- -
- 100%
- +
– Пройди-ка этот тест, – задребезжал голосок Доктора, а голова его свисла.
Руки Доктора во всю вытянулись и в приступе трясучки старались удержать планшет, предназначенный для Марка. Но он не просто отказывался его брать, а даже не посмотрел ни на Доктора, ни на планшет, будто сам факт того, что они пребывают в одном помещении, Марка оскорблял.
– Холерик, – озвучил он заранее результаты грядущего тестирования.
– А вчера был?..
– Флегматиком.
– Какой резкий переход... И как часто происходят изменения?
Марк промолчал. Ему, вообще, все эти допросы были невмоготу, и даже притворяться не приходилось, чтобы обидеться на Доктора с планшетом в руках. Такие моменты ему напоминали о том, почему ни человеком ни роботом его не обозвать. Его мозг слишком искусственен для человека, но чересчур несовершенен для робота. Выращенный в стеклянной колбе, он начинался как набор связанных между собой нейронов, взятых у доноров (на добровольно-принудительной основе, чаще всего это были политзаключённые или приговорённые к смертной казни) с контрастирующими чертами характера. От биохимических различий, нейронные ансамбли периодически скачут, вызывая резкие смены психических и духовных свойств, при этом, оставляя личность прежней.
– Эти нанороботы не имеют никаких опознавательных знаков. Ни товарного знака, ни QR-кода... – вмешался Инженер, рассматривая макет робота. – Нужно составить протокол и передать начальству.
– Это уже не наша забота, – сказал Доктор. – Передавай информацию юристам.
Марк попрощался с братьями грубым хлопком по сканеру отпечатка ладони, и дверь за ним захлопнулась. На стенах широкого коридора висели сотни живых картин одного человека. Это не художник грамотно изобразил его вездесущую натуру; этот человек сам наблюдает. Глаза на картине – его глаза, как и плоть, нос, рот и плечистый серый пиджак, шире его самого в полтора раза, застёгнутый на все пуговицы. Вид его лысой головы, лишённой как бровей, так и любой другой растительности на лице, внушала здесь страх и ужас любому. Неофициальным правилом было улыбчиво смотреть на портрет и покидать коридор, лишь когда увидишь ответную улыбку. Но Марк, становясь холериком, это правило игнорировал и блуждал по коридору, сопровождаемый недовольными взглядами картин. С каждой картиной, взгляд становился только злее. А Марк всё шёл с мыслью о том, что негласное правило соблюдать он не может чисто физически. Ещё он вспоминал о том, что случилось на днях. И, в конце концов, Марк очень громко шагал, так, чтобы эти лошадиные цоканья звенели в голове и не напоминали о минувшем дне. Его холерик не мог смириться с одним фактом: то, что он увидел в квартире Пола, когда был в отключке, его до чёртиков напугало, и будет пугать дальше, независимо от темперамента.
Так он добрёл до кабинета Начальника и убедился в том, что лица с нарастающим недовольством полностью совпадают с действительностью.
– Когда хлеборезку мне мобильную сделаешь, хоть лицом родной дочки тебе улыбаться буду, – сказал Марк, сославшись на его недовольный вид, и завалился в кресло напротив. – Может, хоть так одумаешься и заберёшь её обратно.
Марк сложил тяжёлые ноги на стеклянный стол, разделяющий их с Начальником, и понял по его лицу, что на разговоры о взаимоотношениях детей и родителей времени не было. Начальник молчал, чем занимался практически всегда. Делал он это в своей особенной манере, сложив пальцы домиком и натянув кожу на тощей шее задранной вверх головой.
– Ты вообще понимаешь мои намёки? Девчонкой должен заниматься отец. Не пробирочные головорезы, а?!
– Ей небезопасно со мной, – сказал Начальник в той же позе.
– А мне небезопасно с ней! – вскочил Марк. – Мелюзка одним взглядом мужика убила! А со мной что будет?!
– Никак не смиришься, что ты – не человек? Имя себе дал, зная, что никто тебя с ним не примет. Дышишь через каждую секунду, хотя эта функция не для того тебе была дана. Тем, что косишь под человека, ты просто напрасно качаешь правительственные деньги. Напрасно для себя самого. Ты – тот, кем тебя задумывали, и задумывали тебя точно не человеком... – Начальник примолк, но напоследок взъелся: – И глаз себе поменяй, позорище...
