Чумной браслет

Пролог

Пресветлому и преподобнейшему господину, Его Преосвященству Паоло Джустиниани Гримани, Патриарху Аквилеи — от смиренного слуги Христова.

С глубочайшим почтением довожу до Вашего сведения, что во Фриули, в разных приходах Патриархата Аквилейского, выявлены крестьяне, именующие себя бененданти. Они утверждают, будто в особые ночи выходят душой из тела и сражаются за урожай со вредоносными малефиками. Явление сие глубоко укоренилось во Фриули, и я, по долгу своему, вознамерен довести эту информацию до Священной Конгрегации Римской инквизиции.

Прошу Вашего совета и высочайшего дозволения принять меры к привлечению адептов сего заблуждения, обладающих умениями выхода из тела в духе и силой духовной, на службу Пресвятой Церкви, если сочтете оный случай достойным большего внимания.

Смиренно пребываю, Фатер Феличианус Нульо, брат ордена Проповедников, инквизитор Апостольской Веры во Фриули.

***

Удине, монастырь Ордена Проповедников, официальная резиденция святой инквизиции во Фриуле. Год 1565*. (На самом деле допрос Паоло Гаспарутто состоялся в 1575 году, на десять лет позже.)

Все в этом человечке вызывало в нем раздражение. Дикий страх загнанного зверя в глазах. Сгорбленные плечи, неопрятная крестьянская одежда и огромные красные руки, которые тот не знал куда деть: то прятал под стол, то принимался рассматривать мозолистые пальцы с грязными ногтями, то выбивал ими какой-то ритм по дубовой столешнице. Испытуемый воровато отводил взгляд, отчаянно трусил, но все равно пытался сохранять видимость достоинства.

Фра Фелициано Нульо, епархиальный инквизитор Аквилеи и Каподистрии, преодолев волну неприязни, принял самое ласковое выражение лица, на которое был способен, и вновь обратился к допрашиваемому:

— Сын мой, повторяю: никто тебя не обвиняет. Ты был вызван лишь ради прояснения неких странных слухов, дошедших до нас. Скажи, верно ли, что ты называешь себя бенанданти?

Крестьянин вздрогнул, поднял взгляд почти черных, от расширенных зрачков, глаз и начал скороговоркой:

— Досточтимый отец, так меня называли в деревне. Но я добрый христианин, на мессы всегда хожу и причащаюсь, да! И делаю только то, что велено Господом!

Лицо Фра Фелициано на мгновение скривилось. Уж сколько раз довелось ему слышать это «велено Господом», и не счесть.

— Каждый колдун пытается оправдать свою малефицию волей Бога. Добрый христианин не похваляется ночными странствиями, тем более — сражениями в духе, уж поверь. Паоло, давай начистоту. Что ты делал в ночь Святого Иоанна?

— Преподобный отец, я не колдун!!! Я бенанданти! Мы не творим зла! А в ночь ту… как бы объяснить-то? Мы уходим… не телом, нет. Духом уходим из наших тел и летим на битву со злыми ходоками — маланданти. Колдунами да ведьмами, теми, кто губит урожай, высасывает молоко у коров, насылает болезни и изводит младенцев! В наших руках стебли фенхеля, ими мы и бьемся. А у тех, значит, сорго в руках. Ими и лупим друг друга. И тут уж кто победит… Если побеждаем мы — будет хороший год. Если они — всё начисто пропадёт! Мы Богу служим, спасением клянусь!! Мы не причиняем вреда! Я только пытался защитить свое село от зла!

— От зла, говоришь? — Фра Фелициано уставился в круглые честные глаза крестьянина. — А с чего ты взял, сын мой, что то, о чем ты рассказываешь, — воля Божья, а не дьявольское наваждение? Откуда тебе знать, кто дал тебе эту силу, это умение? И с каких пор ты выходишь в духе, оставляя свое тело, на такие ночные битвы?

— Досточтимый отец, я ж с рождения отмечен! Я ж в рубашке родился, а у нас знается — если кто на свет так появится, то это знак, что будет бенанданти. Вот и я… И зла мы не творим. Наоборот! Как, значит, вылетим на поле Гиосфата, так и драться с маланданти, с малефиками начинаем. Мы ж за добро всеобщее! За царство Божие! И я ж не один! Много нас. А вы в моем селе спросите — так любой скажет, что я, Паоло Гаспарутто, добрый католик!

