Чумной браслет

«Ничего страшного. Не бояться! Я никуда не спешу. Буду осматривать церковь за церковью, площадь за площадью, пока не увижу знакомые стены! Южные окна Оспедале выходят на лагуну. Я их найду, пролечу внутрь и там увижу себя…»

Поднявшись выше, она вновь начала облетать улицы со стороны лагуны в надежде увидеть приземистое здание приюта. Но замерший город словно издевался над ней. Перед глазами мелькали золотые палаты и кружевные церкви, барельефы и скульптуры львов, статуи бронзовых коней, закрытые лавки торговцев и дома, дома… И только большая постройка Оспедале делла Пьета словно исчезла с улиц зачарованной Венеции.

Диана испугалась, почувствовав, как тают её силы, как тяжелее и тяжелее ей сосредоточиться на мелькающих образах, как труднее и медленнее она летит над освящёнными холодным светом крышами. Её пробрала дрожь. И пришло понимание, что, если это продолжится, если она не вернётся в ближайшее время, то навсегда останется здесь, носиться над пустыми улицами всё медленнее, забывая, кто она и откуда, до полного исчезновения.

Как и четыре года назад, её охватила паника, с той лишь разницей, что на сей раз она перестала метаться, зависла над самой большой и красивой площадью с огромным дворцом, словно кружевами украшенным галереями и арками, над прекрасной белокаменной церковью и мысленно закричала… Снова облетела круг. Начала молиться, но знакомые с раннего детства слова путались. «Помогите! Хоть кто-нибудь! Выведите меня отсюда!!!» Она опустилась прямо на каменные плиты площади, села, обхватив себя руками, и заплакала без слёз — в этом месте не существовало тел, а значит, и слёз.

— Ну, ты и здорова орать, — от голоса, звучавшего, казалось, отовсюду, она подпрыгнула и со страхом уставилась на высокий силуэт. — Удивительно, что на твои вопли не слетелись все малефики города!

Если бы не смех, она точно не узнала бы того самого мальчишку, вернувшего её домой четыре года назад. Он подрос, вытянулся ещё больше, и теперь язык не поворачивался назвать его мальчиком.

— Это ты!!! Опять! — вспыхнула радость, которую она тут же постаралась скрыть, приличия ради. — А я тут… — как объяснить, что произошло, Диана не знала.

— Вижу. Опять заблудилась? Давай уберёмся отсюда, ты вопила так, что слышно было во всём городе. А здесь Тёмных ходоков живёт немеряно, — он снова взял её за руку и, отлетев в сторону от площади, спросил: — Откуда тебя занесло в Венецию-то? Кажется, прошлый раз мы расстались возле какой-то глухой деревушки? Давай, рассказывай.

В его тоне сквозило снисхождение и покровительственные нотки — то, что её всегда страшно бесило. Но сейчас она так обрадовалась, что решила пропустить это мимо ушей. Диана коротко объяснила, как попала в столицу Светлейшей республики, как в приюте сестра Бенедетта бросила в огонь её заветную ладанку, как она вспомнила о светящейся нити и вернулась сюда. И как уже в городе, казалось бы, так близко от приюта, не может его найти. Что силы заканчиваются, и она уже подумывала, что исчезнет, умрёт, пока не встретила его.

— Постой! Значит, ты одна из тех девочек-хористок, что по праздникам поют на хорах в Сан-Джованни ин Брагора? Надо же!

— Да. То есть нет! Я не пою. Я вообще петь не умею и терпеть не могу! Я им ноты сперва переписываю. А потом их же и перелистываю. Когда выступают.

Парень снова засмеялся, но обидно не было.

— Значит, кроме своего Оспедале, ты ничего здесь не видела?! Ну, что ж… Давай руку. Прежде чем вернуть тебя… э-э-э… в тело, предлагаю показать город. Он того стоит!

И снова полёт, но теперь она ощущала тепло и силу его руки.

