эрива знала его с детства, он приезжал в реабилитационный центр от благотворительной организации. Помнила Балатон и как гостили с Розой у него в доме, который больше напоминал домашний зоопарк. Как она лежала в широком гамаке с маленьким ягнёнком на животе.
— Это Эрива, — заговорила она. — Я по поводу вещей. Мама говорила, вы в курсе.
— Мои соболезнования, — ответил он не сразу. — Я организую. Заберём всё, что скажешь.
Эрива на секунду нахмурилась.
— Нет. Тут всё сложено...
— Прости, — перебил Габор. — Огромное человеческое спасибо. Я сообщу, чтобы договориться.
Эрива выдохнула, не зная, что ответить:
— И вам спасибо. До свидания.
Она опустила телефон. Посмотрела на лестницу, затем на сложенные на столе шторы, затем на пустые огромные окна. Подняла корзину и пошла на кухню.
Она выставила на стол тяжёлый пакет ржаной муки и бутылку негазированной воды. Медленно, почти медитативно, смешивала муку с водой в стеклянной банке, добиваясь консистенции густой каши. Протёрла края банки чистой салфеткой, накрыла горлышко полотенцем. Затем поставила банку на полку над плитой.
Щёлкнул чайник. Эрива посмотрела на часы, затем на телефон, оставленный на столе в столовой. Она подошла к окну, рассматривая припаркованные автомобили у магазина.
Наконец-то раздался звонок. Акош сообщил, что ждёт внизу. Пора было выходить. Эрива взяла рюкзак, стараясь унять дрожь в руках, которая всегда возвращалась перед важным шагом.
Через несколько напряжённых часов это кончилось. Официальный экзамен остался позади — формальный, выматывающий, с чужим инспектором на заднем сиденье. Эрива сдала. И теперь они ехали в Капошвар — уже не как ученик и инструктор. Она всё ещё вела учебную машину, а Акош сидел рядом, иногда жестом показывал, если у неё от напряжения поднимались плечи или она слишком прижималась грудью к рулю.
Эрива вела машину долго. Ехала не до точки на карте, а до предела — до первой усталости.
Потом они поменялись местами, и дальше повёз Акош. Он вёл без резких движений, без демонстрации силы. Эрива знала его уже как ритм, который был надёжнее многих людей.
Они сидели на террасе кафе у площади. Листья уже были жёлтыми, устало срывались от порывов ветра. На столе лежал конверт с документами — бумага, которая подтверждала то, что в голове у Эривы уже случилось: она прошла этот этап.
Акош поднял стакан с колой, словно тост.
— Поздравляю, — сказал он просто.
Эрива кивнула и усмехнулась:
— Спасибо. Я думала, это будет страшнее.
— Оно всегда страшнее до того, как случится, — ответил он. — А потом начинается другое. Ответственность.
Он помолчал, а потом посмотрел на неё уже не как на ученицу.
— Я уезжаю, Рива, — сказал он. — В Будапешт. Меня туда переводят. Тут я заканчиваю.
Эрива опустила глаза на документы, потом снова подняла.
— Ты был моим последним здесь?
— Последним, — подтвердил Акош. — И самым упрямым.
— Это комплимент? — спросила Эрива.
— Это факт, — сказал он.
Они посидели ещё пару минут. Без «прощальных слов». Потом Акош посмотрел на телефон и встал.