Грач. Назад в 90е Том 3

— Втрое.

— Тише едешь — дальше будешь, — пробормотал Бугай и снова загнул первый палец. — А втрое — это как ехать быстро.

— Быстро, Толян. Зато приедешь.

Бугай посидел, потом встал во весь рост, под лампочку, так что мотыльки шарахнулись.

— Втрое, — сказал он и опустил руку с карандашом. — Ладно.

И перестал ныть. Совсем. Он забрал коробку и ушёл, и я слышал, как он в темноте гаражного ряда бормочет цифры.

В пятницу, двадцать шестого, без десяти шесть утра ГАЗ-53 стоял у ворот колбасного цеха Сормовского мясокомбината.

Из открытых дверей цеха шёл холодный пар и запах. Такой запах, что Митяй в кабине сглотнул. Чеснок, копчение, горячий жир, чёрный перец. Запах, которого в июне девяносто второго большая часть Сормова не нюхала с Нового года. У рампы стояли фургоны с надписями «Хлеб» и «Продукты», из них торчали шофёры. Грузили ящики с колбасой.

Мастер Зотов стоял у весов на рампе. В белом халате, в белом колпаке, высокий, с узким лицом. Руки у него были синие. Не от холода: от холодильника, от ледяных туш, от двадцати лет в минус пяти. Синие, толстые, с белыми костяшками. Он отгружал фургонам по бумажкам и не смотрел ни на кого.

Я поднялся на рампу.

— Товарищ мастер.

Зотов на меня не посмотрел.

— Мне свежую партию. Докторской. Ящик. Наличными.

— Свежее только своим магазинам, — сказал Зотов и наконец посмотрел на меня, как на муху. — По разнарядке. За чужую отгрузку меня снимут. Меня снимут, а тебя не снимут. Иди, парень.

— Зотов, не мучай пацана! — крикнул кто-то из фургона «Хлеб», высунув голову из кабины. — Дай ему сосиску!

— Сосиска по разнарядке! — огрызнулся Зотов и постучал синим пальцем по накладной, где каждая палка была записана.

Я в первой жизни покупал мясокомбинаты целиком. Я знал, что лежит у такого цеха на задворках.

— А обрезь? — спросил я, не сходя с рампы, и положил руку на край весов.

Зотов перестал писать.

— Какая обрезь?

— Концы батонов. Докторская, отдельная. Горбушки с двух сторон, куда петля и зажим. Вы их на фарш кидаете. Фарш по разнарядке идёт?

Зотов посмотрел на меня внимательнее.

— Фарш идёт по цене фарша, — сказал он медленно и повернулся ко мне всем корпусом. — Кому угодно. Это отходы.

— Значит, мне обрезь. По цене фарша. Два ящика. Наличными.

— Ты, парень, откуда такой?

— Из Сормова, с Коминтерна. Мать в заводской столовой тесто ставит.

— Из столовой, — Зотов хмыкнул. Он кивнул в сторону, на ящики у стены, накрытые марлей. — Вон там.

Там лежали концы батонов, розовые, с кругами жира, с кожурой на торце, с верёвочками. Та же колбаса, что в фургонах магазинов, из того же котла. Только короче.

Он отпустил мне два ящика. Я отсчитал деньги ему в руку. Зотов сунул их в карман халата.

Потом он сделал то, чего я не ожидал. Он взял с подоконника цеха пачку картонных бирок на верёвочках, штемпельную подушку и печать. Он прижал печать к подушке и шлёпнул по бирке. Вышел фиолетовый штамп: «Сормовский мясокомбинат. Колбасный цех. Сорт. Дата выработки. Смена 1». Зотов дописал дату химическим карандашом, послюнив его, привязал бирку к ручке первого ящика, шлёпнул вторую и привязал ко второму.

— Каждый ящик с моей биркой, — сказал он и постучал синим пальцем по привязанной картонке. — Без бирки не отпускаю. Так и знай, парень. Чтоб потом не говорили, что Зотов краденое продаёт.

