Грач. Назад в 90е Том 8
- -
- 100%
- +
Весь стол покатывался. Палыч отставил стакан и взял с подоконника алюминиевую медаль. До ужина он выпилил её ножовкой и обтёр наждаком края. Теперь подозвал Найду, продел ремешок в отверстие и пристегнул награду к ошейнику. На металле было нацарапано: «За охрану груза №001».
Найда потрясла головой, услышав звон у подбородка. Медаль звякнула о пряжку; собака скосила глаза, попыталась достать её лапой и потянулась к Палычеву бутерброду. Он отломил ей корку и спрятал колбасу за спину. Бригада засвистела: награждённая явно предпочла бы премию мясом.
Я сидел во главе стола, отец устроился рядом. Водители всё совали ему блюда, предлагали добавки, и он благодарил каждого отдельно. Римма села напротив; стоило ему потянуться за хлебом, она подвинула корзинку поближе.
— Хороший хлеб, — отец отломил ещё кусок и подвинул блюдо Палычу. — Настоящий.
Палыч поднял свой ломоть и потребовал передать похвалу пекарю. Кузя поклонился с табуретки; половина бригады снова заржала. Дождался, пока отец откусит, и положил ему на тарелку мясо.
В открытую дверь ангара вошёл курьер. Я заслонил от сквозняка отцовский стакан и обернулся, собираясь попросить закрыть дверь.
У пришедшего был шарф поверх серого пальто. Он вынул из-под полы плотный конверт с печатью облисполкома Владимирской области и поискал глазами, кому вручать.
Палыч убавил приёмник и привстал, освобождая проход. Курьер протиснулся между стульями к моему месту.
— Данила Павлович Грачёв? — Курьер сверился с конвертом и остановился напротив моего места.
— Я Грачёв, — отложил вилку и отодвинул тарелку, освобождая место перед собой.
— Повестка, — курьер отодвинул стакан компота и положил конверт передо мной. — Заседание коллегии облисполкома. Тема: деятельность поставщика услуг под номером 001 и соблюдение требований циркуляра. Срок явки — четыре дня. Присутствие обязательно. Будет присутствовать московский наблюдатель.
Я посмотрел на край конверта. Четыре дня после сегодняшнего праздника, и там будет человек из Москвы.
Шмель выпрямился у стены, перестав слушать разговор возле себя. Вот теперь ему было интересно.
Я накрыл повестку ладонью. Отец сидел со мной с недоеденным хлебом; до конца его ужина московские фамилии могли подождать.
— Спасибо, — кивнул курьеру и спрятал повестку с клеёнки к себе на колени. — Передайте, что я буду.
Курьер кивнул и пошёл к выходу, придерживая на ходу полы пальто.
Разговоры за столом стихли. Палыч держал палец возле ручки приёмника, ожидая, включать ли погромче.
Павел Сергеевич допил чай и подвинул пустой стакан. Римма перевела взгляд с конверта на меня. Люська достала блокнот; я показал ей пальцами, что разберём после.
— Продолжаем праздновать, — придвинул к отцу тарелку и потянулся за ножом для торта. — Торт без нас съедят. А война начнётся не сегодня.
Палыч прибавил звук, снова усаживаясь на место. Кузя потребовал себе кусок с кремовой розой, и бригада заговорила через весь стол, кому какая роза полагается. Отец подставил Римме свою тарелку. Я разрезал торт дальше, удерживая коленями повестку.
Я положил повестку на верстак. Проводив отца до вагончика, дождался, пока Римма уберёт со стола торт. Бригада разошлась по баракам; в ангаре остались пустые стаканы и приёмник Палыча. Я вернулся за повесткой, прежде чем идти спать.
На верстаке возле моего стула лежал оставленный мной конверт. Забрал повестку и прислушался к голосам снаружи: возвращаться на разгрузку сейчас было бы мучительно.
Конденсат капал с потолка на пустую клеёнку. Сел передохнуть и поймал себя на том, что смотрю в одну точку, так и держа повестку в руке.
Веки слипались, рубашка липла к спине. Сунул бумагу за пазуху: прежде чем готовиться к коллегии, надо было хоть немного поспать.
В своей бытовке я закрыл дверь, положил повестку на стол и отключил телефон. На койку повалился прямо в одежде, успев стянуть сапоги.
