Смерть в летнюю полночь

Когда первая «Черепаха» наехала на мину, раздался глухой взрыв, и сто двадцать тонн брони просели на один бок — струя прожгла днище и вывела из строя трансмиссию. Танк остановился, но его башня продолжала вращаться, и электромагнитная пушка продолжала стрелять.

Экипаж не собирался сдаваться.

***

К вечеру первая линия обороны пала. Японская пехота 3-го экспедиционного корпуса, поддержанная танковыми клиньями Великороссии, прорвала траншеи в жестоком ближнем бою, где не было места для тяжёлого оружия — только ножи, пистолеты и приклады. Японские солдаты дрались с холодной методичностью, которой их обучали инструкторы партии Subarashi Kaminari — без жалости, без колебаний, без пощады. Их тактика была построена на скорости и координации: тройки бойцов двигались как единый организм, прикрывая друг друга и зачищая окопы с пугающей эффективностью.

Райли отступил на вторую линию, потеряв треть своего отряда. Из двадцати четырёх егерей Балтийского Союза в живых осталось шестнадцать. Муса получил осколочное ранение в плечо, но продолжал командовать дроном-разведчиком, привязав пульт к здоровой руке. Ковач вёл огонь из укрытия, прикрывая отступление, но его позиция была обойдена японской штурмовой группой, и он вынужден был отойти, потеряв ещё двух человек.

Полковник Харрис был мёртв — прямое попадание снаряда в командный пункт, который не должен был быть обнаружен. Но китайская разведка нашла его, и теперь командование принял на себя подполковник Бэннинг, молодой офицер с идеальной выправкой и мертвенными глазами.

— Флот Новой Турецкой Империи открывает огонь через сорок минут, — сообщил Бэннинг. — Баллистические ракеты с пролива накроют позиции ВЕС к северу от Дамаска.

— Там наши люди тоже, — заметил Райли. — Егеря на второй линии ещё не отошли.

— Они знают, на что идут, — отрезал Бэннинг. — Это война, капитан. Не благотворительность.

Райли промолчал. Он слышал такие слова слишком часто.

Ночью начался артиллерийский обстрел с моря. Баллистические ракеты, запущенные с турецких кораблей в Ормузском проливе, пересекли сотни километров и обрушились на позиции евразийских войск огненным дождём. Небо раскололось, и на несколько секунд стало светло, как днём.

Но 10-я танковая дивизия Великороссии была готова. Зенитные комплексы С-500 «Прометей», развернутые в окрестностях Алеппо, перехватили более семидесяти процентов ракет. Оставшиеся тридцать процентов нанесли урон, но не критический — танки были рассредоточены, а личный состав укрылся в фортификациях.

Ответный удар не заставил себя ждать. Корейские РСЗО накрыли позиции турецкого флота в проливе, используя новые противокорабельные ракеты с проникающей боеголовкой. Один эсминец получил попадание в машинное отделение и потерял ход. Фрегат получил три попадания и затонул через двадцать минут.

Война на Ближнем Востоке вступила в свою самую кровавую фазу.

***

Второй день наступления начался с танкового боя, который военные историки впоследствии сравнят с Эль-Аламейном.

7-я бронетанковая дивизия США, усиленная 65-й бронетанковой дивизией Британской Империи, пошла в контратаку. Двести восемьдесят танков — американские М1А3 «Абрамс-Эволюция» и британские «Челленджер-4» — двинулись навстречу евразийским войскам через пустынное плато к востоку от Дамаска. На флангах развёртывались егеря Балтийского Союза — закалённые в боях профессионалы, оснащённые переносными противотанковыми комплексами и тактическими дронами-корректировщиками. Их задача была проста: не пропустить японскую пехоту и китайскую мотопехоту в промежутки между танковыми колоннами ВЕС.

Их встретили триста двадцать танков ВЕС (Великого Евразийского Союза) — «Арматы», «Манту» и «Чёрные Черепахи», поддержанные мотопехотой на бронемашинах «Кукри» китайского производства и японскими лёгкими ударными квадроциклами.

Бой начался на дистанции в четыре километра — предельная дальность для большинства танковых орудий. Но «Чёрные Черепахи» с их электромагнитными пушками могли стрелять на шесть, и они первыми открыли огонь.