Инквизитор вновь поморщился. И почему любое заблуждение, любое сельское верование, если и упоминает какое явление, то уж с библейским размахом. И тут вам, пожалуйста — «поле Гиосфата», поле последней битвы Апокалипсиса. На мелочи не размениваются.

Безобидное на первый взгляд суеверие глубоко проникло в умы селян. А тут и до рождения ереси недалеко. И вытравить ее будет непросто. Искоренять огнем — нет смысла, ибо и зла особого не несет, да и адептов сего верования немного, а выявить их непросто. Местные же жители свято верят в чудесную защиту, и в случае расправы над теми, кого называют бенанданти, молчать и терпеть не будут.

Однако далеко не все среди «светлых ходоков», как те сами себя окрестили, являются безобидными чудаками. Есть, он точно это знал и чувствовал, есть те, кто наделен настоящей способностью к волшбе. Вот если бы их, так называемую «духовную силу», да поставить на службу церкви…

Взрослые мужчины и женщины для этого подойдут вряд ли — как из-за своей повальной темноты и неграмотности, так и в силу сложившихся убеждений и привычек.

Но ведь бенанданти не становятся, ими рождаются. А вот дети… «Конечно же, дети! Если допросить повитух, принимающих роды у местных крестьянок, и найти… Возможно, попробовать стоит».

Глава первая

Венеция. Год 1569. Приют для девочек Оспедале делла Пьета, Богоугодный приют Милосердия.

В длинном недавно побеленном коридоре, когда все сидят на занятиях и ничто не мешает звукам, — шаги отдаются гулким эхом. Здесь хоть и с трудом, но можно представить себя в сумраке дубового леса, возле потока, что протекает за селом. А узкие ниши со скульптурами скорбящих святых — стволами вековых деревьев.

Диана глубоко вздохнула, прижала покрепче кипу нотных листов к груди и зажмурилась, перенесясь в мыслях из холодного неуютного помещения на знакомую залитую солнцем поляну рядом с домом. Вспомнила запах травы и жужжание пчел, вылетающих из плетеных ульев отца. И спелую никем не убранную землянику, которую они с младшим братом обнаружили в то лето. Лето, когда ее, тогда одиннадцатилетнюю девочку, увез из дома сухопарый молчаливый монах-доминиканец, путешествующий в сопровождении слуг — очень набожной пары престарелых супругов и двух откровенно скучающих конных охранников. И который искал и увозил из их домов таких же, как она.

Разом вспомнились слезы мамы, дружный рев братьев и сестер, потупленный взгляд, сжатые кулаки отца и тихие увещевания доминиканца. Его заверения в том, что, отдавая свою дочь на богоугодное дело, вся семья получает благословение и прощение от Бога. Одна бабушка тогда вступилась за нее, попытавшись вырвать внучку из цепких пальцев преподобного падре, да только куда там… А потом долгий путь в скрипучей телеге с несколькими подобными ей детьми. «Нечистыми», «дьявольскими бенанданти», «отродьями малефиков» — как называли их слуги и охранники.

Когда их странная компания прибыла в Удине, город, после ее села показавшийся тогда огромным и многолюдным, монах оставил трех старших мальчиков за высокой каменной оградой стен монастыря Ордена Проповедников. Затем очередь дошла до Дианы. Эх, если бы тогда, когда дом еще не был так далеко, удалось сбежать…

Когда фра Фелициано отвел ее, единственную девочку в компании «нечистых детей», в стены монастыря Санта Кьяра, мать-настоятельница с трудом скрыла негодование на просьбу оставить ей на воспитание ребенка бенанданти. Инквизитор с аббатиссой, споря и переругиваясь, удалились в глухую каменную постройку возле старинной церкви, оставив Диану во дворе ожидать решения их спора. Она потопталась с минуту на солнце, выжидая, когда сестры потеряют интерес к происходящему и разойдутся по своим делам. Затем тихо выскользнула за ворота на улицы города и побежала по узким переулкам в ту сторону, которая должна была вывести на дорогу к дому… Что и говорить — поймали ее быстро. Но зато и в монастырь клариссинок не приняли. Возможно, причиной был не столько ее побег, сколько ссора монаха с настоятельницей из-за того, что сестринство увлеклось новомодными еретическими веяниями. Поэтому Диане и не влетело — доминиканец плевался в сторону обители, потрясал кулаком и грозился проверками, позабыв про ее проступок.* (В конце XVI века монастырь клариссинок Санта Кьяра подозревали в связи с протестантскими настроениями, и в 1584 году проводилось расследование по этому делу.)