Сначала всё возвращался к Гвоздёву и заводскому черновику, то проваливался в сон, то снова открывал глаза. Аня приносила воду и еду; я пил, поднимался по нужде и ложился обратно. На второй день различал, кто ходит за дверью, но вставать к ним сил не находил. На третье утро проснулся от света в лицо. Аня стояла у окна с повесткой в руке. Павел Сергеевич сидел возле меня у притащенного в бытовку самовара и разливал чай.
— Ты два дня проспал, — Аня отвела занавеску и придвинула ко мне стул. — Ну, садись, завтракать будем, папа уже чай разлил.
— Сплю, — прохрипел, спуская ноги с койки. В пересохшем рту язык едва шевелился.
Я принял отцовскую кружку, обхватив горячие бока ладонями. От пара защекотало нос, живот тут же свело голодом.
— Пойдёшь воевать — иди сытым, — отец поднёс ко мне хлеб и положил на него ломоть мяса.
Сидя на краю койки, я допил половину чая. Потом нашёл глазами повестку у Ани в руке: сколько же у меня осталось до коллегии?
Я принял повестку и перевернул лист. Внизу значилось: «Председательствующий: тов. Коныгин. Наблюдатель от Министерства торговли РФ: тов. Савельев».
Савельев... Похожую фамилию я искал в ведомостях из вокзального пакета. Надо будет достать их из сейфа и сверить, прежде чем что-то утверждать. Связь с братом Гвоздёва оставалась подозрением: водитель при разборе её не подтвердил.
Отец подался ко мне, дожидаясь объяснения, и придержал за ручку самоварную крышку.
— Это те самые? — Он спросил, отставляя крышку на поднос.
— Из того же Управления, — перевернул повестку и показал отцу название ведомства. — С братом Гвоздёва разбираться надо, а этих встретим с их собственными начислениями.
Аня опустила ладонь мне на плечо. Я прислонился щекой к её пальцам, прежде чем встать.
— Мы подготовим директоров школ, — сказал я, вставая. Ноги гудели от долгого сна, но были крепкими. — Зоя Ермолаевна уже знает. Гридасов даст памятку о порядке запросов. А я дам им слово.
Я вышел из бытовки, придерживая ворот от мороза. Солнце краснило крыши фур. Перед воротами стояли десять машин, готовых к выезду; раз за время моего сна всё собрали, Щербаков должность принял всерьёз.
Шмель ждал у колонны. Заметив меня, помахал и придержал створку ворот, которую дёргал ветер. Ссору про премию пока отложил. Мне требовалось успеть к директорам, а ему найдётся работа на базе.
— Командир, — Шмель крикнул, отвязывая проволоку от створки ворот. — Машины готовы! Куда бьём?
Я вытащил рукавицы из-за пояса и сбил с ладоней намёрзший снег.
— В школу, — натянул вторую рукавицу и пошёл к первой машине. — Учимся жить по новым правилам.
Визитку Груздева я проверил во внутреннем кармане. Прямой телефон депутата оставался со мной, но сперва требовалось собрать школьные документы.
Павел Сергеевич остался завтракать с Аней. Прошёл вдоль фур к Мазаю, на ходу вспоминая, кому из директоров успею позвонить сегодня.
Кулагина ждала у ларька на своей территории во Владимире. Я свернул с трассы к забору, под которым торчали из снега сухие лопухи. Хозяйка стояла среди сосновых досок в ватнике поверх пальто; сигарета торчала за ухом, на ладонях чернел мазут.
— Данила Павлович! — Кулагина постучала по крыше машины и отступила от дверцы. — Твоя бумага из горисполкома тонет в кофейных пятнах у секретаря. Но прилавок стоит.
Я выбрался из машины и притворил дверцу коленом. Пахло мокрым деревом и свежей краской. Кулагина поставила крепкий ларёк, плотно подогнала доски; над входом висело «Выездная торговля базы Кулагиной». Я провёл пальцем по косяку и испачкался краской. Ну вот, пока чиновники читают заявление, у неё уже можно муку продавать.
— Жилов подъехал, — сказала Кулагина, кивая на чёрную «Волгу», которая только что затормозила напротив. Из салона выбрался грузный мужчина в дорогой шубе и меховой шапке, надвинутой на самые глаза. Лицо у него было красное от мороза и злобы. — Сказал, что если я не уберу это дерьмо до обеда, он вызовет милицию и сам разнесёт твою витрину молотком.
Жилов разглядывал окно ларька, пробуя носком сапога утоптанный к нему проход. Подошёл, пока он окончательно не перекрыл его собой.