Оказалось, что огромная палата с кружевными окнами и арками галерей — это Дворец Дожей, знаменитое Палаццо Дукале. А собор, сияющий золотом мозаики и украшенный четвёркой коней — главная базилика Сан-Марко, посвящённая небесному покровителю столицы. Между колонной с крылатым львом и скульптурой святого Теодора казнят преступников, и проходить между ними — плохая примета. И что Оспедале делла Пьета находится в двух шагах от главной площади города.

Когда же они оказались над массивной крышей приюта, юноша сделал широкий жест:

— Вот вы и на месте, донна… А, кстати, как имя прекрасной донны? — в голосе звучала неприкрытая насмешка, но это «прекрасная» всё-таки вызвало у неё смущение.

— Диана. Меня зовут Диана.

— Вот вы и на месте, донна Диана!

Они опустились на крышу Оспедале, и она почувствовала там, внутри, своё спящее тело и, подавив искушение сразу же броситься к нему, подняла взгляд:

— А ты? Как тебя зовут?

— Никола. Здесь меня называют Николо ди Каттаро. Ладно, Дианетта миа. Пора прощаться. В следующий раз, когда придёт время расстаться с телом — забей в изголовье нож. Любой. Помогает, проверено. И вернуться легче, и охраняет — никакая инфернальная тварь к телу не подберётся.

Они стояли друг напротив друга, всё ещё не двигаясь с места, и Диана поймала себя на мысли, что ей нравится находиться с ним вот так, рядом… Но тело настойчиво звало, нарастало беспокойство, сопротивляться которому становилось всё труднее. Снова взглянула на парня, волна благодарности захлестнула её, и, неожиданно для себя, она бросилась к нему на шею и крепко обняла, чего никогда бы не позволила себе в обычной, «нормальной» жизни, и ощутила его руки на своих плечах.

— Спасибо тебе, Николо. Ты снова меня спас!

— Да ладно, ерунда… — его объятия разжались не сразу.

Диана оглядела себя и с удивлением увидела позабытый стебель небесного зверобоя, заправленный за пояс платья, всё такой же свежий и яркий.

— Постой! Дай руку! — сказала она, и парень с усмешкой протянул ей правую ладонь, словно площадной гадалке.

Диана накрутила гибкий стебель вокруг его запястья, нашептала оберегающий заговор, выученный от бабушки, и завязала хитрым узлом. Кажется, его это удивило.

— Вот. Теперь у тебя есть мой оберег. И если будет нужна помощь, ты меня позови, и я услышу. И приду. В духе, конечно, — смутившись, произнесла она.

— Хорошо, Диана из приюта. Может, доведётся встретиться и по-настоящему, в теле, — он широко улыбнулся и растаял, а её понесло вниз, и последней мыслью было то, что она так и не рассмотрела его лица, а следующее, что она ощутила, была резкая боль в ноге.

Над ней склонилось испуганное лицо сестры Антонии, а приходящий в редких случаях к больным в приют мессер Людовико Сандарини прикладывал раскалённую докрасна иглу к её пятке. Диана охнула и села. Почувствовала слабость, головокружение и боль и снова откинулась на подушку.

— А я говорил, что старинные средства порой самые надёжные! — мессер Людовико довольно обвёл глазами собравшихся возле больничной кровати монахинь.

На лицах сестры Катерины и сестры Антонии читалось облегчение. Сестра Бенедетта, как всегда, не показывала никаких эмоций.

— Дианетта, дитя, тебе лучше?! Как же ты нас напугала, милая! Три дня лежать ни живой ни мёртвой! Слава Всевышнему! — наставница каллиграфии широко перекрестилась. — Мы уже и не знали, что сообщить твоему дяде. А уж как он расспрашивал о тебе! Ожидает! На следующей неделе ты переселяешься в его дом!

Кажется, на эти слова сестра Бенедетта облегчённо вздохнула.