— Каждое утро в шесть, — сказал я и кивнул на бирки обоих ящиков.

— В шесть, — сказал Зотов и отвернулся к накладной. — Опоздаешь, отдам на фарш.

Я держал ящик с биркой. Картонка на верёвочке шуршала на утреннем ветру. На ней был штамп, который поставил не я. Дата, которую написал не я. Бумажное лицо колбасы.

У меня была честная колбаса дешевле Кузиной гнили.

В девять утра у больничных ворот всё было как вчера.

Рябой в кепке сидел в своём сером ларьке. На картонке красовался ценник, и к окошку тянулась очередь человек в десять. У Тюленя в окошке стояли кефир, сушки, а теперь ещё и обрезь: на полке, на чистой бумаге, лежали розовые концы батонов срезом к покупателю. На ящике висела бирка. Я поставил цену дешевле, чем у рябого. Обрезь по цене фарша это позволяла.

Очередь стояла у Кузи. У Кузи батон был целый, длинный, красивый. У меня были концы. Концы — это когда тебе отдают то, что осталось.

— Почему не берут? — зашептал Тюлень и вытер ладонь о фартук. — Дешевле же!

— Потому что концы, Тюлень. Человек в больницу несёт красивое.

— А мы чего?

— А мы сейчас купим красивое.

Я подошёл к Кузиному окошку и встал в очередь. Рябой увидел меня и заухмылялся.

— Чего тебе, торгаш? Нормальной колбаски захотел?

— Батон, — сказал я и показал на целый. — Целый.

— Гена сказал — всем можно, — сказал рябой и придвинул батон к окошку. — Мы не жадные.

Я заплатил его цену и взял батон в серой бумаге. Потом отошёл к Тюленеву окошку, положил батон на полку, на чистую бумагу, достал из кармана армейский нож и раскрыл его. Лезвие щёлкнуло. Очередь у Кузи обернулась на щелчок.

— Ты чего это, парень? — спросил кто-то, вытягивая шею из-за плеча соседа. — Свою режь, а чужую чего?

— За цену заплатил, имею право знать, за что, — сказал я и повернул батон на полке другим концом.

Я распустил батон вдоль, одним длинным движением, от края до края, как хирург распускает брюхо. Лезвие шло туго. Потом половинки разошлись.

Внутри было серо-зелёное, в середине почти жидкое, с тёмными жилами, с белыми хрящами, с пузырями. По краю шла розовая корка: краска. Запах поднялся над полкой сразу, сладковатый, тухлый, тяжёлый. Он дошёл до третьего человека в очереди.

— Господи, — прошептала женщина с сеткой, та самая, вчерашняя, с усталым лицом, и прижала сетку к груди. — А я ж на полкило хотела…

— Краска! — ахнул кто-то и схватил соседа за рукав, потянув к полке. — Гляди, краска по краю!

— Тьфу ты, мерзость! — сплюнул мужик в конце очереди и отступил на полшага назад.

Очередь отошла от Кузиного окошка. Сначала на шаг, потом на два. Тюлень в окошке заулыбался во весь рот. Всё шло ко мне.

Рябой выскочил из ларька, и кепка слетела. Под кепкой он оказался белобрысым и лысеющим на макушке, хотя ему было лет двадцать. Он заорал на всю остановку:

— Ворованная! У него колбаса ворованная с комбината! Люди! Вы гляньте! Откуда у пацана с ларька бирки?! Откуда у простого человека концы батонов?! Это ж с цеха прут! Возьмёте, вас и повяжут! Вот он где, у больницы, милиция каждый день ходит!

Очередь замерла посередине, между двумя окошками, как стоят на перекрёстке, когда все светофоры мигают жёлтым.

— Ворованная? — женщина с сеткой сунула купленную у Кузи колбасу поглубже, под кефир, и оглянулась на трамвайную платформу. — А сержант-то вон ходит, с рацией…

— За мешок краденой муки Витьке с пятого цеха условно дали, — сказал мужик в конце очереди соседу вполголоса, прикрыв рот ладонью. — Год по судам таскали.