— Грач? — Жилов окликнул меня и остановился поперёк прохода к ларьку. — Ты совсем ослеп или просто наглость переварила мозги? Это зона ответственности городской торговли. Твои эшелоны здесь ни при чём. У тебя нет права открывать точку в черте города. По циркуляру установлен регламент, порядок. А ты всё превращаешь в хаос.
— Порядок — это когда мука есть на полках, Аркадий Петрович, — сказал я спокойно, подходя ближе. Снег хрустел под ботинками. — А хаос — это когда дети в четвёртой школе едят сухари из прошлого года, потому что райпотребсоюз «согласовывает» поставку муки три недели. Я не открывал новую точку. Я организовал выездную торговлю от своей базы. На своей территории, по своим накладным. Попробуйте доказать обратное. Мне нужен протокол осмотра, а не ваши угрозы.
Он дёрнул плечом, натянув ремень портфеля под шубой. За стеклом продавец ставил на полку пачки крупы возле мешков с мукой.
— Цены! — Он рявкнул, ткнув в окно прилавка. — Посмотри на цены. Гастроном продаёт дороже. Ты демпингуешь. Это подрыв государственной торговли. Я сейчас позову налоговую, и мы проверим каждую копейку, которую ты тут сунул в кассу.
Двое рабочих Кулагиной вышли из-за угла, поддерживая друг друга на льду. Поднял руку, оставляя их в стороне. Ударят Жилова, и весь разговор пойдёт про побои, а не про его цены.
— Проверим, — согласился, отводя рабочих за свою спину. — Прямо сейчас. Только вместе с тобой.
Ремень под шубой снова натянулся, когда Жилов рывком повернулся ко мне.
— Что значит «вместе»? — Жилов отступил от прилавка и ткнул рукой мне в грудь.
— Значит, если ты вызываешь проверку цен на моей точке, то подписываешься под встречную проверку на твоей торговой базе, — достал из кармана куртки сложенные справку и накладную №001. Развернул их перед директором. Областные госцены на хлебобулочные изделия он знал; я подвёл палец к своим расходам на муку. Прямые закупки и минимальная наценка позволяли обойти посредников. — У вас, Аркадий Петрович, наценки тройные. И качество муки такое, что её только в бетон месить. Моя справка подтверждает: работаю в рамках лимита. А твоя база работает в рамках наживы. Если начнём копать, кто первый упадёт?
Он схватил листок и повёл пальцем по строчкам. Цифры пришлось прочитать до конца; на них голосом не нажмёшь.
— Это... это не окончательное решение, — буркнул он, возвращая мне листок. Он потянул бумагу обратно, замяв угол, и всё-таки отпустил. — Ты думаешь, эта хибара спасёт тебя? Пастухов знает твой адрес. Знает твоё имя.
— Пастухов знает, что я живу, — сложил справку и подвинулся к краю окошка. — А ты знаешь, что сейчас придут покупатели. И если закроешь ларёк силой, они узнают, чья вина в том, что им негде купить нормальный хлеб.
Молодая женщина в потрёпанном пальто подошла к нам от дороги. Ребёнок спал у неё на плече. Она придерживала его ладонью и ждала, когда мы освободим проход.
— Мука есть? Та, что для выпечки? Белая? — Женщина поправила ребёнка на плече и поднесла к окну свободную руку.
— Есть, — отступил от окошка и показал Кулагиной на новую покупательницу. — Два килограмма хватит?
Женщина кивнула. Кулагина открыла окно, достала пакет и взвесила муку на весах, которые перед отправкой откалибровала Римма. Покупательница отсчитала деньги свободной рукой и приняла пакет. Я придвинул ногой упавшую монетку ближе к ней; она подобрала её и пошла мимо Жилова.
— Мой сын учится в четвёртой школе, — женщина остановилась и повернула к нему пакет с мукой. — Там неделю не было хлеба. Спасибо, что привезли.
Она ушла, а к окну протискивались две старухи. За ними встал студент, затем мужчина с тележкой. Жилов отступил, пропуская колёса по утоптанному снегу. При них кричать про закрытие становилось очень неудобно.
— Ты сделал из этого политическую акцию, — прошипел Жилов, наклоняясь ко мне. Запах дешёвого табака и перегара ударил в ноздри. — Пастухов это заметит.
Глава 4
— Пусть замечает, — обошёл его и указал на перекрытый машиной проход. — А пока убирайся со своей машиной с моего проезда. Иначе напишу заявление о блокировке проезда скорой помощи.
Жилов сплюнул и полез в «Волгу». Мотор взвыл, машина медленно обогнула ларёк. Кулагина проследила, чтобы он выехал за ограждение, затем вернулась к весам.