Первый залп накрыл британские «Челленджеры», шедшие на правом фланге. Три машины загорелись, но остальные продолжили движение, маневрируя и отвечая огнём. Британские танки были оснащены новой системой «Аякс-2» — псионическим прицелом, который использовал миниатюрный ишидайт-усилитель для предсказания траектории вражеских снарядов.

Это было первое применение ишидайт-технологии в открытом бою.

Ишидайт — кристаллический элемент, обнаруженный в Арктике после загадочного падения метеорита в 2029 году, — обладал уникальными свойствами. В чистом виде он был инертен, но при определённой обработке и имплантации в живую ткань — в данном случае, в искусственный глаз, подключённый к зрительному нерву — он позволял оператору влиять на окружающую реальность посредством психокинеза. Слабого, ограниченного, но достаточного для того, чтобы отклонить снаряд на несколько градусов, нарушить работу электроники или вызвать панику в рядах противника.

Искусственные псионики — солдаты с ишидайт-протезами глаз — были тайным оружием Британской Империи и США. Их было немного — не более двухсот на весь блок НАТО, — но каждый из них стоил батальона.

Наводчик «Челленджера-4» с позывным «Циклоп» — именно так называли псиоников в войсках — сосредоточился. Его левый глаз был настоящим, карим, а правый — искусственным, с радужкой цвета расплавленного серебра, в глубине которой мерцали кристаллы ишидайта.

Он «видел» не траектории, а намерения. За секунду до выстрела российского наводчика, «Циклоп» послал ментальный импульс, вызывая у того резкий спазм мышц. Рука дернулась, ствол ушел в сторону. Российский снаряд взрыхлил песок в сотне метров от цели.

«Циклоп» выстрелил. Его снаряд был обычным, но траектория — идеальной. Он попал точно в стык между корпусом и башней «Арматы», туда, где броня была тоньше всего. Российский танк вспыхнул.

Но «Циклоп» платил за свой дар. После каждого применения псионики его нос начинал кровоточить, а в висках стучало, будто кто-то бил молотом изнутри. Ишидайт усиливал способности мозга, но мозг не был рассчитан на такие нагрузки. Средний срок службы искусственного псионика в боевых условиях — восемь месяцев. После этого — инсульт, опухоль или безумие.

Британская Империя знала об этом. Император Вард знал об этом. Но ему было всё равно.

***

На левом фланге разворачивалась другая драма. Японский экспедиционный корпус, спешившись и оставив танки Тип-16 в резерве, попытался прорваться к позициям 65-й бронетанковой дивизии Британской Империи через промежуток между двумя песчаными грядами. Японские солдаты двигались быстро и слаженно, используя дымовые завесы и оглушающие гранаты, но на их пути встали егеря Балтийского Союза.

Это была встреча двух профессиональных пехотных сил — и она была жестокой.

Егеря Балтийского Союза не были обычной пехотой. Это были элитные формирования, созданные после вступления прибалтийских государств в НАТО и последовавшей за этим реорганизации их вооружённых сил по стандартам альянса. Но в отличие от стандартных натовских подразделений, егеря сохранили национальную специфику: они обучались действовать в лесу, в болотах, в условиях ограниченной видимости — и эта подготовка неожиданно пригодилась в пустыне, где пыльные бури и дым от пожаров создавали условия, похожие на туман балтийских лесов.

Капитан Райли расположил своих егерей на обратном скате песчаной гряды, замаскировав позиции сетями от наблюдения дронов. Когда японская штурмовая группа двинулась через проход, он дал им приблизиться на двести метров, а затем открыл огонь из всех стволов.

Первые секунды японцы не поняли, откуда стреляют. Пули вылетали из-за гребня дюны, невидимые и неслышимые из-за грохота боя на основном направлении. Семь человек упали за первые десять секунд. Остальные рассыпались, ища укрытие, но в открытом песке укрытий не было.

Японский командир — высокий офицер с обветренным лицом и глазами, полными холодной ярости, — быстро оценил ситуацию. Он приказал части сил закрепиться и подавить огневые точки егерей, а другой части — обойти гряду с фланга. Но Райли предвидел это: он выставил на флангах по отделению с противотанковыми гранатомётами, и когда японские солдаты попытались обойти гряду, они попали в перекрёстный огонь.

Японцы отступили, оставив на песке четырнадцать тел. Но они не сломались — они перегруппировались и через час атаковали снова, на этот раз при поддержке двух танков Тип-16, которые выкатились из-за дымовой завесы, как хищники из засады.