На следующий день оставшихся младших мальчиков-бенанданти оставили неподалеку, в Джемоне, в приорате Санто Спирито, а ее увозили все дальше и дальше.

В обители Святой Агнессы настоятельница лишь руками обвела обветшавший двор и покосившиеся здания, посетовав, что монастырь в тяжелом запустении и бедности и взять на себя заботу о малом ребенке никак не может.

В цистерианском Санта Мария-дель-Пиаве, по слухам, заразная лихорадка косила сестер, и, поразмыслив, фра Фелициано приказал объехать аббатство стороной.

В итоге путь свой Диана завершила в столице Светлейшей Республики, Королеве морей — Прекраснейшей Венеции. Но и здесь, в приюте Богоугодного Милосердия, никто не пришел в восторг от появления отца-инквизитора со странной воспитанницей, к тому же говорящей на фриульском языке, немного отличающемся от итальянского. Но фра Фелициано настоял, чтобы его подопечную определили в лучший музыкальный класс приюта.

По прошествии пары месяцев казалось, все о ней позабыли. Потянулись серые будни, где каждый день в точности повторял предыдущий. И только через год сестра Бенедетта позвала ее в свои служебные покои наставницы музыки, используемые иногда для приемов важных особ — покровителей приюта или благородных дам из благотворительных обществ.

Диана робко вошла, подняла взгляд и едва не бросилась на шею сидящему за дубовым столом фра Фелициано, горячо надеясь, что вот сейчас он возьмет и вернет ее домой! Она снова увидит маму с папой, и бабушку, и братьев с сестрами!

Но под строгими взорами стоящей рядом наставницы и незнакомого горбоносого доминиканца, сидевшего поодаль, Диана сделала скромный реверанс и потупила глаза.

— Подойди, дитя, — голос незнакомого монаха был властным и звучным. — Ответь, за этот последний год выходила ли ты «в духе»? Как там у вас? На битву?

— Нет, мессер. Не выходила. И не на битву. А к Светлой Госпоже. Женщины выходят к Светлой Госпоже.

Монах поморщился, словно хлебнул уксуса, и махнул рукой:

— Хорошо. К Светлой Госпоже. Ну же? Не стесняйся.

— Нет, преподобный отец.

— Ни разу? А сны? Видишь ли ты подобные сны? Когда духом летаешь?

— Нет, преподобный отец, — ее ответ был искренен. В своих снах она не летала ни над городами, ни над лесами или морем и в звездную вышину не поднималась. Просто как-то сразу оказывалась на залитой нездешним светом поляне. А о полетах знала лишь по рассказам бабушки.

Монах откинулся на спинку стула.

— Что и требовалось доказать. Ни один из детей… ни один не обладает настоящим даром. А ведь я твердил, что никакой специальной магии бенанданти не существует. Есть сила, которую мы называем духовной или, если угодно, — магической, и разные способы ее применения. Эти, по-видимому, черпают ее из места, где живут. Может, и от семьи, рода… Их оторвали от земли, и этой силы не стало, — он обращался к задумчивому фра Фелициано.

Тот лишь скривился.

— Признаю, брат Микеле. Мой проект провалился. И все же… Все же я вырвал несколько душ из когтей опасного дьявольского искушения.

Повисла пауза. И только Диана набралась храбрости спросить священника, когда он наконец вернет ее домой, как второй, строгий фра Микеле махнул рукой наставнице.

— Отведите воспитанницу на занятия. Пусть продолжает жить здесь, как и раньше, — и сестра Бенедетта, сжав ладонь, молча, почти насильно вывела Диану в коридор. А она почувствовала себя так, словно ее с головой окунули в стоячую воду, разом затушив радость и надежду вернуться.

Диана глубоко вздохнула, возвратившись мыслями в реальность.