— Работает, — Кулагина подала следующему покупателю пакет и приняла деньги. — Честно работает.
— Пока работает, — раскрыл папку и проверил, на месте ли справка. — Теперь главное — не заснуть на этом. Поехали к Гридасову. У нас час до конца приёма, и мне нужно подписать одну бумажку, которая будет важнее твоего ларька.
Кулагина заперла кассовый ящик и оставила рабочего у прилавка. Мы сели в мою машину и поехали в область; я по дороге сложил накладную со справкой, чтобы у майора показать обе бумаги сразу.
В кабинете Гридасова пахло крепким чаем и табаком. Майор ОБХСС Игорь Петрович, работавший в областной комиссии, сидел за столом между папками. Он указал нам на стулья и поймал задетую рукавом страницу.
— Слышал про Владимир, — сказал Гридасов, стряхивая пепел в жестяную крышку от чая. — Слухи летят быстрее фур. Жилов уже звонил в область. Кричал, что ты нарушаешь территориальные границы. Я ему сказал, что ты нарушаешь только границы терпения местных властей. Это разные статьи.
— Мне нужна памятка для районов, — сел напротив и передал майору справку с накладной. — Рекомендация, как запрашивать документы. Без нового приказа сверху.
Майор выслушал, затем убрал со свободного края стола жестяную крышку с пеплом.
— Ну-ка, объясни, что предлагаешь, — Гридасов подвинул ко мне чистый лист и снял с ручки колпачок.
— Давай согласуем с райотделами порядок: на запрос по поставкам №001 они отвечают в течение одного часа, — вписал на листе срок и подвинул его к майору. — Район отвечает сразу, по первому требованию. Начальство само может потом прочесть, кому что выдали. Я буду использовать это для проверки качества товара, сроков доставки и соответствия накладных. Если район тормозит, я пишу жалобу в управление. Если район помогает, я обеспечиваю стабильность поставок. Это взаимная выгода.
Ветер шуршал снегом по наружному подоконнику. Майор перечитывал моё предложение. В черновиках я назвал его «часовым стандартом», а сейчас требовалось добиться согласия районов. Одной его подписи, даже от комиссии, на это не хватит.
— Это опасно, Данила Павлович, — Гридасов перечитал написанное и отложил в сторону. — Районы привыкли тянуть время. Время — это власть. Ты отбираешь у них оружие.
— Я даю им возможность сдать его добровольно, — вернул предложение на середину стола и прижал край ладонью. — Те, кто сдадут, получат гарантированные поставки и защиту от перебоев. Те, кто нет, будут стоять на голодном пайке, пока я буду возить через тех, кто подписал памятку. Выбор за ними. Но выбор за тобой, если ты подпишешь эту бумагу от имени управления как рекомендацию к исполнению.
Гридасов вышел из-за стола к окну. Моё предложение с часовым сроком осталось на столе. Пусть от него отталкивается.
— Москва молчит, — майор отодвинул занавеску и повернулся ко мне от окна. — После такого московского скандала обычно звонят, требуют объяснений. А тут тише воды, ниже травы. Очень уж хочется знать, что они готовят.
— Пусть молчат, мы работаем, — захлопнул обложку и оставил перед ним только проект памятки.
Майор опёрся о спинку кресла. Я ждал ответа, считая тиканье настенных часов: до конца приёма оставалось совсем мало.
— Я составлю проект. Подпишем сегодня. Но помни: это неофициально. Если пойдёт скандал, я скажу, что ты использовал бланк без ведома. — Он вернулся к столу и выдвинул ящик с бланками.
— Меня устраивает, — кивнул и придвинул стул к столу. — Главное, чтобы они знали: звонок тебе означает документы мне через час. А не через месяц.
Гридасов достал бланк, положил поверх черновика и сел писать. Я читал перевёрнутые строчки. Пока это была договорённость с ним; подписи районов придётся собирать отдельно.
Под столом я вынул визитку Груздева и перечитал прямой номер. Кузя передавал его вместе с рассказом о пряниках, а мне всё хотелось использовать звонок для своих бумаг. Сейчас уберу, сперва получу подпись здесь.
— Данила Павлович, — Гридасов задержал ручку и вернулся к уже написанной строке. — Готовится новая редакция циркуляра, толще прежнего. Там будут пункты о «контроле оборота наличности» и «проверке источников сырья». Готовься.
