Ferronum

12

– Напрасно меня жалеть! – вскочил Марк, но уже лёжа на столе под стерильным светом.

Вокруг столпились Доктор, Ассистент и Инженер. От неожиданности, Марк дёрнул рукой и прошёлся поломанным стержнем, торчащим из пальца, Доктору по халату, разорвав его. Тот отскочил назад и зашипел.

– Жалеть тебя? – усмехнулся Ассистент, кинув в Доктора тряпку. – Да мы чуть со смеху не подохли, когда увидели эту убогую картину! – говорил он, по началу, очень сдержанно, но резко повышал голос, когда договаривал слова. – Кусок стержня торчит в твоём глазу, а уродливый кот лезет под ноги и жрать просит. Думали сначала, кто-то проник в квартиру, но... ты превзошёл все ожидания.

"Что-то здесь не так...", подумал Марк. Скромняга Ассистент, который и пары слов не свяжет в решении бытового вопроса, вдруг так лихо заговорил, что Марку – ещё и холерику! – захотелось опустить голову и примолкнуть.

Братья толпились прямо над ним, так близко, что их комментарии сливались в общую неразбериху и эхом отзывались с выразительным ударом, похожим на звон металлических тарелок. Марк так и не разглядел троицу, но их голоса, мало того, ясно говорили об их присутствии, так ещё и не давали подумать хоть о чём-то другом. Их надоедливый гундёж не мог перебить даже тот бесполый голос, ради которого всё это и случилось. Разок они притихли, словно лишь ради того, чтобы голос беспрепятственно что-то донёс. Услышал Марк, по итогу, совершенно очевидную вещь, которую и сам знал. Голос сказал: "Твоё тело..." – мягко и сочувственно, даже испуганно, и испуг этот был адресован именно телу. Но ещё до того, как бесполый голос сказал это, Марк понял с самого пробуждения, что его тело – не такое, как раньше.

Когда словесный понос снаружи приутих, он подумал, что его пересобрали в пинбольный автомат. Ну вот, мол, скучно братьям стало, и они сделали из него штуку, которой в производстве уже нет лет эдак пятьдесят. И первую минуту нахождения в сознании, эта мысль казалась ему очень даже разумной.

Как только полились нескончаемые фразы братьев, игра началась. Пружина выбивает металлический шарик на поле, и он бьётся обо всё, на что только напорится, постепенно скатываясь в лунку. Рожки на его висках сделали флипперами, отбивающими шарик каждые несколько секунд, а Марк слышит этот странный звук биения, и он страшно его раздражает. Всё это могло значить, что из него забыли вытащить аудиосенсоры, но он слышал слишком чётко, а значит, их даже починили и намеренно оставили – поиздеваться захотели. И видит он двумя абсолютно целыми глазами, наверное, чтобы вдоволь наслаждаться азартными рожами, нависающими над ним. Но потом хвалёную стерильность лаборатории приглушил тусклый комнатный свет, а голоса братьев стихли – игра окончена. И говорит с Марком вовсе не Ассистент, и растирает тряпкой тонкий порез на брюхе – не Доктор. Это был один человек. Он распылял вдоль раны быстродействующий антисептик и кричал:

– Щипит! Щипит! – совсем как ребёнок.

Низко сгибаясь, как обычный человек не способен, он дул на засыхающую царапину и скакал по комнате, крича одно и то же. Привыкнув к новым глазам, которые почему-то расширяют обзор, когда стараешься прищуриться, Марк разглядел кого-то равного себе по габаритам, но сотворённого из плоти и крови. Это был очень молодой, с виду, парень, тянущий лет на пятнадцать. И пускай его детское лицо никак не стыковалась с совершенным, широкоплечим телом под два метра – но лицо это было настолько глупым, что, не будь у него внушительного роста и груды мышц, давали бы и того меньше. Официально его звали Объектом-3, сам же он назвался Агапитом Фасулаки, именем первого философа XXII века. Он расхаживал по квартире Нидж, как по своей собственной, сюсюкался с котом и иногда с любопытством поглядывал на Марка. С оголённым торсом, словно зная, что это его единственное преимущество, Агапит ходил босой и в чёрных джинсах с обвесом, спущенных так низко, что цветастая лямка бо́́ксеров торчала и первой же бросалась в глаза.

