Вода и глина
- -
- 100%
- +
Смех вырвался тепло и неожиданно.
— Ну перестань... — сказала она, задыхаясь от этого смеха. — Ро... Рохи... ха-ха... перестань!
Слово выскочило вместе с выдохом. Хава замерла на полшаге. Корона съехала набок.
— Что? — быстро спросила она. — Что ты сказала?
Улыбка Эривы ещё держалась, но лицо уже менялось. Она моргнула — и не нашла в голове ничего.
— Я? Ничего. Я сказала: «перестань». Ты чего?
Хава смотрела прямо:
— Ты сказала другое слово. Это по-венгерски?
В дверном проёме стоял Эрик.
Он не спрашивал — он слышал. Он на секунду прижал ладонью левое плечо. Правая кисть сжалась в кулак.
— Хава, — сказал он ровно. — Давай, собирайся.
Девочка ещё секунду постояла, потом кивнула, и ушла. Бумажная «корона» осталась забытой на столе. Эрик подошёл ближе.
— Ты просто устала, — сказал он. — Поехали.
Эрива опустила взгляд, пальцы сжали край стола сильнее, чем нужно.
Они собрались и вышли. Воздух на улице стоял неподвижный. Город только начал просыпаться после праздников. Хава выбежала первой и бросилась к машине, тут же принявшись рисовать рожицы на заиндевевшем стекле. Эрива оглянулась в сторону, где пару дней назад они оставляли письма. Камня не было. Листов тоже. Она едва заметно усмехнулась.
Эрива потянула ручку пассажирской двери — та поддалась тяжело, примёрзнув за ночь. Она добавила усилие, и в этот момент нога скользнула по обледенелому асфальту. Эрик оказался рядом, перехватил её за локоть, удержав равновесие, и помог открыть дверь.
Они ехали молча, только Хава бубнила под нос, сосредоточившись на игре в телефоне. Эрива держала трость на коленях, будто боялась, что опора понадобится ей даже сидя. Эрик вёл аккуратно. Пальцы его правой руки иногда поджимались на руле — привычка сохранять контроль, чтобы не думать. Левая рука неподвижно лежала на колене.
У входа в медцентр всё было непривычно удобным: электрический пандус, прозрачный лифт, широкие двери в кабинеты, запах чистоты и кофе из автомата. Здесь не жили — здесь чинили. В регистратуре их встретили короткими вопросами и бланками. Эрива пару раз переспрашивала, путаясь в сухих немецких терминах. Ей повторяли проще, и она кивала, собирая смысл по частям.
Сначала — рентген. Её провели в отдельную комнату, попросили встать максимально ровно. Холодный экран за спиной, короткая команда, пауза на вдох. Потом — кабинет специалиста, который смотрел на тело как на задачу: как оно держит ось, как устаёт. Эриву попросили встать, сесть, снова встать — медленно, без спешки. Сделали замеры. Где-то приложили ленту, где-то отметили маркером на бумаге. Всё без боли: тебя просто измеряют.
Дальше прозвучало главное — ровно, как рекомендация, но по сути как предложение новой опоры: ночной корсет. Чтобы сколиоз не развивался. Ей объяснили просто: он работает, пока ты спишь. Тело отдыхает — а форма держит.
И ещё — коротко, без запугивания: контроль. Раз в три месяца — чтобы не «верить» корсету, а проверять, как он справляется. Чтобы тело не уходило в сторону незаметно, по миллиметрам.
Эрива слушала, качала головой, но спросила лишь раз, коротко:
— Это можно потом? Мне не сейчас. Мне важно, чтобы он был у меня дома. В Венгрии.
Ей ответили так же по-деловому: да, можно. Рентген и замеры есть, изготовят и отправят. Нужно будет только уточнить адрес и график контроля. Эрива повернулась к Эрику:
— Ты сможешь забрать и выслать мне его почтой? Когда будет готов.
Тот кивнул сразу, словно рад был услышать просьбу, которую способен выполнить.
На выходе они снова прошли мимо лифта и прозрачных дверей.
У машины Эрик задержался на секунду, решаясь сказать то, что держал в себе со вчерашнего вечера.