Про этот свой вылет Диана не рассказала никому. Ну, кроме Орсетты, разумеется. Ей выложила всё, даже то, как сама бросилась на шею спасителя. И то, что он тоже из Венеции и зовут его Николо. И что ей очень бы хотелось хоть раз, хоть мельком увидеть его ещё раз. По-настоящему.

А уже в конце следующей седмицы Диана обнималась с подругами, плакала, прощаясь с Орсолой и сестрой Катериной, собирала немногочисленные вещи — немного одежды и вышитые ею же на уроках рукоделия пару рубашек и скатерть. Вскоре она уже шагала по плиткам венецианской мостовой в сопровождении сухопарого, слегка сутулого человека, бросая косые взгляды на его добродушное лицо, выискивая и находя в его облике мамины черты — разрез глаз, зелёных, такого же оттенка, который унаследовала и она, рисунок губ, немногословность и даже манеру улыбаться. Оспедале делла Пьета скрылся за поворотом.

***

Год 1570, апрель.

Генуэзская торговая галера Сан Витторе вошла в лагуну и неспешно причалила к Рива дельи Скьявони. Немногочисленные пассажиры столпились возле трапа, ожидая своей очереди сойти на торговую пристань, где их уже поджидал чиновник санитарной службы и портовый писец с переносной конторкой.

После краткого формального осмотра — нет ли на открытых частях тела путешественника подозрительных язв и не выглядит ли тот больным, — писец записывал в книгу имя, происхождение и цель приезда каждого новоприбывшего. После чего тот мог забрать свои уже осмотренные вещи из лодки таможенников и отправляться в город по своим надобностям.

Невысокий неприметный мужчина терпеливо дождался своей очереди и, пройдя обычную процедуру, окинул взглядом широкую набережную, полную нарядных людей, проводящих воскресное утро в приятной праздности. На мгновение его лицо исказила ненависть, но лишь на мгновение. Он прибыл сюда, чтобы выполнить заказ очень влиятельных людей, согласных платить полную и весьма немалую цену за его услуги. А заодно — посчитаться с этим городом. После чего он отправится на заслуженный покой, наслаждаться мирной и роскошной жизнью. Сможет себе позволить.

Предстояло найти подходящего исполнителя технической, ремесленной части его задания. В огромном городе с массой мастерских ювелиров, литейщиков и граверов хоть один такой человек да найдется, в этом он не сомневался.

Он еще раз обвел взглядом каменную набережную со шныряющими меж толпой разносчиками уличной еды. Взглянул на торговцев мелкой галантереей, на гондолы, ожидающие путников, и на корабли, покачивающиеся на якорях. Зло посмотрел на широкую площадь с двумя высокими колоннами, увенчанными скульптурами человека и крылатого льва, и еще на огромное, но кажущееся воздушным строение, окруженное по периметру двумя рядами арочных галерей и широкими островерхими окнами. Усмехнулся и пешком направился вглубь города. Багажа с ним не было.

Если бы кому-нибудь пришло в голову проверить запись о нем в книге прибывших, то он не обнаружил бы ни строчки. А капитан и команда Сан Витторе лишь недоуменно пожали бы плечами. Никто бы даже не вспомнил невзрачного пассажира.

***

Мастерская члена Гильдии Орефичи — золотых дел мастеров, ювелира Джулиано Альфани, район Марчерии. Год 1570.

Медная заготовка, покрытая парой первых слоев эмали, была еще теплой. Сразу три головы — мастера и двух подмастерьев — склонились над ней, чуть было не столкнувшись лбами.

— Я же говорил, что получится! Итого — двумя обжигами меньше! И полировать не надо! Пари за мной! — юноша лет двадцати с убранными в хвост, чтобы не лезли в глаза, темными волосами и возбужденно блестящими светло-карими глазами сиял, словно начищенный серебряный сольдо.