– Ты меня помнишь хоть? – спросил Агапит и заглядывает в глаза связанному, беззащитно валяющимся на полу Марку.

– Помню.

– И я тебя помню, – улыбнулся Философ.

Марк помнит его совсем другим. В таком возрасте парни быстро растут, а последняя их встреча была года два назад. Марк точно не помнил, как именно, но, в действительности, в том тринадцатилетнем возрасте Агапит выглядел совершенно иначе. Но повадки Агапита не спутать ни с чем. Только поэтому Марк и узнал его: по невинной физиономии, скрывающей что-то очень страшное за дурацкой детской улыбкой, и широко раскрытым глазам, смотрящим на мир с большим интересом.

– А ты веришь в происходящее? – приставал Агапит.

– Механические глаза не видят галлюцинаций. Да, верю.

– Я был так рад вновь увидеться с тобой. И наша сегодняшняя встреча такая... такая символичная! – взмахнул он руками и проехался по полу. – Ты ведь понимаешь, почему, правда?

Марк покрутил головой. Электрическая леска обволакивала его руки и ноги. Пока Агапит разговаривал, он пытался вертеться – это было единственное сопротивление, которое он мог оказать. Эти смешные телодвижения спугнули Мэса, элегантно подошедшего к нему для того, чтобы обнюхать пахнущую гарью леску. И когда Марк, дрыгаясь, случайно оторвался от земли на секунду, как умирающая на суше рыба, то понял, что тело его стало куда легче и гибче прежнего.

– Не понимаешь? Ты ведь был холериком тогда.

– Ещё символизмы будут? – прокряхтел Марк, кувыркнувшись на живот.

Агапит прыгнул ему на спину и стал проминать каждый элемент его многослойной брони. Проталкивая ступню под накладки того же медного цвета, он буквально танцевал пальцами ног на внутренностях Марка. Потом водил ногой от плеча до талии, как будто скатываясь по спуску. Перейдя к голове, он прошёлся большим пальцем по одной из антенн.

– Опять не понимаешь? – и он соскочил с него на пол. – Ну, ты же детектив! Это Нидж за силу отвечает! А ты! Ты! Агр-х!

Рыкнув, философ пнул металлическую голову и зашипел от боли.

– Ты меня утомил своими тупыми загадками, – пробурчал Марк, переворачиваясь на спину. – Мне ли тебя учить, что у холерика доминируют эмоции, а не голова?

– Ты другой. Это-то заметил, я думаю, – вдруг, заговорил Агапит совершенно спокойно, прямо как образ Ассистента в момент пробуждения; и Марк понял, что эти слова ему не приснились. – Твоё тело потерпело некоторые изменения. Спасибо скажешь Инженеру, – он плюхнулся на диван, сделав кувырок назад, и смахнул со стены голограмму календаря. – Все были в ужасе, когда увидели, как ты решил проверить на себе медицину прошлого. Появился отличный повод тебя видоизменить. Процентов тридцать тела тебе снесли, а остальные семьдесят – дополнили. Я во всём этом не секу. Но из того, что я понял, тебе поменяли строение части скелета, чтобы сузить талию, и добавили больше точек артикуляции. Ещё антенны подлиннее теперь; ты стал только больше напоминать мне демона. Инженер говорит, что ты теперь слышишь какие-то сверхкрутые частоты, и простолюдины на них не способны.

– Ага.

– И я другой.

– Я вижу.

– Дослушай меня! И впредь никогда, никогда не смей перебивать!

И нависла пауза. Только Мэс ходил и просил жрать.