В словах Начальника всегда было пугающее спокойствие, настолько одинаковое и неизменное, что его самого человеком назвать не получится. О его сущности, в целом, говорить было не принято не только в пределах конторы, но и всей планеты, хотя бы для собственной безопасности. Но стоит признать, к Марку он относился по-особенному, ведь ему (и только ему, среди множества подчинённых) он мог высказать свои личные недовольства. Вернее, только те недовольства, что касаются лично Марка. Отчитав его за мелочи, вроде непозволительности дыхания в повседневной жизни и без особой надобности, Начальник перешёл к делам поважнее. Он предъявил ему за утрату служебной машины, за утрату собственной руки (которую, конечно, быстро вставили обратно, но ведь это тоже деньги!) и, в конце концов, за то, что произошло с Нидж. Короче говоря, все его претензии были направлены на то, что Марк с Нидж обходятся правительству очень дорого, и такими темпами их забракуют. Закончив, Начальник опустил голову и сложил руки на стол. Марк глубоко вздохнул, вероятно, с большим пренебрежением к правительственным деньгам.
***
Нидж осталось жить 19 лет. Каждое утро ей напоминал об этом своеобразный красный календарик, транслируемый проектором. С самого детства она знала, что умрёт, не дотянув до полтинника пары лет, и со временем научилась с тихим равнодушием осознавать это, а не думать каждую свободную секунду. Календарь не называл конкретных дат, а расстилал на стене красный квадрат в узкую клеточку. Раз в сутки одна из клеточек – причём, абсолютно случайная – гасла, и в данный момент на стене был кривой и рваный, перегоревший чуть больше, чем на половину, красный квадрат. Нидж никогда не рассказывала, от кого ей передался алгоритм судьбы, и поэтому, в связи с минувшими событиями, Марк эпизодично засомневался в ней и даже заподозрил куда более глубокую связь её или её родни с «Детьми воды».
Марк о своей судьбе не знал. Не потому что роботизирован (ведь даже машины знали, когда выйдут из строя), а потому что слеплен из уже свершившихся судеб. Страх перед неизвестностью стал пережитком прошлого, и издевательски преследует одного лишь Марка, как призрак тешится над медиумом. Но, даже привыкнув к раскладу вечных неожиданностей, даже найдя в этой неизвестности некое азартное веселье, он страшился загадочного видения. Он старался забыть о нём, когда выковыривал пальцем ослепший глаз и держал наготове запасной, но голос его навязчиво преследовал (на сей раз, он просто выдумывал его), и все инструменты валились из рук.
– Ай! С-с-с!.. – зашипел Марк от фантомной боли, как только разбитый глаз оказался между пальцев.
Крохотную квартирку Нидж, где чалился Марк, охранял только непородистый кот, и ей было совершенно наплевать на его полнейшую наготу с редкими клочками шерсти, отсутствие когтей (что делало его совершенно беспомощным) и клеймо с ценником на ухе. Но, со всей своей беспомощностью, Мэс был хозяином этого дома. Он с сердитым видом следил за всем домом, а своим персональным троном считал подлокотник широкой кровати. Сама кровать ему почему-то не так нравилась, и чалился он на ней, лишь когда Нидж включала подогрев. Над кроватью стоял проектор, выводящий на стену тот самый календарь.
– Чё смотришь, мелюзга? – спросил Марк.
Кот взбудоражено оглядел металлическую тушу в широких строительных штанах на подтяжках, которые использовал как домашние. Мэс смотрел так каждый раз, ведь туша то и дело давала ей новые клички, от ласкового «малыша» до того, что слышит сейчас. В знак примирения, Марк кинул ему свой извлечённый глаз, и кот забегал по всей комнате, скользя по паласу.
В квартире с панорамным окном на мегаполис темнота никогда не наступит. Днём палит солнце, ночью слепят рекламные огни. Ночью, и вовсе, становится только хуже. Солнце высушивает изнутри, и скрыться от него реально. Но, даже когда решётчатые занавески по щелчку закрывают вид, голоса из рекламы продолжают перекрикивать друг друга, соревнуясь, у кого слоган оригинальнее.
«PeaceAndQuiet – ваш личный оазис тишины! – в какой-то момент, громче всех остальных, сладко-маскулинно заговорил актёр по кличке Zir0n, лицо бренда наушников. – Только вы и ваша музыка. Ничего более...»