Райли пришлось отступить. Егеря отходили в порядке, минируя проходы между дюнами, и к исходу дня закрепились на третьей линии обороны, рядом с позициями британской бронетехники.

Из двадцати четырёх егерей в живых осталось девять. Муса потерял сознание от потери крови, и его эвакуировали на бронетранспортёре. Ковач вёл остатки взвода, его лицо было серым от усталости, но он не сдавался.

***

Танковое сражение бушевало шесть часов. Пустыня превратилась в ад — горящие танки, столбы дыма, искорёженный металл и тела, засыпанные песком. Термическая аномалия от пожаров была настолько сильной, что метеоспутники зафиксировали повышение температуры в районе Дамаска на три градуса.

К исходу дня обе стороны понесли тяжёлые потери. 7-я бронетанковая дивизия США потеряла сорок процентов техники, 65-я британская — пятьдесят два процента. Егеря Балтийского Союза потеряли шестьдесят процентов личного состава — они приняли на себя главный удар японской и китайской пехоты и заплатили за это кровью. 10-я танковая дивизия Великороссии потеряла тридцать восемь процентов, японский экспедиционный корпус — двадцать девять, китайская «Чёрная Черепаха» — двадцать две машины из сорока.

Но ВЕС продолжал наступать. Численное превосходство и логистика работали на них — линия снабжения из Алеппо была короче и надёжнее, чем американская, тянувшаяся от баз в Саудовской Аравии через территорию, контролируемую враждебными кочевниками. Балтийские егеря, несмотря на стойкость, не могли компенсировать численный перевес евразийских войск — их было слишком мало, чтобы закрыть все бреши в линии обороны.

К исходу третьего дня ВЕС прорвал вторую линию обороны и вышел к пригородам Дамаска.

Именно там, в дыму и руинах, танкист по имени Андрей Волков потерял свой танк.

***

Часть II. Голубая роза

Андрей Волков не был героем. Он был механиком-водителем Т-14 «Армата» с позывным «Сохатый» — из-за длинного носа и привычки нюхать воздух перед боем, словно чуя опасность. Ему было двадцать семь лет, он родился в Нижнем Новгороде, успел закончить танковое училище в Казани и пройти две кампании — в Средней Азии и на Кавказе.

Третья кампания оказалась последней.

Его «Армату» подбили на окраине Дамаска, в лабиринте полуразрушенных зданий, где улицы были слишком узки для маневра. Противотанковая ракета, выпущенная британским «Циклопом» с дистанции в восемьсот метров, попала в моторное отделение. Двигатель загорелся, и командир дал приказ покинуть машину.

Командир не успел. Боекомплект детонировал, и башню сорвало с погона. Наводчик выбрался через аварийный люк, но получил осколок в шею и истёк кровью за три минуты.

Андрей выбрался последним. Ожог на левом предплечье, контузия, полная дезориентация. Он отполз в подворотню и потерял сознание.

Когда он очнулся, бой ушёл дальше. Город замер в странной тишине, прерываемой лишь далёкими взрывами и карканьем воронья.

Андрей не знал, сколько прошло времени. День? Два? Он не ел с утра, а во фляге оставалось не больше глотка тёплой, противной на вкус воды. Рация была мертва — осколок пробил корпус. Оружия не было — он выронил пистолет, когда выбирался из горящего танка.

Он побрёл на юг, в сторону, противоположную звукам боя. Инстинкт самосохранения подсказывал: уходи от войны, и останешься жив.

Пустыня встретила его безразлично. Жара, песок, ветер. Руины домов за спиной постепенно исчезали, сменяясь бескрайней равниной, покрытой щебнем и редкими кустами колючки. Небо было белёсым от жара и дыма, и солнце казалось раскалённым добела глазом, смотрящим на землю без жалости.

Андрей шёл час. Потом два. Вода закончилась. Голод мучил его — не острый, а тупой, ноющий, как зубная боль. Он спотыкался, падал, поднимался. Ожог на руке воспалился и пульсировал.

На третий час он увидел то, чего не ожидал увидеть.

Зелень.

Впереди, там, где по всем картам должна была быть мёртвая пустыня, темнело пятно растительности. Пальмы, кустарники, что-то похожее на траву. Это было невозможно — за двести километров не было ни одного источника воды.

Но это было.

И рядом с оазисом стоял мальчик.