– Ну?

Агапит замолчал и опустил голову. Он вдавливал руки в диван и впивался пальцами в матрас. Просидев так некоторое время, он встал, отключил питание на электрических лесках и потащил Марка за собой, словно трупа. Когда Агапит щёлкнул пальцами, проектор пробил в шершавой стене окно в операционную. Совершенно очевидно, это была видеозапись, однако долгое время кадр оставался статичным (впрочем, он не прекращал им быть и в дальнейшем), а картинка – неподвижной. По началу, Марка посетила мысль, что это и не видео вовсе, а простой снимок. Лишь потом засветился хирург и продолжил работу. Кадр был не из приятных. Женщина лежит на операционном столе, скованная ремнями. Камера снимала её сбоку; это был самый безопасный ракурс из всех возможных. Не так хорошо было видно её наполовину раскрытую черепушку, похожую на бутон цветка, насильно раскрытый до срока. В застывшем профиле этой женщины Марк разглядел Нидж. Агапит сидел с отвисшей челюстью и смотрел, не отрываясь.

– Видя эти кадры, – заговорил он, – тебе не хочется побыстрее расправиться с виновными?

Марк промолчал, но головы от Агапита не отвернул, и даже когда малец лупил в экран, он всё ещё глядел на него. Агапит, естественно, знал причину его негодования, но наблюдал за операцией Нидж, будто Марка рядом с ним не существовало.

Сколько Марк помнил Агапита, всегда, абсолютно всегда этот глупый мальчишка романтизировал их с Нидж отношения. Они были то любовниками, то связанными платонической любовью одиночками. Никогда в глазах Агапита не существовало порознь ни Марка, ни Нидж. Он постоянно их связывал. Напарников это, конечно же, раздражало, но, ссылаясь на возраст, они его прощали. Это не было проблемой. Но почему тогда Марк так на него смотрит? Дело всё в том, что Марк помнил прежнего Агапита до мельчайших деталей. Его худенькое тельце и умное лицо, в основном. Но помимо этого, Марк абсолютно был уверен в том, что два года назад Агапит умер. И теперь он сомневается, в действительности ли механические глаза не видят галлюцинаций?

13

Мужчина невысокого роста, с до одури добрым выражением лица и волосами, распущенными до плеч, держит на руках ребёнка. Не то сына, не то дочь – чёрт бы знал, ведь ребёнка запеленали до того, как вручили в руки мужчине. Ребёнок радуется и тянется крохотными ручками до пальца папаши. Тянутся, тянутся... Ребёнок тянулся вечно. Проекция уже погасла. А может, ребёнок и вовсе не шевелился, как и его папаша, а просто голограмму слегка потряхивало от тяжёлого дыхания Нидж. Она даже начинала понимать, почему комната, где её держат, была белой, а стены – глаже её ног; на такое пространство куда легче ложилась проекция Родильного дома 12, где началась когда-то её жизнь. С этой проекции и наступило «Доброе утро!», с которым пожаловала некая миниатюрная дама с чемоданом наперевес.

Теперь эта дама сидит напротив неё, а в её чемодане было не что иное, как проектор, который памятные для Нидж места и транслировал. Женщина, которая представилась Её Лечащим Врачом, была из тех нередких для Нидж людей, кто во всём её раздражал, и даже не всегда для этого нужна была причина. В основном, она примечала её волосы, которые были до того шелковистые, что Нидж уже была готова саму себя съесть, лишь бы сам вид этой женщины не напоминал ей о том, что на голове у неё остался только шрам. Итак, женщина убеждала Нидж в том, что пришла ей помочь и поговорить о ней, но уже спустя час диалог их зашёл в тупик. Все эти нарочито мягенькие разговоры о ненормальности Нидж так её утомили, что она стала много зевать, чем явно разгневала психологиню. Та стала говорить грубее и даже подмечать откровенные наряды своей пациентки, чего Нидж совершенно не ожидала, но это же вызвало в ней небывалый азарт.