Марк посмотрел в окно, чем-то обозлённый на Зирона. В конце Зирон, на удивление, очень естественный для современного человека и обделённый имплантами, делал свой фирменный жест. А ничего особенного в жесте не было. Он уводил голову вбок, улыбался во все тридцать два и приставлял три пальца к шее, туда, где обычно считывают пульс. Пальцы у Зирона были до ужаса тонкие, и это почему-то нравилось женщинам. Руки-то у него, и впрямь, были красивы, но эти пальцы были попросту нелепы. Он с надменной рожей прижимал их к шее с такой гордостью, что сомнений в том, что их действительно считали привилегией, не оставалось. Но сам факт. Для любого здравомыслящего человека, пальцы эти были ужасны.
Слово «оазис» Зирон говорил так выразительно и напыщенно, словно накидывал кубики сахара в ужасно приторную газировку, отчего поломанные аудиосенсоры Марка невыносимо заскрипели. Плавно переходя к голове, на лицо стал давить образ трёх палочных пальцев, прижатых к шее. По ушам бьют кувалдами с двух сторон, а в лицо въезжает самосвал. Другого сравнения и не придумать. И всё это сопровождалось очередной фантомной болью.
10
Думаете, будущее развило в нас толерантность? Бред! Для создания моего мозга, какие-то нейроны были взяты у одного молодого парня: был он конченным отморозком, и удивительно, почему вообще он сел в тюрьму так поздно. Он жил в стране, где э ну, в общем, закон о мужеложстве там был. Типа, вот, с мужиком спишь – либо тюрьма, либо дурка. В дурке с ними чё только не делали. От престарелой шокотерапии до пичканья нанороботами. Их, кстати, примерно в то время и запретили, ведь создавали, так-то, вообще не для этого.
И этот парень, значит, встречался с девушкой. Всё хорошо у них, знакомство с родителями, предложение руки и сердца, прочее И вот, подошёл черёд знакомиться с братом девушки. А он, ну, гей! Чё вы думаете? Парень этот похитил брата своей девушки, вместе с его голубком, и расчленил обоих... а останки, дурак, по пакетам разложил и под матрас бросил. А знаете, как правда вскрылась? Девушка, бедная, проснулась посреди ночи и учуяла запах стейка из собственного брата...
Пу-пу-пу-у...
И вот я понять не могу, какая, бляха, толерантность? Все о ней говорят, но нигде её нет. Вы даже людей с другим цветом волос принимать не научились, ха! Толерантность они захотели Ху-у
Парня оправдали, кстати. В суде сказали, «выполнил гражданский долг».
20 сентября 2099 г.
ЗАПИСЬ ОБРЫВАЕТСЯ
Это был первый год жизни Марка. Двадцатого сентября того года он впервые ощутил у себя маниакальные черты, и Доктор, Инженер и Ассистент пришли к выводу, что у него проявились черты холерика. Запись, по всем канонам (которые сейчас соблюдать не принято и позорно), сопровождалась помехами и резкими вздёргиваниями. Всё потому, что этот видеодневник записывал дрон, которого Марк покоцал в тот день, лишив функции стабилизации.
– Да не я это! – завёлся Марк, скинул планшет со стола, и тот рассыпался на кучу стеклянных ошмётков, к которым потянулся робот-пылесос.
Он много думал о том парне, которому не повезло оказаться в ненужный момент рядом с «Sophie Hostel». Марк помнил всё: каждое своё движение и каждый удар, ему адресованный, сразу после конца недолгих раздумий о том, стоит ли это делать. Помнил, как этот гопник просил о пощаде и звал на помощь, а Марк не сбавлял темп. Ему и самому не доставляло это удовольствия, ведь за каждым ударом он выпытывал из парня ответы на вопросы, о которых знать не знал. Допрос был бесполезен, но в процессе Марку до того снесло голову, что он перестал это осознавать. Он спрашивал у него, где остальная его шайка фанатиков-активистов, а когда не слышал ответа, начинал глядеть на его ноги, и в глазу снова начинало двоиться. Тогда, видя четыре ноги вместо двух, он вспоминал Тарантула Мэла и вкладывал в удары больше силы, крича: «Что?! Больно?! Тварь! А давай я тебе ещё руку вырву!» Опомнился он в тот самый момент, когда оставался один удар до смерти гопника. Он встал с него, проехался ладонью по лицу, и та оказалась запачкана кровью. Марк скрылся без объяснений, а в переулок залетел «земляк» и навис над пострадавшим, сигналом вызывая помощь.