***

Мальчику было лет десять-одиннадцать. Тёмная кожа, чёрные волосы, большие карие глаза, которые смотрели на мир с подозрением, не свойственным детям. Он был одет в длинную, выцветшую рубаху и сандалии, сделанные из старой автомобильной шины. В руках он держал палку — не для игры, а для защиты.

Он не испугался, когда увидел Андрея. Он насторожился.

— Ты кто? — спросил мальчик по-арабски.

Андрей понял — он знал арабский, хотя и плохо, на уровне выживания.

— Русский, — прохрипел он. — Танкист. Мой танк подбили.

— Ты ранен?

— Рука. И голодный. Очень.

Мальчик оглядел его с ног до головы — оценивающе, как оценивают скот на базаре.

— Ты последний? — спросил он.

— Что?

— Последний воин. Из тех, кто выжил.

Андрей не понял вопроса, но кивнул. Он действительно был последним из своего экипажа. Последним из своей роты, насколько он знал.

— Меня зовут Тарик, — сказал мальчик. — Идём. Я отведу тебя в деревню. У нас есть вода.

***

Они шли полчаса. Оазис оказался больше, чем казался издали — акватория размером с футбольное поле, окружённая пальмами и тамариском. Вода была странного, зеленоватого оттенка, но чистой и прохладной.

На берегу располагалась деревня — двадцать-тридцать глинобитных домов, огороженных колючкой и рвом. Жители — кочевники, осевшие вокруг воды, — с опаской смотрели на чужака, но не пытались прогнать.

— Папа! — крикнул Тарик, подбегая к крепкому мужчине с обветренным лицом и руками, похожими на клешни. — Я нашёл человека! Он русский, его танк подбили!

Отец Тарика — его звали Фахад — нахмурился и схватил сына за ухо.

— Ты опять ушёл без спроса?! — рявкнул он. — Сколько раз я говорил тебе не ходить к руинам! Там мины! Там солдаты! Ты хочешь умереть?!

— Ау! Папа, отпусти! Я привёл человека!

— Мне плевать на твоего человека! Я тебя выпорю!

— Фахад.

Голос был тихий, но Фахад мгновенно замолчал и выпустил ухо сына.

Из тени ближайшего дома вышел старик. Очень старый — лицо, изрезанное морщинами, как высохшая земля, белые глаза, смотрящие в никуда. Он был слеп, но шёл уверенно, как будто видел что-то, недоступное зрячим.

— Мальчик привёл человека, — повторил старик. — Одного человека. Чужака. Послушай, Фахад: сколько чужаков привёл твой сын?

— Одного, шейх Ибрахим.

— Один чужак. Последний воин, — старик кивнул, словно подтверждая собственную мысль. — Подведи его ко мне.

Фахад подтолкнул Андрея вперёд. Танкист стоял, грязный, обгоревший, голодный, и чувствовал себя неуютно под слепым взглядом старика.

— Как тебя зовут, воин? — спросил шейх Ибрахим.

— Андрей. Андрей Волков.

— Ты православный, Андрей?

— Не знаю. Был крещён, но в церковь не ходил.

— Это хорошо, — старик слегка улыбнулся. — Те, кто слишком уверен в своей вере, редко слышат голос Бога. Садись. Тарик, принеси ему воды и хлеба.

Тарик метнулся исполнять.

Андрей сел на корточки рядом со стариком. Тот протянул руку и коснулся его лица — ощупал лоб, щёки, подбородок, как будто читал его, как книгу.

— Ты убивал людей, — сказал шейх Ибрахим. Не спросил — констатировал.

— Да.

— И сколько?

— Не считал.

— Честный ответ. Не те, кто считает — убийцы, а те, кто не считает — солдаты. Ты солдат, Андрей.

— Был солдат. Теперь я никто.

Старик покачал головой.

— Ты не никто. Ты — последний. И именно поэтому ты здесь.

Тарик вернулся с кувшином воды и лепёшкой. Андрей пил жадно, захлёбываясь, и вода лилась по подбородку, смывая песок и кровь.

— Шейх Ибрахим, — сказал он, вытирая рот. — Я не понимаю. Что значит «последний»?

Старик помолчал, собираясь с мыслями.

— Этот оазис, — начал он, — появился два года назад. Его не было раньше. Я помню эту пустыню с детства — я родился здесь, в тридцати километрах к северу, в деревне, которую давно засыпало песком. Я был мальчиком, как Тарик, и я помню, что здесь не было воды. Ни капли. Мёртвая земля.