– Вы думаете, откуда это всё? – взорвалась Нидж и демонстративно прошлась вспотевшими ладонями по леопардовой юбке и в завершении дёрнула пальцем сетчатый чулок. – Думаете, я не хочу одеваться как хорошенькая «clean girl»? Хочу, и ещё как! А зачем? Вы, вот, говорите, что я стелюсь под мужчин и откровенно намекаете, что я шваль последняя – что, кстати, этическому кодексу психолога совсем не соответствует, – но вы никогда не думали, что сами себя обманываете? Все эти феминизмы-онанизмы. Все эти движения завирусились ещё к первой четверти XXI века, а мужчины по-прежнему правят миром. К чему мы пришли? Да ни к чему. Может, лучше подстроиться под неизменные мировые устои, вместо этой мастурбации, уж простите? Вы не подумайте. Я такая же феминистка, но слегка в другой плоскости. Я сплю с кем хочу, одеваюсь как хочу и никому не позволяю диктовать мне условия. В общем, живу как хочу. И поверьте, ни один мужчина столько мне не говорил, как должна жить женщина, сколько такие «феминистки», как вы. А за что боремся-то, а?

– Не совсем понимаю, – отвечает психологиня с тем же мерзотным спокойствием. – Ранее вы говорили, что хотите одеваться как «clean girl», но сейчас заверяете меня и сами себя, что вы абсолютно свободны в своём выборе одежды и образа жизни. Скажите, в действительности ли вы считаете свой выбор осознанным?

– Естественно, он осознан. Я ж как-то к нему как-то пришла. Поверьте, в органах не принято ходить в коротеньких юбках.

Психологиня щёлкнула по сенсору пульта, и из окошка проектора засветило рыжим. Нидж обернулась, а белую стену залило проекцией её детской. Той самой, где приглушён свет, на кровати валяется скомканное одеяло, а над её изголовьем развешены плакаты. И почему-то даже здесь начало пахнуть карамелью. Или же всё это – психосоматика.

– Расскажите о ваших родителях, – попросила психологиня.

– Хорошие родители, всем обеспечивали. Вообще, подросткам такое не свойственно, я думаю, но дом был для меня любимым местом. Мать – домохозяйка, а отец – хрен знает, кто, но денег приносил много, да и вообще, знаете, всё было при нём. Внешне хорош, о матери заботился, да и меня практически не бил. Что ещё от мужчины нужно? Опекал её, как, я не знаю... вау, короче.

– Перебью. Вкус в мужчинах у вас сформировался с упором на образ отца?

– Как и у любой женщины, – процедила Нидж, скрепя зубами. – Я продолжу? Отец учил меня водить на своей старой катафалке. Мать... дома всегда было чисто. Что ещё нужно?

– Ваши взгляды на семейную жизнь весьма консервативны. Сами вы были бы счастливы в таких условиях?

Была у Нидж дурная привычка. Всякий раз, задумываясь, она откидывала спинку стула назад, закидывала ногу на ногу и прятала нижнюю губу за оскаленными зубами. Она выдохнула, выпучила глаза и, действительно, поразмышляла некоторое время.

– Нет, не думаю, – заключила она. – Но при этом, я не знаю, в каких отношениях была бы счастлива. Да, мне нравится в собственных фантазиях быть слабенькой девочкой. Быть за чьей-то спиной, как за каменной стеной... Слушайте, мы о мужчинах говорим или обо мне?! – Психологиня-то её прихоть услышала и переключилась на иную тему, а потом ещё одну, но заканчивались темы, не успев начаться, и так обе они поняли простую, но очень обидную вещицу – вся жизнь Нидж крутилась вокруг мужчин, и рассуждать она любила лишь о них, даже когда рассуждения эти были пропитаны нелюбовью к представителям с...ого пола. – А знаете, почему женщины никогда не смогут править миром? То есть, смогут, если современное мироустройство иссякнет, но обе мы знаем, что ни в нашей жизни, ни в жизнях наших детей такого не будет. Миром рулит политика, а мы, уж простите, в таких вещах... – и Нидж закатила глаза.