За четыре года пребывания в Светлейшей Венеции из всего «прекраснейшего» она видела лишь строгие стены Оспедале делла Пьета, маленький внутренний дворик и приходскую, небогато украшенную капеллу. Да прошлым Рождеством — церковь Сан-Джованни ин Брагора, куда ее взяли вместе с церковным хором, чтобы перелистывать ноты и подносить партитуры поющим и играющим на музыкальных инструментах девочкам. Да еще, если везло и никто не мешал, то, поднявшись на верхние этажи приюта, она жадно разглядывала лагуну и острова Сан-Джорджо и Джудекка с кораблями и гондолами, снующими по водам залива.

Оторвавшись от воспоминаний, Диана развернулась и бегом бросилась к музыкальному классу, пока сестра Бенедетта не потеряла терпение и не послала кого-нибудь по ее душу. Когда у тебя напрочь отсутствует музыкальный слух, не стоит лишний раз злить настоятельницу хора. Которая и так с трудом терпит твое присутствие в элитном музыкальном классе, не понимая, как и большинство, почему вынуждена это делать, и называет тебя не иначе как «девочка при хоре». Успех в постижении письма, каллиграфии и основ латыни классную даму совершенно не интересует. Как и не интересует умение готовить мази и уксусные настойки, за что Диану неизменно нахваливает сестра Антония. А уж ее любимое умение смешивать краски и копировать красивые заглавные буквы или миниатюры из иллюстрированных житий святых в крохотном книгохранилище приюта под ласковым взором сестры Катерины так и вовсе раздражает. Единственным полезным искусством, кроме обычных умений, необходимых в жизни всякой девушки, сестра Бенедетта считает музыку, и только музыку. А себя — чуть ли не единственным проводником божественных гармоний в этот несовершенный мир. Усохшим таким, с вечно недовольным лицом и сжатыми в брезгливую линию губами, проводником.

Дверь резко распахнулась, и от неожиданности, не успев притормозить, Диана влетела в музыкальную залу, где лучшие воспитанницы обучались сольфеджио, пению и игре на «пристойных, подходящих девицам инструментах», запнулась о низкий порожек и растянулась на полу. Нотные листы с партитурами и тетради с записями псалмов веером разлетелись по классу.

Медленно, с замиранием сердца, она поднимала взгляд вдоль нависшего над ней подола грубой шерстяной туники наставницы, мимо нервно скрещенных рук поверх черного скапулярия* (элемент католической церковной одежды), к застывшему в гневе худому лицу, обрамленному черной вуалью. И неожиданно на секунду увидела себя глазами монахини — такой, какой ее видит сестра Бенедетта: «зеленоглазой ведьмой» и «нечистым отродьем». Девушкой, слишком дикой для этих стен.

Отведя глаза, Диана пробормотала извинения и начала поспешно собирать рассыпавшиеся листы, искренне надеясь, что преподобная сестра не придаст особого значения случившемуся.

— Диана, дитя, что означает твое столь поспешное появление здесь? Разве пристало порядочной девице бегать, словно неразумному ребенку?! — голос наставницы был приторно сладок, что не сулило ничего хорошего. — А твои волосы?! Посмотрите-ка все, как не надо появляться на людях! — обратилась она к остальным воспитанницам, указывая воздетым перстом на выбившиеся из-под косынки пепельно-русые вьющиеся пряди, всегда вылезающие не ко времени и ни к месту.

Диана бросилась заправлять их под ткань платка, снова выронив пару нотных записей. Щеки пылали.

Орсола, лучшая подруга и самая красивая девочка хорового класса, начала поднимать выскользнувшие листы, пытаясь сгладить гнев сестры Бенедетты и возникшую неловкость.

— Тот, кто утешает провинившегося, и сам пребывает в греховной ошибке! — как всегда, досточтимая сестра не говорила. Она изрекала. Торжественно и напыщенно, словно выступала то ли перед епископом, то ли перед самим дожем.

Подруги переглянулись, и на губах Орсолы мелькнула улыбка, к счастью не замеченная монахиней. Кто-то из девочек, кажется, Франческа Цатта тихо фыркнула, но тут же осеклась под строгим взглядом монахини. Та всем корпусом уже развернулась к понявшей свой промах воспитаннице.

— Дитя мое, поведай, чего смешного ты услышала в моих речах?

Франческа, постоянно попадающаяся на каких-то мелких прегрешениях и частенько лишаемая за это ужина, переменилась в лице, и Диане стало ее жаль.