— Готовиться будем, — убрал визитку и подвинул к себе проект. — Давай дочитаю, пока ты здесь.
Гридасов внёс поправку в порядок запроса, подписал памятку как рекомендацию комиссии и отдал мне экземпляр. Вложил оба листа в папку; поддержка майора пригодится, но согласие районов ещё придётся получить.
До заседания оставалась ночь. Я проверил время приёма и завязал тесёмки.
От Гридасова мы вернулись к ларьку вечером. Памятка лежала в моей папке, продавцы закрывали последние накладные. Кулагина отпустила одного рабочего, а меня задержала чашкой чая у прилавка.
У ларька ещё стояла очередь. Свет из окна ложился на снег, люди переминались на месте и передавали к весам деньги. Кулагина высовывалась навстречу каждому, чтобы услышать заказ.
Я пил чай у края тротуара. Палыч подошёл со своей кружкой, растирая о неё пальцы. Папку я зажал под мышкой: если поставлю на землю, потом опять оттирать от снега.
— Ну что, командир? — Палыч спросил, пропуская женщину с покупкой мимо себя. — Завтра враги?
Я допил глоток и задержал его во рту, отогревая язык.
— Завтра педагоги, — поставил стакан на пустой ящик и подвинулся, пропуская покупателя к окошку. — Директора школ, завучи, учителя физкультуры. Люди, которые кормят детей. Они не хотят войны. Они хотят, чтобы у детей был хлеб. И если мы сможем объяснить им, что наш хлеб — это их право, а не наша милость, они встанут на нашу сторону. Облисполком боится не денег. Он боится общественного мнения. А общественное мнение формируется там, где есть запах свежего хлеба.
Палыч посмотрел на тесёмки у моего локтя, потом на покупателей возле окошка.
— Красиво говоришь. Только не забывай, что у Пастухова есть свои люди среди директоров. — Палыч хмыкнул, поднимая остывшую кружку к губам.
— Знаю, — развязал тесёмки и показал ему подпись под памяткой. — Поэтому возьму с собой Зою Ермолаевну, подписанную памятку Гридасова и журнал регистраций.
Часы показывали десять вечера. До подъёма оставалось шесть часов, и я собирался забрать себе каждый. После двух суток в койке снова загонять себя перед заседанием было глупо.
Вынул повестку из папки и развернул под светом окошка. Ещё раз проверил дату, время, затем добрался до графы о наблюдателе центральных органов.
Савельева я прочёл утром в бытовке. На заседании увижу его лицо и сравню с тем, что помню о московском доме. Пока надо собрать документы, а догадки придержать при себе.
— Данила, — Кулагина убрала с весов последнюю гирю и потянулась к ставне. — Закрываем?
— Закрываем, — убрал повестку во внутренний карман и подхватил пустой ящик у прилавка.
Кулагина заперла ставню, проверив, крепко ли держится засов. Поднёс ящик к стопке у стены; свежий снег уже припорошил следы шин Жилова.
С внутренней стороны куртки шуршала повестка. Прижал карман локтем и повернулся к машине: за папкой с начислениями придётся зайти в контору сегодня. В машине нашёл в блокноте номер Зои Ермолаевны. Её тетрадь нужна мне завтра у входа в облисполком.
Свидетелей я собрал вчера, до вечерней поездки во Владимир. Тем утром на базу тянуло соляркой и мокрой землёй: снег под колёсами фур перемешался с грязью. Первая машина выползала за ворота, цепляя задними колёсами колею. Я провёл ладонью по карману пиджака: бланк с подписью Пастухова был на месте. С этим бланком колонны пропускали через кордоны. Сегодня проверим, до которого поста хватает московской подписи.
Палыч орал в рацию, дирижируя погрузкой. Найда крутилась у его сапог и ловила ртом мокрые хлопья, а он оттеснял её от колёс носком сапога. Водитель следующей фуры высунулся из кабины, помахал мне накладной. Я показал: погоди, спущусь. Циркуляр о «временных ограничениях» всё ещё действовал, и на каждый рейс приходилось собирать разрешения заново. К вечеру опять встанут машины, опять школьные завхозы будут звонить за мукой. С них и начну.
Я набрал номер директора первой школы района Заводской. Гудки шли долго, потом щёлкнуло, и голос Анны Сергеевны прозвучал хрипло, будто она кричала в трубку через шум работающего станка.
— Данила Павлович? — Из трубки донёсся стук: Анна Сергеевна придвинула аппарат, зацепив проводом посуду. Я попросил её говорить ближе и убавил оравшую рядом рацию.