– Вы хотите сказать, что женщинам нет места в политике?

– Именно так! – обрадовалась Нидж, хлопнув в ладоши.

– Давайте поговорим о вашей мизогинии.

– Вы меня не поняли... – в тот же миг огорчилась она. – Поверьте, нам нет места в политике не потому, что мы хуже мужчин. Совсем наоборот. Мы намного, намного их лучше. Что такое политика? Бессмысленные войны, фальсификация выборов, коррупция, а иногда и вовсе торговля людьми... Думаете, женщины способны на такую грязь? Я вас умоляю. А мужчины... большинство из них и глазом не моргнёт, чтобы угробить с десяток жизней.

Кивнув, Психологиня чиркнула в планшет.

Нидж вспомнила, что находится в знакомом месте. Она оглянулась и поняла, что, даже несмотря на абсолютную схожесть с её воспоминаниями, комната, отражаемая линзой проектора, была пропитана фальшью; а значит, всё то, что она помнила, также ценности не имело.

– Нидж, я поняла, с какого ракурса нам будет легче взглянуть на ситуацию, – заявила Психологиня. – Давайте поговорим не о вас, а о вашем коллеге. Объекте-2, кажется. Если помните, прошлый сеанс кончился на том, что вы видите в нём «брата с идентичной судьбой».

– Я что, так сказала?

Психологиня ухмыльнулась и достала с кармана ручку-диктофон, поводила по сенсорному корпусу и, найдя нужную запись, включила, сразу после отмотав до нужного момента. Нидж поняла, что сказала именно это.

– Да вы маньячка...

– Работа такая. В чём же «идентичность» ваших судеб?

– Знаете... – протянула Нидж с явным намерением начать другую тему, как бы убегая от неудобной, – нет во мне никакой мизогинии. Сами подумайте. Я для безымянного мужика, с которым сплю ради информации, не одеваюсь и не крашусь, а остаюсь в больничном халате, – Психологиня, вдруг, вскинула глаза от такого откровения, – а для вас я, вон, разоделась, разукрасилась... хотя вы меня ни капельки не привлекаете. Нет, не подумайте, вы – безумно красивая женщина, и...

– Я поняла.

– Тогда вы понимаете и то, что женщин я уважаю куда сильнее, чем мужчин.

Психологиня ничего не ответила, а взглянула для Нидж, прищурив глаза, будто даже сквозь свои модненькие очки не способна её разглядеть.

– В чём идентичность судеб, Нидж?

– Что ж вы ко мне прикопались... Ладно. Я скажу. Но вы отстанете от меня?

– Я уйду.

– Мы с ним – просто чей-то проект. Довольны? Нет никакого родильного дома и милой детской комнатки, которые вы мне показываете. Это всё было такой же иллюзией. Мои родители были иллюзией, и их любовь – тоже. Хрен бы с любовью! Даже моменты, когда они злились и били меня, были по чьему-то сценарию. И у него всё точно также. Этим мы похожи.

Психологиня улыбнулась. Нидж заметила, что эта подозрительная женщина улыбается лишь тогда, когда застаёт её врасплох. Поправив очки, Её Лечащий Врач встала, взяла проектор за кожаную ручку и удалилась.