Марк громко шикнул, набрав воздуха в искусственную грудь (в тот момент он вспомнил о Начальнике), и комнату накрыло туманом. Он разлёгся на полу, в идеально подходящем ему пространстве между кроватью и комодом, и позвал Кали. Настольная станция замигала зелёным и приветственным звуком показала готовность к работе.
– Последние новости о «Детях воды», – а недолго повалявшись, прикрикнул: – Попытайся обойтись без новостей о продолжении их деятельности.
Корпус станции поделился на две равные части, и с обеих полились синие лучи, накаляющие между ними крошечный сгусток энергии. Излучающий ослепительное количество света комочек направил часть себя на голую стену, перекрыв календарь, и заполонил её вырезкой новостной статьи.
– Издание «G-NEWS» сообщает, – заговорила Кали, – «Скандально известная экспериментальная программа «Дозор» оказалась в центре очередного скандала», – тавтология проехалась Марку по ушам, – Мне проанализировать статью и рассказать основные тезисы?
– Какого скандала?
Во второй раз за день Марк услышал рассказ о всё тех же событиях, но что в рассказе Начальника, что в новостях упускается неприятный инцидент с Лизой. Кали, очень подробно всё пересказав, предложила проанализировать ситуацию и предположить, что дальше будет с делом Марка и Нидж. Но Марк предпочёл оставаться в привычной и даже полюбившейся нестабильности.
– Нет, – сказал он и подумал. – Кали, кто такая Ги-Нэа?
– Информации по вашему запросу не найдено. Вы, вероятно, очень устали, – заговорила она вдруг жалостливо. – За последние дни многое навалилось. Вам требуется отдых. Хотите расслабляющей музыки?
Уравняв свои права, люди с роботами так и не достигли взаимопонимания. И дело не столько в тихой, но очень злой терпимости, распространённая зачастую в людских кругах, сколько в полнейшем непонимании психологии друг друга. Люди, в целом, по-прежнему не верят в существование какой-либо психологии у роботов. А роботы так и не научились грамотно ускользать от вопроса, не вызывая подозрений. Кали, конечно, и была дурочкой в мире машин из-за устаревшей прошивки, но, на её месте, так ускользнул бы каждый робот.
– Что ж, тогда я сам узнаю.
Марк расправил ладонь, и, щёлкнув, его фаланга раскололась на две половинки. Из места раскола медленно потянулся утончённый металлический стержень с лёгким шипящим звуком. Когда он выправился полностью, Марк с жертвенным видом приставил кончик стержня к глазу, а второй рукой на этот глаз нажал, отсоединив его от магнита. Глаз отскочил, не вываливаясь из орбиты, и висел, как оставленная на горлышке крышка открытой бутылки.
– Кали, – спрашивает Марк в последний раз, скорее, в шутку, – когда запретили лоботомию?
Он проткнул прутом отверстие между глазом и глазницей и не застал объяснений Кали. Слова её медленно растворялись в бездне, куда он медленно проваливался. Все ощущения, все эти дёрганья и судороги, накрывшие полумёртвую металлическую груду в реальности, здесь соединились в голове, оставив тело в лёгкой невесомости. И он снова видит Фигуру.
«Дурак, – говорит она тем же голосом, что и раньше. – Просто знай, что ты видишь меня сейчас, лишь из моей к тебе жалости».
11
Если пройти одну бетонную трущобу, что выпадает из мира привычного мегаполиса, сразу при повороте воткнёшься носом в стеклянную арку, но прожектор над ней заливает всё стекло красным светом в полоску, а вход перекрыт лентой по образу и подобию голограммы. Закрыто без объяснения причин. Арку стоит обойти стороной и пойти вдоль здания, к которому она прикована. Так попадаешь в трущобу поприличнее, что хотя бы соблюдает традицию города – никогда не погружаться в темноту. Залитая токсичным зелёным цветом, трущоба ведёт вдоль решетчатого забора, поросшего травой, с одной стороны, и закрытых ларёчных жалюзи – с другой. Жалюзи заканчиваются, остаётся дверь. Что за ней находится, никто и никогда не задумывался. Электроустановка это или притон – всем, по большому счёту, по барабану. Не плевать на эту дверь лишь тем, кто к ней как-то да причастен. Какой-то человек очень нервно водит пальцем по сканеру этой двери и выдыхает, когда система его считывает и впускает в свою обитель. Последний пепел стряхивается и оголяет почерневший фильтр, и тогда, бросив окурок и притоптав каблуком, Загадочный человек проходит.