— Я не тороплю, — произнёс он наконец. — Но подумай. Про лето. Про то, чтобы у тебя было место здесь. Не «навсегда». Просто чтобы ты могла выбирать.
Эрива смотрела на дорогу, а не на него.
— Летом, — сказала она после паузы. — Я подумаю летом.
Эрик кивнул и больше не стал возвращаться к этому.
***
Через несколько дней она снова оказалась в Венгрии. Всё было знакомо и чуть тесно: эскалаторы, лифты, пороги, привычные маршруты.
На вокзале её неожиданно встретила Жока. Эрива узнала её не сразу: та стояла неестественно прямо, засунув руки глубоко в карманы своей безразмерной куртки. Волосы впервые в жизни стянуты в тугой хвост, а на лице — нелепые солнцезащитные очки с огромными стёклами. Увидев Эриву, она не сдвинулась с места. Эрива встала напротив, подкатила сумку к себе и оперлась на ручку, как на поручень. Трость она пристроила рядом. Она удивлённо посмотрела на своё отражение в линзах, приподняла плечи и выдохнула:
— И? Привет?
Жока сделала шаг и положила руку на ручку сумки:
— Давай сюда. Помогу.
— Нет. Подожди. — Эрива широко раскрыла глаза, крепче сжав ручку. — Что с лицом?
Жока замялась.
— Это мать с тёткой, — она отвернулась, прикусив губу. — Разбираться приезжали...
— За что? — осторожно спросила Эрива.
— Я всё рассказала, Пони. Всё...
Жока закрыла рот рукой и резко отвернулась, отпустив ручку. Эрива успела схватить её за запястье, но по инерции подалась вперёд. Стоящая перед ней сумка оказалась барьером, мешающим Эриве сделать шаг. Жока развернулась, и Эрива схватилась за рукава её куртки, затем перехватила её за одно плечо, затем за другое и вцепилась в подругу, крепко сжав её в объятиях. Трость оглушительно упала, отозвавшись звонким эхом на пустом перроне.
— Ты всё правильно сделала. Слышишь? — тихо сказала Эрива, дыша ей прямо в воротник. — Не убегай.
Жока подняла руки и помогла Эриве поймать равновесие. Затем она подняла трость, взяла сумку за ручку, развернулась и пошла к выходу.
— Скоро автобус, — бросила она, не глядя на Эриву. — Погнали.
— Я на машине, — ответила ей вслед Эрива. — Она на стоянке у вокзала. Я оставила её перед отъездом.
Жока остановилась и развернулась, вытирая нос пальцем.
— Они забрали малых, — хрипло сказала она. — Оршоя говорит, я смогу их забрать. Потом. Если условия будут.
Эрива догнала её. Жока выставила локоть ей навстречу:
— Цепляйся.
Эрива подхватила её под руку и на секунду уронила голову ей на плечо.
— Поехали. Расскажешь. — Она вытянула шею, пытаясь посмотреть Жоке в лицо. — Останешься у меня? Завтра Новый год.
Жока не ответила. Просто шла, таща сумку и Эриву, и шмыгала носом.
***
После этого возвращения жизнь Эривы пошла по кругу. Медленное время детства закончилось.
Наступил 2024 год.
Неделя складывалась в клетку дневника, месяц исчезал. Снова гимназия, дорога, списки дел. Посылка пришла в конце января — корсет сразу занял место в её ритме, став предметом, без которого вскоре невозможно было представить утро.
Первым временем, которое принадлежало только ей, стало «4:14». Первый будильник. Она ещё не вставала — просто фиксировала: день начался.
Снимала жёсткий ночной корсет, потому что выдерживать его дольше не хватало сил.
Освобождалась от тесноты, переводила дыхание, сворачивалась калачиком. Ещё полчаса тишины, в которых никто не требовал ни улыбки, ни стойкости. Потом второй сигнал. Третий.
Душ. Фен. Завтрак. Еда в контейнер. Домашний чай в термос. Спуск по лестнице.
Пять минут в тишине за рулём перед дорогой. И дальше, в уже знакомом ритме — без жалости к себе: просто порядок. Иногда приходили сухие вести от Жоки: суд, угрозы родственников, решения органов опеки.