14

Агапит приходил в сознание медленно, очень медленно. Но ещё до пробуждения он слышал, как кровь начинает протекать по каждому закоулку его новой плоти, сердце лениво колотиться, лёгкие циклично надуваться-сдуваться, а он сам – сглатывать слюну без помощи трубки. Мозг его был активен на протяжении всей операции, и отделённое на тело сознание пыталось возобновить всё, что успел повидать молодой мертвец. Он вспомнил, как впервые увидел свет – и на том резец проигрывателя застревает в одной из канавок диска. Дальше всё обрывается. Нет тумана, ласково провожающего в иное видение, а только резкий скрип и темнота. Агапит, застыв во мраке на какие-то жалкие секунды, успел сообразить, что детство его закончилось сразу же, как только перерезали пуповину: акушер из железа, микросхем и проводов, с запомнившемся серийным номером на груди, забрал его у матери без ведомых причин и передал властям. Он вспомнил, его дом – лаборатория, а родня – учёные. Развлечения – операции, а досуг – эксперименты. Но сейчас это всё – дом, родня, развлечения и досуг – сохранилось в темноте. А когда сознание заиграло вновь, он увидел демона. И после него темнота уже не заканчивалась.

И этот сон преследовал его каждую ночь, а утром он просыпался с ощущением ацетонового запашка под носом. Спросонья, он вскакивал с кровати, скрип которой счёл за неисправность колёс операционного стола, и испуганно, в поту расхаживал по комнате, уверенный в том, что одет не в пижаму, а голубую накидку. И каждое утро его покрытые налётом губы произносили одно и то же: «Мама».

– Ты опасен для общества, – сказал Агапит своему пленнику, отойдя от кошмара. – Это не мои слова. Доктор просил передать.

– И поэтому?..

– ...и поэтому дальнейшее расследование ты будешь проводить в четырёх стенах, подальше от цивилизации. Как и полагается следователю, кстати.

Слова Агапита только позабавили Марка, и тут же он заметил, что организм больше не гудит. И уже это его разочаровало. Те старые внутренности, что вечно шумят, кряхтят и скрипят, а оттого, как считал Марк, живут, существовали в нём задолго до официального введения в эксплуатацию. Но сейчас, будет он счастлив или опечален, внутренности промолчат. А Марк привык к ним и их мнению и по-другому оценить собственные чувства не умел. Тишина организма в ответ на эмоцию закономерно внушила ему мысль о том, что никакой эмоции не было вообще. И что он – самый обычный робот. Думай, как душа велит, – говорит ему голос, обретающий форму. – Но не вздумай сдаваться. И хватайся за любой шанс.

Он бегло оглядел комнату и, без лишнего коварства, в открытую набросился на мальца. Тот в лице ничуть не поменялся, и пока Марк впивался в его жилистую шею, затапливая в простыне, Агапит лишь издевательски зевал – а потом скользнул из хватки и оказался сверху. Сбросив Марка с дивана, он встал и закрепил свою доминирующую позицию пинком по голове. Марк попытался отползти, но когда был настигнут, оказался подвешен лямками штанов на жилистых руках мальца и вскоре брошен в окно с глухим шлепком.

– Знаешь, очень нехорошо с моей стороны так обращаться с тобой, как с самой дорогой игрушкой правительства, – сказал Агапит. – Но это ведь можно списать на самооборону? Ведь так любят делать в нашей конторке.

– Такие прелести только детишкам начальства, – хихикнул Марк и почувствовал, как глаза его моргают, будто отходящие лампочки. – Ну, а ты у нас кто, а? Дитё ходячего инкубатора.

Глаза Агапита округлились, лицо покраснело. Он замедлил шаг на пути к окну, но шагать стал громко. Как стопа прилипает к полу и отлипает от него, как следующая нога становится за предыдущую; для Марка это было обратным отсчётом. Агапит хотел было накинуться, но, словно влетев в эпицентр драки и раскинув руки по обе стороны ринга, их успокоил звонок телефона. И следующий, который беспокоил уже только Марка, ведь встряхнул все полушария головы раздражающим сигналом. Древний попсовый мотив перепевала нескладная мелодия, где, вероятно, кто-то бился башкой о рояль. Агапит даже покраснел от стыда и отступил назад. Неловкими, резкими шлепками по комоду он старался отыскать телефон, чтобы прекратить этот девчачий мотивчик. Марк, тем временем, отполз к кровати и уже там сообразил, что скомканное одеяло вибрирует, хотя никакой массажной функции за собой не имеет. Он встал, встряхнул одеяло как следует, и с него вывалилась квадратная раскладушка с циферблатом на корпусе. Марк про себя возмутился – «Агапит не только, как типичный подросток, бросает вещи где попало, но ещё и не в состоянии самостоятельно их отыскать!», – но, сколько не гунди, попсовый мотивчик это не остановит. Они кивнули друг другу; Марк кинул телефон Агапиту, а тот подловил.