— Тогда ну её, — сосед отодвинулся от моего окошка на шаг и пересадил сетку с одной руки на другую.

Рябой поднял кепку, надел её козырьком назад и заулыбался.

Ближе всех ко мне стояли двое. Пожилой мужик в кепке и пиджаке поверх рубашки держал сетку с двумя бутылками кефира и газетой. Рядом с ним стояла молодая женщина с ребёнком на руках. Ребёнок, лет двух, сосал палец и смотрел на мой нож.

— Отец, — сказал я мужику и закрыл лезвие ножа. — Вы к кому?

— К жене, — сказал мужик и переставил сетку с кефиром в другую руку. — Третья палата. Желчный.

— Поехали со мной на комбинат. Двадцать минут туда. Посмотрите, у кого я беру, своими глазами. Вернёмся, купите или нет, как решите.

Моим словам очередь уже не верила, словам рябого тоже. Ей нужны были свои глаза.

Мужик посмотрел на меня, потом на грузовик. Митяй подогнал ГАЗ-53 к остановке и курил в окно при работающем моторе.

— А не завезёшь куда? — спросил мужик прямо и поглядел на номер грузовика. — Я тебя знать не знаю.

— И не надо знать, отец. Вы на мастера посмотрите.

— Я не могу, — качнула головой женщина с ребёнком и прижала его повыше на локте. — Я очередь потеряю, мне к мужу к десяти.

Я достал из кармана связку, снял ключ от Тюленева ларька и отдал мужику в руку.

— Держите. Пока не вернёмся. Без этого ключа мне здесь торговать нечем.

Мужик взвесил ключ на ладони и посмотрел на Тюленя. Тюлень развёл руками: мол, правда, без ключа никак.

— Ну, поехали, — сказал мужик и сунул ключ в карман пиджака, поверх рубашки.

Из очереди вышел ещё один, парень лет двадцати пяти в спортивной куртке, с банкой компота.

— И я. Мне тоже интересно, где у тебя бирки растут.

Кабина у ГАЗ-53 на троих. Митяй, мужик в кепке, парень с компотом. Я залез в кузов, встал у пустого ящика и взялся за борт.

— Держись.

Грузовик рванул. Я ехал стоя, как ездят на параде, и ветер бил в лицо, и Сормово неслось мимо: трамвайные пути, тополя, девочка с бидоном, ларёк на Коминтерна, Колян в окошке, который поднял руку, увидев меня в кузове, и так и остался с поднятой рукой.

В десять грузовик стоял у ворот колбасного цеха. Зотов вышел на рампу, увидел меня, мужика в кепке и парня, и сдвинул брови.

— Это кто?

— Покупатели, — сказал я и обошёл грузовик, открывая им вид на рампу. — Хотят посмотреть, у кого я беру. Ящик обрези, товарищ мастер. По цене фарша.

Зотов посмотрел на мужика в кепке. Мужик в кепке смотрел на Зотова, на его белый халат, на его синие руки.

— Накладная вот, — Зотов хмыкнул и ткнул пальцем в накладную, — печать вот.

Он сходил к стене, вынес ящик обрези, шлёпнул печатью бирку, послюнил карандаш, написал дату и привязал бирку к ручке. Поставил ящик в кузов. Я отсчитал деньги ему в синюю руку, при них.

Мужик в кепке откашлялся.

— Это вы ему продаёте?

— Я, — сказал Зотов и кивнул на купленный ящик. — Обрезь. По цене фарша. Законно. — И, помолчав: — Мы её на фарш кидаем, а фарш потом в столовую, а в столовой его тоже не видят. Хоть кто-то съест как людям.

Мужик кивнул.

— А Кузину колбасу вы делали? Серую?

Зотов посмотрел на него так, что мужик отступил на шаг.