— Сестра Бенедетта, Франческу рассмешила моя неловкость! Извините…

Монахиня раздраженно взглянула в ее сторону.

— Разве я дозволяла тебе говорить? Тебе так необходимо выделиться среди воспитанниц? Ну то ж… петь ты не умеешь. В таком случае иди и прочитай нам вслух поучения святых отцов, — она кивнула на толстую книгу, разложенную на столе, которую всюду таскала с собой.

Диана послушно подошла к столу и, вздохнув, громко начала читать первые увиденные строки, особо не вдумываясь в смысл:

«Христос нас учил любви, он сам и есть любовь. А какой образ веры вы запечатлеете в хрупких душах? Глядя на вас, они возненавидят добродетель, ибо вы превратили ее в бич. Не вы ли должны быть зеркалом Христа, а не его палачом?»

Кто-то снова тихонечко хмыкнул, Диана подняла взгляд на переменившуюся в лице настоятельницу хора. Та шумно сглотнула.

— Хватит. Довольно. С этого момента ты помогаешь в прачечной. Уж слишком много мечтаешь в последнее время, отсюда рассеянность и расхлябанность! И никакого времяпровождения с сестрой Катериной! Ставь партитуры вот сюда, — она указала на свой заваленный бумагами стол, — а эти вот ноты отнесешь назад. Заодно предупредишь, чтобы сестра не рассчитывала на твою помощь некоторое время. Займешься чем-то более соответствующим твоему таланту, что, наконец, вернет тебя на землю!

Диана молча кивнула, стараясь ничем не выдать своего разочарования, взяла врученные ей ноты и двинулась назад по гулкому коридору к каморке, занимаемой приютской библиотекой. Не помогать сестре Катерине… Несколько дней! Не смешивать красок, не держать в руке кисти, не рисовать! Уж лучше бы ее заперли одну в холодной келье или лишили обеда вместе с ужином.

Сестра Катерина повздыхала расстроенно, добродушное круглое лицо на мгновение приняло сердитое выражение, сделавшее ее похожей на нахохлившегося лесного дрозда, но уже в следующее мгновение просветлело:

— Дианетта, детка, все это сущие пустяки! Сейчас я сообщу тебе нечто, что тебя, несомненно, обрадует! Да что там обрадует — осчастливит! Но только если обещаешь держать язык за зубами и не выдашь меня!

Столь интригующее начало заставило Диану торжественно поклясться молчать. Она с интересом и даже волнением уставилась в карие глаза любимой наставницы каллиграфии, которая заодно приглядывала за приютским книгохранилищем.

— Тебя собираются удочерить!!! Нет, не фыркай так скептично! Речь идет не об абы ком! Твой родной дядя! Брат твоей матушки. Уж который месяц хлопочет об этом по просьбе твоих… Не стала рассказывать тебе об этом раньше, чтобы не вселять ложных надежд. Но теперь… Так что, милая моя, еще месяц-другой — и мы расстанемся. И не хмурься! Твой ангел-хранитель расстарался не на шутку! Ты знаешь, кто он, брат твоей матери? — убедившись, что воспитанница отрицательно и недоуменно качает головой, сестра Катерина торжественно и радостно провозгласила. — Твой дядя, Джероламо ди Артенья — художник! Пусть не из самых известных, но он член Гильдии декоративных и прикладных маляров — Арте деи Депинтори. Художник! А?! Как тебе такая новость?!

Диана потрясенно молчала, ловя воздух ртом, словно рыба, выброшенная на сушу. С первых дней пребывания в приюте она страдала, мучилась вопросом — почему ее все забыли, и мама, и папа, и даже бабушка?! Почему никто не заберет ее отсюда? Со временем стало понятно, что сделать это нелегко, что, возможно, они попросту не знают, где она. Но душу глодала обида — могли хотя бы попробовать! Бабушка… ведь она могла бы поискать ее по-другому, по-своему… И вот все оказалось совсем не так, как она думала! Ее искали, за нее хлопотали. И дядя… Она слышала о родном мамином брате, гордости семьи, преуспевшем в самой столице. Но представляла его эдаким сказочным персонажем, живущим где-то там, далеко-далеко… Девочка шумно выдохнула и бросилась на шею сестре Катерине, слезы сами, вопреки воле, нахлынули на глаза.