– Держишь удар, чемпион! – сыграл Агапит в роли американского отца.

Он остыл, развернулся и вальяжно зашагал по коридору. Марк ткнул пальцем себе в висок, и внешний мир притих.

– Что делаешь?

Марк пощёлкал по антенне, настроив громкость, первоначально ударившую по самым мозгам. Сначала он даже напрягся. Задумался, с каких пор ему звонят девчонки с детскими голосами, но глянул на Агапита, что, на минуточку, тоже подросток, и осознал. «Нашли няньку», – подумал он, посмотрел на присоску у себя на колене, что присобачил Агапит час назад, и ответил Лизе:

– Работаю в условиях домашнего ареста.

– Что?

– Я в плену.

Лиза помолчала какое-то время и устало простонала в трубку, будто потягиваясь.

– Понятно, – отрезала, – а я... ай, неважно. Пока.

И сбросила. Тогда вернулся Агапит, не успел Марк всё обдумать. Он провёл пальцем по телефону, и присоска отвалилась.

– Начальник звонил. На сегодня ты свободен.

Без вопросов Марк встал и прошёлся по комнате с ощущением нестабильной безопасности. Обойдя Агапита стороной, он отвесил ему подзатыльник и получил взамен пинок по железной заднице. Выбора не оставалось: Марк вышел на улицу и улёгся на лавочку. Так проходил час, второй... За это время он то расхаживал вокруг дома, то искал новые места для лежания. Первый час он убил на то, чтобы полежать везде, где нет Агапита. Следующие полчаса он изучал собственное тело. На улице таким заниматься неправильно. Но пока кто-то накидывает пальто на голое тело и занимается прилюдной мастурбацией, Марк вспоминает слова Агапита о новых точках артикуляции и прокручивает свои конечности на все триста шестьдесят. Последние полчаса он провалялся на той же лавке. Ладонью он накрыл голову, потому что улица утомила окончательно, и глаза стали видеть только проблески декоративных огоньков, льющихся с подъездных арок. Вдруг, огоньки прервались. Он бы и рад, да только ощущение от этого было неприятное, будто глаза заткнули пробками и давят на них. Что-то давило на него, даже не касаясь. Он развёл два пальца и оценил обстановку: над ним нависала Лиза.

– Выбрался с плена? – спросила она.

– Чего это мы без охраны? – Марк поднялся.

Действительно, при Лизе была только телескопическая трость, которой она водила по асфальту, пока не врезалась ей в стопу Марка. Отогнав ногой трость, как надоедливую псину, Марк привстал и огляделся по сторонам в недоумении. Ни единого ряда из чёрных джипов с мигалками он не заметил, а на Лизе, между прочим, даже капюшона не было, и Марк никак не мог понять, почему за ней не увязался никто, даже фотограф из либеральной прессы. Одета она была совершенно по-простому, но не по-своему, отчего выдать её могла только всем известная повязка на глазах. Говоря о верхе, на ней был чёрный берет с цепочкой на козырьке и бирюзовый кардиганчик с двумя расстёгнутыми пуговицами внизу. Благодаря этому, были прекрасно видны пряжка её леопардового ремня, затягивающего кожаную юбку, и проколотый пупок. Она выглядела выше, чем обычно, потому что пришла в сапогах на высоком каблуке и оттого еле стояла на ногах.