— Посмотрим, посмотрим… Что принесет следующий обжиг. А если цвета поплывут? Как наш синьор Николо тогда будет выворачиваться? — голос Джулиано Альфани, известного ювелира и хозяина мастерской, сочился сарказмом.

Парень взглянул на мастера с высоты своего немалого роста и широко улыбнулся:

— Не поплывут. Рисунок лег идеально, не придраться. И следующий слой не хуже ляжет. Хотите еще одно пари? Это вы проиграли, маэстро. Так что…

— Не скалься. Свои улыбочки оставь девкам с Сисечного моста, глядишь, скидку получишь, — маэстро Альфани ворчал больше для проформы, он и сам был доволен результатом. Предложенная мальчишкой техника показалась ему рисковой, но попробовать стоило. И вот — рисунок смотрится солидно, еще всего один обжиг, и эмалевая пластина готова. А это экономия времени, денег и угля, пожираемого муфельной печью в немалых количествах. Да и во время летней жары в мастерской и без горящей печи будет не продохнуть.

— Если мессере выплатит мне проигранные три сольдо, то и скалиться — и, кстати, я девушкам не скалюсь, а мило улыбаюсь — ради скидки нужды не будет. Начну расточать свое обаяние просто так, чисто ради хорошего настроения и времяпрепровождения. Так что? Ведь мы договорились? Если все получится по-моему — отпускаете в Палермо на полгода? Ну, глупо ведь не воспользоваться такой возможностью! Сальваторе Марроне — непревзойденный мастер филиграни! Да еще и эмальер! Представьте ваши изделия в таких вот оправах! Искуснейшая венецианская эмаль с лучшей филигранью! А я буду лучшим! Во всяком случае, уж не хуже маэстро Марроне.

Ювелир глубоко вздохнул. Принесли же черти этого сицилийского орефиче* (ювелира) прямо к нему в мастерскую, по договору с Гильдией. Что и говорить, мастером тот был отличным, и сам Джулиано подсмотрел у него пару полезных трюков, и проблем с сотрудничеством в изготовлении реликвария для частицы мощей самого Николая Мирликийского, дара семейства Контарини храму Сан-Сальвадор, не возникло. И выгоду от этого заказа получили все.

Но вот задурил же тот голову его лучшему подмастерью! У парня и так амбиции через край лезут, воображает себя невесть кем. Так и сицилиец подлил масла в огонь, начав расхваливать талант его ученика, теперь работающего в мастерской за плату. Вполне щедрую, между прочим, для его-то возраста и опыта. И это дурацкое предложение — за каких-то полгода выучить Николо тонкостям перегородчатой эмали и филиграни. И по сравнению с другими желающими освоить секреты этого искусства — всего за треть цены. А дурень уши развесил. И какая сила дернула его, опытного мастера, заключить с мальчишкой пари…

Он нахмурился.

— Еще один обжиг. Соглашусь, если изделие будет идеальным, черты лица святой Магдалины не поплывут и не потемнеют. Если же нет…

— Готовьте обещанные семь недостающих мне дукатов, мессере! Не пожалеете, вернутся вам вдвойне! — Николо, мурлыкая себе под нос, направился к верстаку заканчивать гравировку на золотом браслете, заказанном купцом, торговавшим шелком на Риальто, для «предмета страсти», как он напыщенно называл смазливую вдову портного.

Маэстро Джулиано Альфани лишь покачал головой и перекрестился на изображение святого Элигия, покровителя всех честных мастеров ювелирного искусства, написанное еще его дедом. Он ни дня не пожалел, что выпросил у посредственного ювелира из маленького провинциального Котора сына, разглядев талант у тогда еще одиннадцатилетнего Николо, чтобы обучить мальчика благородному ремеслу в столице Венецианской республики. Но талант талантом, а упрямства и самоуверенности в ученике оказалось с лихвой. До сих пор, когда разозлится, требует называть себя Николой Ковачевичем вместо нормального Николо ди Каттаро* (Никола из Котора) — язык сломаешь об их скъявонские* (славянские) фамилии.