Там, миновав короткий лестничный пролёт, Человек старается аккуратничать, пока шагает по коридору, и не учитывает одного: эхо от цоканья его стильных каблучков стелится по всему пространству. Загадочный человек находит нужную дверь среди множества, стучится, и та сдвигается в эту же секунду, а его слепит свет, противоположный токсичному. Галстук его повисает в воздухе на тоненьком женском пальце.
Минут через десять Загадочный человек ходит по комнате и собирает раскиданные по комнате шмотки. Девушка позади него наощупь старается засунуть стик в свой розовый «айкос», пока разглядывает его волосатую задницу.
– Знаешь, – заговорил Загадочный Человек, натягивая трусы, – я ведь сильно рискую, когда захожу сюда. Мы могли бы хоть как-то разнообразить наш досуг в этой комнате.
– Это ты что имеешь ввиду?
Загадочный Человек повернулся к ней, потупил пару секунд, как бы упуская очевидно уместное «Ну-у-у...», и пошевелил языком за щекой.
– О, нет, прости! – вскинула она руки. – Я таким занимаюсь только с теми, чьи имена знаю.
– Ну, не надо, не надо! – завопил он. – Ты прекрасно знаешь, что я не могу тебе его разглашать! Хоть представляешь, во что это выльется?! И сама ты, знаешь ли, спустя пару наших встреч не удосужилась мне представиться!
– Нидж. N-I-J. А тебя как?
Помимо имени, Нидж могла подкинуть бонусом и один интересный факт о себе: она просто ненавидит истеричных мужчин. Безымянных – тем более.
Он буркнул что-то в потолок и продолжил одеваться. Нидж занялась этим уже где-то за кадром, и когда Загадочный Человек обернулся в надежде оценить ещё раз её идеальную во всех смыслах фигуру, уже было поздно. Загадочный Человек смог теперь оценить лишь то, что с пылкой жаждой стягивал пятнадцатью минутами ранее, и ещё стопы, на которые она не успела натянуть гольфы.
– Стены, обитые тканью. В них люди, побитые жизнью, – напевала Нидж себе под нос, пока неуклюже прыгала на одной ноге и расправляла гольф.
Чтобы описать комнату, где она лежит, большего и не нужно. Эта строчка и так всё описывала, и даже весьма подробно для такого-то местечка. Если углубляться в детали, Нидж не хватило фантазии лишь для описания неприлично маленьких размеров комнаты, в какие даже страшнейшего убийцу засадить – надругательство над правами человека. Рутину комнаты в своей псевдопоэме она пыталась описать, но сводила всё к глуповатым прибауткам и гнала прочь скользящие воспоминания о том, как эти самые обитые тканью стены исцарапала в первые дни реабилитации до крови под ногтями. Рассудок-то её оставался на месте, и Нидж прекрасно понимала, почему здесь находится – точнее, стала понимать после пары сеансов терапии, – но каждый раз спрашивала сама себя, на кой хрен ей, и без того поехавшей кукухой, выделили комнату в только одном цвете. Мне здесь, мол, что, рассудок вернуть хотят или добить?! А может, правду говорят, что психи – вовсе не психи, а мир глубже видят, и этими одноцветными комнатами гонят их обратно в рамки? Так это не терапия, а гипноз какой-то...
– Сама придумала? – спросил Загадочный Человек.
– Ага.
Нидж издала хриплый и очень болезненный смешок, погладив побритую голову. Иногда она касалась пальцами шва, что ровной линией протягивался от затылка до самой макушки, и издавала куда более жуткие звуки. Потом глянула в раскладное зеркало, что принёс Загадочный Человек по её просьбе, и ещё раз прошлась ладонью по тёмным колючкам.
– Уже и забыла, какой у меня натуральный цвет... – разоткровенничалась она ни с того ни с сего.
И посмотрела на Загадочного Человека. На его острое треугольное лицо, заросшее каменной щетиной. Спустилась ниже. На жилистую шею с кулончиком. Помятую рубашку, пропахшую женщиной. Брюки на подтяжках. И, в действительности, модные туфли на высоком каблуке и, на первый взгляд, совершенно не мужские, но стиль имеющие. В общем, стиль у него был очень древний, хотя и сложно отрицать, что все эти лохмотья было приятно снимать. А сам Загадочный Человек попахивал старой машиной, той, что появились ещё во времена грёз о летающих автомобилях.