Март.
Она начала экономить, но это воспринималось не как унижение, а как навык. Зал реабилитации — рано утром, когда часы занятий дешевле, а коврики и параллельные брусья пустуют. Кондитерская — перед закрытием, когда на витрине остаётся «последнее», и это почему-то вкуснее, чем «лучшее». Она не проходила мимо полок с красными ценниками. Сэкономленные форинты превращались в посылки в Печ, которые она отвозила Жоке к очередной проверке опеки — сёстрам позволили быть вместе.
Эрива училась жить по средствам и по силам. Одно не заменяло другого.
После Австрии в ней появилась новая привычка: не оправдываться. Если нужно было сесть — она садилась. Если нужно было идти медленнее — она шла медленнее. Если кто-то смотрел слишком долго — она не прятала взгляд первой. Она перестала думать о себе как о чьей-то ошибке.
Апрель.
Подошёл срок первого контроля. Эрива не поехала в клинику — просто отправила Эрику снимки с местного рентгена и короткое сообщение: «Всё по плану». Телефон постепенно пустел. Жока отвечала реже — её новая жизнь состояла из двойных смен и истерик младших сестёр, скучавших по матери. Иногда Эрива всё же садилась в свой старый «Citroën» и ехала в Печ — не ради праздника, а по делам: привезти что-то, забрать, выпить по пути бескофеиновый кофе, посидеть рядом с подругой, не объясняясь. Эти поездки случались редко и ценились именно за это.
Май.
Аарон выпадал из жизни сменами, делами, чужими планами. Он не исчезал навсегда — просто взрослел в свою сторону, неся на себе часть их общей тяжести.
Иногда Эрива застывала возле витрины кондитерской, удерживаемая запахом корицы. Или мыслями о недосказанности, которая живёт под кожей. Она выдыхала и шла дальше. Ей не нужно было возвращаться к старым перепискам, достаточно знать: где-то есть человек, который когда-то говорил с ней так, будто видел не диагноз, а личность.
Год шёл, и вместе с ним менялось тело. Не быстро и не красиво, но ощутимо: трость перестала быть чужой, превратившись в инструмент вроде ключей или телефона. Она училась выбирать траектории: где срезать, сделать паузу, где не тратить силы на гордость.
Лето.
В июне Эмеше родила девочку. Эрива отправила подарок — плюшевого медведя, несущего в рюкзаке девочку.
Трёхколёсный электросамокат с сиденьем стал её мостом к свободе — простой, технической, без лишних слов. Шлем, ремешок, зарядка, маршрут в голове. Она выезжала к горе Зенгё, к озеру Орфё, к лесным участкам, где пахло тёплой землёй и смолой. Любила вечерний ветер, который распутывал волосы под шлемом и делал её частью дороги, а не отдельной проблемой на тротуаре.
Иногда она ехала поездом к озеру Балатон и, глядя на воду из окна, представляла круг вокруг озера. На велосипеде или самокате — те самые двести десять километров, которые люди проезжают за день как испытание. Ей нравилась сама форма этой мечты: не «вперёд до упора», а «вокруг» — замкнуть маршрут и вернуться в ту же точку. Но возвращаться уже другой.
В конце июня она закончила второй класс гимназии. Впереди были ещё два года. Эрива не делала из этого трагедии. Она просто принимала: дальше снова придётся выбирать — куда идти и что выдерживать.
Ехать ли в Австрию? Поступить и учиться там? Календарь подскажет. Она училась идти ровно — и этого оказалось достаточно, чтобы год сложился в опыт.
Caddy
Начало сентября всё ещё казалось летним, но уже лишилось прежней лёгкости. Эрива выпросила освобождение в гимназии и приехала ненадолго в Австрию. Не «в гости», а скорее — поставить точки, закрыть вопросы и выслушать до конца то самое предложение, которое Эрик произносил осторожно, даже по телефону. Пара документов. Несколько решений, от которых зависело не столько настроение, сколько будущее.