А чего стоят его, слава богу, редкие выпадения из реальности — когда спит, словно мертвый, целый день, буди не буди… Первый раз он успел перепугать всех, включая супругу маэстро. К счастью, случалось такое редко, сам мальчишка страшно стеснялся происходящего, так что в конце концов все привыкли. Вот и совсем недавно, во время великого поста, проспал, сукин сын, целый день. Пробудился — и снова впал в чудную летаргию. К счастью, в тот день обошлось без срочных заказов.

Была у его ученика и еще одна странность. Впрочем, странность эта обычно шла на руку мастерской и делу. Если тот брался за изделие с удовольствием и хорошим настроением — продавалось оно по самой высокой цене, не успев и дня полежать на витрине. А вот если он был на что-то зол… К счастью, Николо любил свою работу, и чем сложнее было задание, тем с большим воодушевлением он за него брался. Некоторые покупатели на полном серьезе утверждали, что его изделия приносят удачу.

А как быстро он учился, схватывая на лету тонкости искусства! А портреты! Набрасывает за десяток минут — и схожесть невероятная! Лишаться такого подмастерья на целых полгода не хотелось. К тому же, признавался себе Джулиано, его злило, что сопляк, пусть всего на полгода, но променяет его благородное искусство эмалевой живописи, выученное мастером в Лиможе, на варварское уменье, перенятое у восточных мастеров. «Ну что ж… пусть будет филигрань и перегородчатая эмаль… Но по возвращении мальчишке придется изрядно попотеть, чтобы возместить его вложения и долгое отсутствие в мастерской».

***

Семью месяцами позднее. Венецианская торговая галера, близ мыса Санта-Мария-ди-Леука, побережье Апулии.

— Еще пару дней, и если ветер и Бог будут к нам милостивы, причалим в Бари, а там уже безопасно. И без остановок — до Венеции.

Капитан Зорзи Бембо осматривал береговую линию, и весь его вид демонстрировал, как горячо он желает избавиться от навязчивого собеседника — насмерть перепуганного рассказами о пиратах, промышляющих в этих водах, торговца тканью Бартоломео Сантори. Купца, вложившего свой капитал в партию шелка и успешно продавшего его в Палермо и горячо желающего поскорее довезти выручку до дома.

Ранним апрельским утром, возвращаясь с полугодового обучения, Никола Ковачевич, подмастерье известного столичного ювелира, наблюдал за их беседой, в очередной раз восхитившись капитаном — это ж надо иметь такое терпение! Облокотившись на борт, он щурился, глядя на восходящее солнце, и лениво размышлял, не стоило ли всё-таки принять предложение маэстро Сальваторе, да и остаться в Палермо. И звание мастера, как и членство в местной гильдии, были бы обеспечены. И племянница его… ничего так, симпатичная. Но долг перед маэстро Джулиано… Да и если копнуть поглубже, не лежит у него сердце ни к Палермо, ни к племяннице мастера. Так что решение вернуться он принял правильно, и нечего жалеть.

Он тяжело вздохнул, ибо получить вожделенный статус золотых дел мастера ему, выходцу из Стато да Мар, заморских владений, в Светлейшей столице было затруднительно. Как-никак, не в кожевники метит. Но зато это было вызовом, заслуживающим трудов и усилий. Успешный ювелир в Венеции — это не то же самое, что и «успешный золотых дел мастер» в Палермо, а уж тем более в родном Которе. Он похлопал по почти пустой поясной сумке, главной ценностью внутри которой было рекомендательное письмо мессера Сальваторе Марроне о блестяще освоенном ремесле. В Венеции, правда, эти рекомендации не стоили и ломаного гроссо* (серебряная монета, равная 2,5 сольди), но всё же могли открыть кое-какие двери.