— Но оазис есть. Я вижу.

— Да. Он появился после того, как небо горело. После того, как великие державы сбросили свои бомбы на Иран и Израиль, и облако смерти прошло над нашими головами. Две недели мы сидели в подвалах, не выходя наружу, пили из последнего колодца и ждали, когда умрём. Но мы не умерли. А когда вышли — увидели воду.

Андрей молчал. Он помнил 2026 год — ядерную войну между Ираном и Израилем, уничтожившую оба государства. Радиоактивное облако накрыло весь Ближний Восток, и сотни тысяч людей погибли не от взрывов, а от радиации и голода.

— Мы думали, что это чудо, — продолжал шейх Ибрахим. — Или проклятие. Но вода была чистой, и земля вокруг неё — плодородной. И мы остались.

— А голубые розы? — спросил Андрей. Он заметил их, когда входил в деревню — кусты с цветами невозможного, небесно-голубого цвета, растущие рядом с домом старика.

Лицо шейха Ибрахима изменилось. Что-то похожее на благоговение появилось на нём — или страх.

— Голубые розы — это знак, — сказал он тихо. — Я слеп, Андрей. Я потерял зрение сорок лет назад, от песчаной бури. Но я вижу их. Только их. Я не вижу солнца, не вижу лиц своих детей, не вижу неба — но я вижу голубые розы. Каждый лепесток, каждую прожилку. Как будто Господь оставил мне один образ, чтобы я не забыл, что такое красота.

Он помолчал.

— У нас есть легенда. Старая, как этот оазис. Она гласит: божественная сила дала нам шанс на искупление. Мы были народом войны — кочевники, рейдеры, мы убивали друг друга за воду и пищу. Но оазис изменил нас. Господь сказал: я даю вам воду и розы, но вы должны дарить по розе каждому встреченному последнему воину и воды, сколько он пожелает — в пределах разумного. Взамен он должен отказаться от участия в любых военных действиях до конца своей жизни. И тогда весь мир ждёт очищение и спасение.

— И кто-нибудь соглашался? — спросил Андрей.

— Пятеро. За два года — пятеро воинов, пришедших из пустыни. Все приняли розу и остались.

— А если не принять?

— Тогда они уходят. И мы не держим. Но воды мы дадим любому — это закон оазиса.

Андрей посмотрел на Тарика. Мальчик сидел рядом, поджав ноги, и слушал с выражением вежливого скептицизма на лице.

— Ты не веришь в легенду, — сказал Андрей. Не спросил — констатировал.

Тарик пожал плечами.

— Это красивая сказка, — сказал он. — Но я не верю в сказки.

— А во что ты веришь?

— В факты. А факты такие: за всю историю человечества войны не шли всего один день. Знаете, какой?

— Какой?

— Первого января 1914 года. Во время Первой Мировой войны. Британские и немецкие солдаты вышли из окопов, не стали стрелять друг в друга, обменялись фотографиями своих жён и детей. Рождественское перемирие, это называют. Они побратались, понимаете? На один день.

Мальчик говорил быстро, увлечённо, словно приводил аргументы в споре, который вёл сам с собой.

— Но на следующий день им приказали снова стрелять. И когда они не стреляли — когда специально мазали или стреляли в воздух — их наказывали. Расстреливали. Или сажали. Или избивали. Доброта была наказуема. И поэтому, — Тарик посмотрел Андрею в глаза, — человечество никогда не будет в мире. Даже если заклятые враги вдруг помирятся — у этих двух стран появятся новые цели, новые враги и новые конфликты. Так было всегда. Так будет всегда.

Тишина. Ветер шелестит пальмовыми листьями. Где-то кричит птица.

— Ты очень умён для своих лет, — сказал Андрей.

— Я не умён, — ответил Тарик. — Я просто вижу, что вижу.

Шейх Ибрахим покачал головой.

— Мальчик читает слишком много книг, — сказал он с улыбкой. — И слишком мало молится.

— Может быть, и то, и другое бесполезно, — парировал Тарик.

Старик не обиделся. Он повернул слепые глаза к Андрею.

— Ты слышал легенду, воин. Ты слышал мнение моего юного скептика. Теперь решение за тобой. Ты можешь остаться — мы дадим тебе кров, пищу, воду. Нам нужны лишние руки, особенно с опытом защиты поселений. Кочевники нападают на оазис — за воду идут войны, более жестокие, чем ваши танковые бои. Но если ты останешься — ты примешь розу. Прикрепишь бутон к одежде, на сердце. Это знак — отмеченный высшими силами. Тебя нельзя трогать. Ни нашим, ни чужим.