Эрик встретил её так, как встречал теперь всегда — без лишних слов и суеты. Он просто оказывался рядом в нужный момент — у вагона, у двери, у ступеней — и делал всё, чтобы ей не приходилось ускоряться. Он не спрашивал лишнего и говорил о простом: где оставить вещи, не голодна ли она, нужно ли отдохнуть до утра.
Дом остался прежним: пространства много — цвета мало. Но в этот раз Эрива заметила не холод, а попытку добавить тепла. На кухне стояла новая чашка, словно приготовленная специально для неё. На стуле лежал плед, явно не случайный. На кровати — сложенная пижама-кигуруми и смешные тапки-лапки.
Будни прошли ровно. Утром — медцентр, где всё снова стало «делом»: проверки, сроки и слова, от которых всё равно хотелось огрызнуться. Эрива держалась. Она давно научилась не превращать усталость в сцену. Она просто возвращалась в дом чуть медленнее, чем выходила, и держала трость ровно, стараясь не шуметь.
Эрик в эти дни постоянно был в движении — звонки, почта, короткие паузы у окна. Он предупредил, что уедет по работе, — обыденно, как сообщают о бытовых мелочах. Уже после его ухода позвонили в дверь: доставили еду. К ужину он не вернулся.
Ночь прошла тихо.
Она проснулась рано, будто тело помнило внутренний ритм лучше будильника. Кухня встретила её светом и пустотой. Не уютной — абсолютной. В такой обстановке любая мелочь кажется упрямо важной: оставленная не на месте чашка, складка на полотенце, глухое урчание помпы кофемашины.
Эрива налила себе стакан молока и только тогда заметила на столе предметы, выложенные аккуратно, как документы на подпись.
Ключи. Папка. Открытка.
Она подошла ближе. На столе лежал штатный автомобильный ключ — обычный, «как у всех». Рядом — второй предмет, массивный радиобрелок. Не сувенир и не украшение. Инструмент.
Эрива взяла его в руки. Шершавый, рифлёный пластик и крупные, рельефные кнопки позволяли нажать нужную на ощупь. Она провела пальцами по корпусу, крепко сжала — раскрыла ладонь. Коснулась кнопки. Эта — чтобы включать. Эта — чтобы открывать. Чтобы не приходилось просить.
Потом — открытку.
Почерк Эрика — ровный, рабочий. Слова — короткие. В них не было праздника. Эрива прочитала один раз и не почувствовала радости — лишь внутренний сдвиг. Перечитала второй раз, уже вникая не в текст, а в смысл: это не «подарок». Это его способ дать ей опору и отойти в сторону, чтобы не мешать.
Она подошла к окну.
У дома стоял чёрный Volkswagen Caddy Maxi — строгий, ничем не выдающий себя снаружи. Неброский, не «особенный». Просто машина. Казалось, она здесь была и просто ждала её.
Эрива взяла ключи. У двери она помедлила, на секунду прикрыв глаза. Сделала глубокий вдох и вышла на улицу.
Воздух был холоднее, чем полагается в начале сентября, и в этой резкости металл машины выглядел особенно чётко. Улица была пустая, лишь рыжий хвост белки мелькнул за деревом.
Эрива подходила медленно: пальцы коснулись кузова, пластика фар, холодных стёкол. Она увидела себя в отражении — лицо, плечи, но ноги искажала кривизна полированного борта. Радиобрелок лежал в ладони тяжело, как новая ответственность.
Она нажала кнопку. Щёлкнул замок.
Боковая дверь со стороны пассажира плавно отъехала, открывая салон. Отражение исчезло. Эрива замерла на секунду. Затем, опираясь на трость, наклонилась и заглянула внутрь.
Только теперь она увидела то, чего не было заметно снаружи: внутри всё было перестроено под другой способ входить, садиться, жить. Ручное управление, выполненное не кустарно: идеально подогнанные стыки, ровный пластик и металл — заводская работа. Эрива сжала брелок и нажала вторую кнопку — с рельефным контуром платформы. Снаружи раздался приглушённый гул, и где-то внизу что-то пришло в движение. Не эффектно, а размеренно. Из-под пола в открытый боковой проём выехала платформа.
Пандус.