Гул на линии мешал разобрать ответ. Я зажал свободное ухо ладонью, придвинувшись к аппарату.
— Анна Сергеевна, доброе утро. Муку привезли? — Подложил под локоть книжку и раскрыл вчерашнюю накладную на школьную муку.
Анна Сергеевна помедлила; я уже потянулся поправлять провод, когда она заговорила.
— Привезли. Но мало. И качество... Грач, ты же знаешь, как они нас душат. Складываются цифры такие, что хоть на улицу выходи и плачь. Бюджет трещит по швам, а эти из управления требуют отчёты, которые я физически не могу сделать. У меня дети голодные ходят. Не потому что я плохая хозяйка, а потому что им нечего давать. — За её спиной звякнула крышка котла, и директорша отослала кого-то из кухни к завхозу.
Кто-то возле неё пожаловался на пустой котёл. Я пометил под номером школы: звонить до обеда, пока дети ещё в столовой.
— Анна Сергеевна, давайте всё запишем. Сколько недодали за прошлую неделю, по килограммам и по классам? — На обороте накладной я разлиновал две колонки и вписал в первую номер школы.
Издалека донеслось: «Анна Сергеевна, опять этот ваш поставщик?» Директорша прикрыла трубку и резко попросила оставить её на минуту.
— Зачем тебе это? Чтобы пописать в газету? Нам лицензий на пенсию не дадут, Данила Павлович. Если мы пойдём против системы, нас съедят живьём. — Анна Сергеевна отвела трубку и велела вошедшей женщине прикрыть дверь; щёлкнул замок.
— За доставку хлеба до конца года с вас ни копейки. Муку оставляю по цене прошлого месяца, разницу беру на себя. — Подвинул калькулятор и записал обещание на обороте накладной. — А вы считайте, сколько детям недовезли.
В трубке стихло даже шарканье. Я дал ей пересчитать услышанное и обвёл на накладной срок: до конца года.
— Ты серьёзно? Из своего кармана? — В трубке зашелестели страницы; она отложила их и попросила повторить срок.
— Из своего кармана. Но взамен мне нужна твоя тетрадь. Та самая, где ты считаешь каждую булку и каждый кусочек колбасы, что детям недодали. Мне нужны твои цифры, Анна Сергеевна. Подпиши их сама, без цензуры главрайоно. — Я обвёл цену муки в накладной и под ней вывел свою фамилию, чтобы потом самому себе ничего не объяснять.
— А если они узнают? — Директорша понизила голос; я поднял рацию со стола и убавил её, стараясь разобрать каждое слово.
На другом конце хлопнула дверь. Я подождал, пока у директорши стихнут голоса.
— Они узнают позже. Когда будет слишком поздно прятаться. Когда на трибуне облисполкома встанет не один частник, а двести директоров и поваров. Когда станет ясно, что область больше не может молчать. Ты готова ехать в город? Лично. Со своей тетрадью. — В записной книжке я нашёл номер автобусного парка и загнул угол страницы. Везти людей придётся за свой счёт.
Анна Сергеевна вздохнула в трубку. Я придвинул чистый лист, приготовившись записывать фамилии.
— Я приеду. Только дай мне список тех, кто ещё держится. Я сама позвоню. Им нужно знать, что их кормят. Что есть человек, который не боится их бумажек. — Анна Сергеевна позвала секретаря и продиктовала ей фамилию первого директора, до которого собиралась дозвониться.
— Спасибо, Анна Сергеевна. Сейчас продиктую тех, кто согласился. Остальных обзвони, а к обеду дай знать, сколько мест держать в автобусе. — Раскрыл записную книжку и нашёл номера директоров.
Положил трубку и потёр пальцы: слишком крепко сжимал ручку. Директорша сама берётся обзванивать коллег. Посмотрим, сколько человек она соберёт к полудню; для них уже придётся искать второй автобус.
Следующий звонок был в школу райцентра. Молодой директор Игорь Валентинович ответил сразу и успел между приветствиями попросить кого-то помешать кашу. Из трубки доносилось бульканье. Варили, выходит, возле телефона.
— Грач, ты спаситель! Слушай, у меня сегодня столовая закрылась на полдня. Повариха ушла, сказала, сил нет смотреть, как дети едят разбавленный компот. Я сам ей варил кашу на плите в учительской. Мы с детьми суп ели из одной миски. — Собеседник отозвался на возню возле плиты и отодвинул трубку; я разобрал, как он просит подержать кастрюлю.