Сигналом о его намерении открыть дверь всегда была сигарета, засунутая за трижды проколотое ухо. Тогда Нидж и подскочила, дошагала на цыпочках, встала перед ним и элегантно забегала пальцами по пуговицам на его пальтишке.
– Ты ведь сам должен понимать, я девушка приличная, – сказала она, – и на такой шаг пойду только ради мужчины, который не расскажет мне о свёрнутых горах и их опасности, а принесёт мне и положит в мои хрупкие ладошки.
Издевается, догадывался Человек; прекрасно знал, что издевается, но желание переспать с молодой хорошенькой девчонкой так овладели сознанием, что это он спокойно проглотил и, ещё чуть-чуть, встал бы на колени в эту же секунду, загавкал бы и слушал указания. Но Нидж не придумала ничего. Она вообще не знала, что сподвигло её рвануться к нему перед самим уходом.
– В общем... – замялась Нидж. – Давай. Пока, – и шлёпнула его по плечу.
И он ушёл, кивнув. Когда дверь закрылась, она потопала к койке с недовольным видом, очень громко фырчала и шёпотом перечисляла всё, что на ум приходило:
– Мерзость... – и последующие синонимы.
Нидж прикинула, что проделала свой дневной маршрут: дошла от койки до двери, чтобы встретить гостя; уже на руках этого гостя добралась обратно до кровати; встала с неё, чтобы гостя проводить – и, лениво переваливаясь с ноги на ногу, пьяной походкой побрела обратно. Пока шла, она достала из кармана коротеньких шорт флешку, что передавал гость. Нидж её покрутила в руках и, в недоумении хмыкнув в ту же секунду, заметила сбоку крохотное колёсико и кнопку паузы рядом. Для аудиозаписи, значит. А уже лёжа, она с мучительным стоном лениво прогнулась в спине, дотянулась до usb-гнезда в стене и вставила флешку. Та сразу замигала синим и запищала. Только потом запись проигралась:
«Итак! – в этом голосе Нидж легко узнала Инженера; значит, голова ещё на месте. – Введение. В ночь на двадцать первое сентября 2103 года в лабораторию был доставлен экстренной службой Объект 2 (далее – Объект), – Нидж дрогнула; не столько от волнения за напарника, сколько от чистого любопытства, потому что больно медленно доходят новости из внешнего мира в эту чёртову белую комнату, – после самостоятельного вмешательства в работу собственной конструкции путём использования встроенного металлического стержня и устаревшего метода медицины. Цели Объекта не выявлены. В результате инцидента были повреждены оптические сенсоры и нарушена работоспособность мозга. В дальнейшем будет проведена серия операций с целью масштабного изменения конструкции. Конец введения». Запись почему-то продолжилась. На ней Инженер громко кашлял и, судя по звукам, схожим с першением в горле, метался из стороны в сторону. Ещё как-то очень взволнованно бурчал себе под нос, в основном, очень тихо, но моментами прямо-таки воспевал собственные дифирамбы. Он гаркал в потолок, когда что-то не складывалось, и поражался собственной гениальности, когда складывалось отлично. И только он понимал, что «получалось отлично», а от чего стоит гаркать.
– Что-что он сделал? – вскочила Нидж с опозданием.
Она с уже большим энтузиазмом затыкала всё, что только тыкалось на этой чёртовой флешке, но та ничего нового не грузила, и Нидж вырвала её из гнезда и кинула в стену. Дыхание участилось, и заметив это, она скрестила руки и представила себя мёртвой. Минут через пять так вжилась в роль, что перестала дышать, и закашляла, когда поняла это. Сплюнув на пол, она легла и, на этот раз, представила себя живой, да настолько, что родилась года четыре назад. Комната с приглушённым светом и запахом топлёного молока. Она там лежит, без причины улыбается и виляет крохотными ручками. Старается подпевать какую-то детскую песню, но не может. Слабые молочные зубы не дают ей выговорить букв. А ложбины между этими зубами такие, что иногда в них просто застревает язык. Нидж всё это воображает, но в реальности не может протиснуться в щёлки между зубов. Их нет. Зубы крепкие и тесно прижаты друг к другу, а она может без труда сказать букву «Р». Иллюзия рушится. Нидж пробует ещё раз.