Он разложился, как часть тела. Просто открыл путь, который в обычной жизни ей приходилось каждый раз отвоёвывать.
Эрива молчала. Даже «спасибо» сказать было некому. Она смотрела на пандус, на брелок, на свои руки. Руки были спокойны, а внутри стало тесно. Она снова нажала кнопку. Электромотор тихо зажужжал: пандус послушно сложился обратно под днище, а боковая дверь плавно задвинулась. Мир остался снаружи.
Только после этого она обошла машину и села в водительское кресло — осторожно, без резких движений. Эрива убрала брелок в карман. Затем достала ключ, вставила в замок зажигания и повернула. Двигатель отозвался ровным гулом. Она выдохнула и взялась за руль. Проверила подрулевые рычаги — сначала глазами, потом мышцами.
В салоне было тихо, как в футляре укулеле. Эрива включила передачу. Машина тронулась. Трость стукнула о внутренний пластик двери — один раз, как точка.
И она поехала.
Сад
Через два дня раздался звонок. Эрива посмотрела на экран — «+43», незнакомый номер. Палец на секунду задержался над зелёной кнопкой. Она ответила. В трубке — Лиора. Тихое приветствие, пара сухих фраз — и телефон передали Хаве. Девочка звала в гости: обсудить день рождения. Ждали сегодня, к обеду. Эрива согласилась.
К часу она была на месте. Красные ставни, зелёный камень, террасные клумбы — на всё теперь Эрива смотрела иначе. Она поднималась по лестнице медленно. Хава выскочила на крыльцо первой и, не успела Эрива сказать «привет», как девочка уже схватила её за руку.
— Ты приехала! Ты ты сама приехала? — девочка посмотрела вниз, на трость, затем вверх, прямо в лицо, без тени жалости или осторожности. — Это твоя машина?
Лиора стояла за спиной дочери, в дверном проёме. Она не двигалась навстречу, но и не отступала. Просто удерживала рамку дома своим присутствием.
— Проходи, — сказала она.
Внутри пахло деревом и жаром от духовки — настоящей домашней едой. Кошка тёрлась о ногу Лиоры, а из кухни доносился приглушённый звук сериала.
Хава тянула Эриву дальше, в сторону сада.
— Пойдём, я покажу! Пойдём!
— Хава, не бегай по мокрому, — ровно произнесла Лиора. — Там только что поливали.
В саду трава была тёмной, а рыхлая земля — густо напитанной влагой. Розы склонились низко; капли на листьях собирались и падали медленно. Эрива прислонила трость к дереву и встала, держась за спинку плетёного стула. Хава схватила её за руку.
— Крути меня! — потребовала она, и, не дожидаясь согласия, начала кружиться.
Эрива позволила себя увлечь. Она перехватила руку девочки крепче, раскручивая её вокруг своей оси. Сначала осторожно, затем — чуть быстрее, потому что Хава смеялась так искренне, что это было заразительно. Ладони девочки были горячими и лёгкими, рывки — упрямыми, детскими. Хава буквально заходилась от хохота и снова тянула, просила «ещё».
Эрива смеялась. Просто и искренне.
Хава дёрнулась сильнее, пытаясь вырваться. Эрива, задыхаясь от веселья, произнесла легко, на одном дыхании:
— Рохи-и, ну хватит...
Смех оборвался не сразу. Хава по инерции сделала ещё два шага.
— Что? — она не поняла и ещё секунду улыбалась.
А Эрива перестала чувствовать сад под ногами. Слово не вспомнилось — оно ударило изнутри, как выстрел. Эрива разжала пальцы.
— Стой... — голос стал чужим. — Стой, Хава.
Девочка замерла, обиженно вскинув подбородок:
— Ну что?
Эрива попыталась вдохнуть. Вдох оказался коротким, будто грудная клетка упёрлась в стену. Она попробовала ещё раз, но воздух не входил. В ушах возник звон — не звук, а давящее чувство, как на глубине под водой.