— А если я не приму?

— Мы всё равно дадим тебе воды и еды. И ты уйдёшь. Назад на войну. Навстречу смерти, скорее всего.

Андрей долго молчал. Его взгляд скользил по оазису, воде, голубым розам, слепому старику и мальчику, который знал историю лучше иного профессора. Мысли вернулись к танку. К командиру, сгоревшему заживо. К наводчику, истёкшему кровью. К войне, которая не кончится, даже если он умрёт. И ещё он подумал, что Тарик, вероятно, прав.

Что войны не прекратятся. Что легенда — просто легенда.

Но он также подумал о том, что легенда — это не обязательно правда. Это иногда — просто повод сделать правильный выбор.

— Я приму розу, — сказал Андрей Волков.

Шейх Ибрахим протянул ему цветок — голубую розу, которую он, слепой, сорвал с куста, не глядя, как будто знал точно, где она растёт. Лепестки были прохладными и слегка мерцали в свете заката.

Андрей приколол бутон к куртке, над сердцем.

Год спустя он стал одним из них.

***

Часть III. Холодная пустыня

Гренландия. 72°14' северной широты, 23°45' западной долготы

Тюрьма «Холодная пустыня» не фигурировала ни на одной карте. Она не имела официального названия, номера, юрисдикции. Она просто существовала — вырубленная в толще ледника, на глубине двухсот метров ниже уровня моря, там, где температура никогда не поднималась выше минус двадцати, а свет солнца не проникал никогда.

Снаружи — арктическая пустошь. Ледяной ветер, температура минус сорок, белёсое небо, которое кажется мёртвым, как лицо утопленника. Ни деревьев, ни животных, ни жизни. Только лёд и снег.

Внутри — ад.

Тюрьма состояла из семи блоков, расположенных веером вокруг центральной шахты, которая служила единственным путём на поверхность. Каждый блок — это длинный коридор с камерами по обеим сторонам, вырубленными во льду и облицованными армированным бетоном. Температура в камерах — минус пять. Узников кормили один раз в день: баланда из концентратов, кусок чёрного хлеба, кружка тёплой воды. Раз в неделю — сменить одежду. Раз в месяц — помыться.

Охрана — сотрудники частной военной компании «Блэкфрост», подчиняющейся непосредственно объединённому командованию США и Британской Империи. Не военные, не полиция — полуофициальные палачи, не связанные правилами ведения войны или конвенциями о правах человека. Их инструктировали: узники — не люди. Узники — ресурсы.

Потому что «Холодная пустыня» была не просто тюрьмой. Она была рудником.

Ишидайт — таинственный элемент, обнаруженный в Арктике после падения метеорита в 2029 году, — залегал здесь, под толщей льда, кристаллическими жилами, пронизывающими ледник, как вены — тело. Добыча ишидайта требовала ручного труда — автоматика выходила из строя из-за аномального электромагнитного поля, которое генерировали кристаллы. Люди работали кирками, ломами и руками, вырубая голубоватые кристаллы из ледяной породы.

Узники «Холодной пустыни» были шахтёрами. Они добывали ишидайт, который затем отправлялся на перерабатывающие заводы в Гренландии и на Ближнем Востоке, где из него изготавливали протезы глаз для искусственных псиоников.

Тех самых псиоников, которые подавляли сопротивление, навязывали волю императора Варда и превращали людей в марионеток.

Круг замыкался: узники добывали материал для своих же тюремщиков.

***

Блок 4, камера 17.

Джеремия Солд сидел на бетонной скамье, обхватив колени руками, и смотрел в стену. На стене были царапины — его работа. Двести тринадцать чёрточек. Двести тринадцать дней в «Холодной пустыне».

Ему было тридцать восемь лет, но выглядел он на все пятьдесят. Коротко стриженные седые волосы, лицо, изрезанное морщинами и шрамами, глаза цвета выцветшего неба — серые, пустые, но не мёртвые. В них ещё тлело что-то, похожее на угольки в потухшем костре.

Джеремия Солд был бывшим бойцом SEAL — морских котиков США. Двенадцать лет службы, шесть командировок, три ранения, два «Серебряных креста». Он был лучшим из лучших — до тех пор, пока не открыл рот.