— Ну, ну! Что ты, деточка! Все хорошо будет! Сейчас уже точно! Потерпи еще немножко! — монахиня провела теплой ладонью по ее щеке. — А теперь ступай. И никому ни слова. Хоть и знаю я вас, девчонок. Болтушки. Ступай.

Остаток дня, прошедший в наполненной паром кипящих котлов прачечной за полосканием белья в чанах с ледяной водой, с перерывом на обед и молитвенное чтение, протек в каком-то тумане, в грезах о будущей жизни, совсем не похожей ни на эту, ни на ту, что осталась в далеком детстве. И подумать только — о жизни в доме художника!

Орсола, заметив волнение подруги, порой кидала косые взгляды из-под опущенных густых ресниц в ее сторону. Но расспрашивать принялась лишь по окончании вечерней молитвы, когда девочки из музыкального класса начали укладываться в узкие кровати, стараясь как можно удобнее угнездиться на соломенных матрасах. Она расплела свои толстые косы, прошлась гребнем по золотистым волосам, перекрестилась на распятие, висящее в изголовье, и, укутавшись одеялом, наконец спросила Диану, лежащую на соседней койке, — что случилось такого, что та ходит целый день словно зачарованная.

Диана потянулась к уху соседки:

— После я тебе все-все расскажу, когда никто услышать не сможет! Это… это так неожиданно!!! Я прям… я поверить не могу… И мне немного страшно. Слишком все… здорово складывается!

— Эй, там, может, хватит шептаться! Фурланка*, (фурлане — название жителей области Фриули) Дианетта, давай, рассказывай, что случилось! Мы все приметили, что тебя словно подменили. Уж не из-за прачечной ли такая драма? — раздался голос слева. Кажется, это говорила Аньолетта, прозванная однокашницами Агнессой с Моста Грудей, по месту промысла ее матери и нимало не стыдящаяся этого.

— Нет! Прачечная тут ни при чем, — Диана лихорадочно соображала, что бы рассказать соседкам по спальне. Наконец придумала. К тому же этот вопрос до сих пор нешуточно ее волновал. — Просто сестра Бенедетта опять напомнила мне, кто я. А какое время приближается? Великий пост и весенний эмбер… ну, вы поняли.

— Никак решила раскаяться в грехах?! — тоненько хихикнула Франческа Цатта из противоположного угла спальни.

— Да нет же! — преодолев легкое раздражение, ведь та специально ее поддевает, Диана присела на кровати. — Как будто вы не знаете! Сто раз уже рассказывала!

— Так расскажи еще раз! С тебя убудет, что ли? Интересно ведь!

— Давай, фурланка!

— Ладно, мне не жаль! Только уж не упоминайте это при сестре Бенедетте! Прошлый раз меня чуть живьем не съела за греховные россказни. Слушайте.

Эту историю она повторяла уже не единожды, как и другие, о лесе, своем доме и селе, а главное, о бененданти. Ей хотелось, чтобы подруги видели тех, о ком она рассказывает, не темными дикими селянами, а такими, какими видит их она — храбрыми, свободными. Защитниками от зла.

Диана поудобнее уселась на жестком матрасе, подоткнула одеяло и начала:

— Моя бабушка, мать отца, Катарина Зампелис ди Годия, самая старая и уважаемая из Светлых ходоков в нашем селе. А сколько всего знает — вы не поверите! К ней на лечение со всей округи люди съезжаются! Сестра Антония и в половине всяких трав и зелий не разбирается, как моя бабуля. Я ее единственная внучка, которая, как и она, родилась “в рубашке”, с родовым пузырем на лице, так мне рассказывали. А это означало, что и я должна стать бенанданти, Светлым ходоком, защитницей урожая. Как многие мужчины и женщины нашего рода, — Диана обхватила руками плечи, представляя вереницу образов людей, живших задолго до ее рождения.

— Вот, везет же некоторым! Я, может, тоже “в рубашке” родилась. Да кто ж мне об этом скажет? Сколько себя помню — всю жизнь в Приюте Милосердия. Хоть бы, как наша Орсетта, помнить лицо своей матушки. Так нет. Ни-че-го! — горестно прервала рассказ Дианы Франческа Цатта. На нее зашикали, и в комнате повисла пауза.