И сразу — обломки: смех, не один, а два — слишком похожих; пальцы, липкие от джема, одна ложка на двоих; свечи на торте, задутые вместе; волосы, сплетённые в одну косу; тёплое дыхание, шепчущее в самое ухо. Эрива видела девочку, похожую на неё до невозможности. Та смеялась, и это не было воспоминанием о себе — это был кто-то другой, но с её лицом.
— Ро... — воздуха не хватило, чтобы договорить.
Снова вспышки. Большой надувной круг. Вода, которая не плещется, а идёт стеной. Вязкая, холодная грязь под ладонями. Фигура человека, бегущего по воде.
Живот сжало судорогой. Эрива схватилась за горло и согнулась.
— Эрива? — Хава подошла ближе. — Ты чего?
Слова не выходили. Эрива пошатнулась и села прямо на мокрую землю. Пальцы дрожали, испачканные в грязи. В груди поднялась паника, чистая телесная реакция: дышать нельзя.
Тошнота подкатила мгновенно.
Она едва успела отвернуть голову — её вырвало в траву, в эту мокрую землю аккуратного сада. Хава отступила, её лицо исказилось от испуга.
— Мама! — крикнула она, бросаясь к дому. — Мам!
Дверь хлопнула.
Послышались быстрые шаги. Лиора выбежала в сад так, будто всё это время стояла у окна и ждала именно этого. В её облике не было удивления — только собранность, похожая на лёд. Она присела рядом, обхватив Эриву за плечи. Не ласково, а крепко, фиксируя её, чтобы та не сорвалась в бездну.
— Смотри на меня, — приказала она. — Дыши со мной.
Лиора положила ладонь ей на грудь, контролируя ритм. Она задышала медленно и глубоко, задавая темп.
— Ещё, — повторяла она. — Ещё раз.
Воздух начал входить крошечными порциями. Эрива глотала его, как воду. Глаза слезились от напряжения.
— Рохи... — выдавила она сквозь хрип. — Кто это имя?
Лиора замерла.
Хава стояла рядом — бледная, сжатая в маленький кулак. Мать посмотрела на неё.
— В дом, — скомандовала она.
— Нет! — выкрикнула девочка. — Я здесь!
— Тогда беги за её сумкой! — голос Лиоры надломился.
Хава вернулась мгновенно. Лиора схватила сумку и спросила:
— Где... что искать?
— Я сама, — голос Эривы свистел.
Она выудила из кармана сумки пластиковый футляр. Пальцы почти не слушались. Она вставила кончик одноразового спрея в ноздрю и до упора вдавила ярко-синий поршень. Сухой щелчок. Резкая волна обожгла переносицу. Через секунду во рту разлилась густая химическая горечь. Затылок обдало острой болью, голова бессильно упала на плечо.
Когда приступ начал отпускать, пришёл стыд. Горло саднило. Эрива попыталась отвернуться.
— Не отворачивайся, — тихо сказала Лиора.
Эрива сглотнула:
— Кто эта девочка?
Лиора на мгновение прикрыла глаза, словно подсчитывая цену ответа. А затем посмотрела прямо на Эриву.
— Не произноси его, — сказала она.
Эрива медленно опустила голову. Сон накрывал её.
— Значит, оно настоящее, — прохрипела она. — Значит, была девочка.
Лиора сжала губы. Её пальцы вцепились в ткань кофты Эривы так крепко, будто она пыталась удержать саму себя.
— Да, — ответила она.
Эрива закрыла глаза. Пальцы до боли скребли землю.
— Почему?.. — закончить фразу не хватило сил.
Лиора не ответила. Она встала и подхватила Эриву под плечи:
— Давай, к качелям.
Эрива сделала несколько вдохов и попыталась приподняться. Ноги почти не держали. Лиора рывком перехватила её вес и, крепко прижимая к себе, попятилась к садовым качелям.
Шаг, другой.
Они рухнули на мягкий матрас, и металл жалобно скрипнул.
Эрива открыла глаза, вытерла рот ладонью и увидела грязь под ногтями.
— Где он? — прошептала она.
Лиора долго смотрела на неё — как на край высокого обрыва.
— Я позвоню, — наконец произнесла она без выражения. — Он приедет.
Эрива провалилась в сон. Лекарство подействовало.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.