Капитан, избавившись наконец от назойливого купца, подошел к нему.

— Эй, которанин, скажи, тебе доводилось стрелять из аркебузы?

Этот вопрос застал Николу врасплох.

— Нет, синьор. Я ювелир, а не наемник.

— Жаль. Научись. Как ты, к дьяволу, работаешь с золотом, если не владеешь оружием?! А могло бы быть кстати… не дай Бог, конечно. Ну, драться-то хоть дрался? — с сожалением оглядывая высокую фигуру Николы, спросил он.

— Драться приходилось, — вспомнились частые потасовки с подмастерьями литейщиков и живописцев, он криво усмехнулся, а потом нахмурился. — А к чему эти вопросы, капитан?

— Ни к чему особенному. Так, на всякий случай. Не нравится мне истерика этого торгаша. Накличет еще беду, — он мелко перекрестился и отправился к клюющим носом наемникам, охраняющим груз, затем спустился к гребцам.

Капитан вызывал у Николы симпатию, почти восхищение. Этот мужчина лет сорока внешне почти не отличался от рядовых моряков, но пользовался беспрекословным авторитетом. Всегда сдержанный, немногословный и неизменно любезный. И, в отличие от всякой тщеславной шушары вроде того мелкого купчишки, никогда не демонстрировал своего превосходства, ровно разговаривая как с ним, подмастерьем, так и с известным венецианским нотариусом по имени Томмазо Брагадин, занявшим лучшую каюту на галере.

Никола примостился на палубе, в тени между двумя закрепленными бочонками с вином, и закрыл глаза, подложив под голову дублет* (верхняя одежда, куртка) и укрывшись плащом.

Апрель выдался солнечным и ветреным, и почти всё плавание он дремал, стараясь выспаться с запасом, прекрасно зная, что ожидает по возвращении — маэстро Джулиано будет подгонять его с работой, словно грузового осла.

Разбудили его звуки молитвы. Корабельный капеллан громко и распевно прочитал «Ин номине Патрис», а затем перешел на «Патер ностер». Никола подумал, что проспал аж до вечерни, однако солнце еще висело на востоке, гребцы орудовали веслами особо слаженно, матросы и охранники толпились вдоль правого борта, напряженно вглядываясь вдаль. Он вскочил на ноги и подошел к ним.

На горизонте двумя треугольниками белели паруса небольших судов, ходко приближающихся к их галере. Выглядели кораблики безобидно и даже романтично, но напряженные лица команды рассеивали это впечатление.

— Святой Марко, берберские фусты! Идут под флагами осман… Не уйдем! — сказав это, стоящий рядом моряк злобно выругался, помянув и Пречистую Деву, и Иосифа, и всех святых.

Зорзи Бембо бросил злой взгляд в сторону превратившегося в уши купца, пробормотал что-то вроде «Накаркал, кретин…» и гаркнул:

— Спустить парус и развернуться кормой к берегу! Открыть амбразуры носовых пушек и все к оружию!

Галера, нагруженная товаром пшеницы, поворачивалась тяжело и неуклюже, стремясь подставить приближающимся суденышкам лоб, вооруженный четырьмя бронзовыми орудиями. Канониры разжигали факелы. В руку Николы кто-то вложил рукоятку, видимо трофейного ятагана. Даже немолодой, всегда выглядящий несколько напыщенно пожилой нотариус, прихрамывая, выбрался из своей каюты, опираясь на эфес массивной шпаги.

— Это пираты?! Синьоры, я требую что-то предпринять! Все мои сбережения здесь со мной! И если что… Я пропал, я разорюсь!!! Я заплатил сполна за этот путь! За безопасность! — голос Бартоломео Сантори резанул сосредоточенную тишину.

Капитан сплюнул, бросил презрительный взгляд на купца, но сдержался и ответил:

— Две фусты… Отобьемся!

Косые паруса приблизились настолько, что до ушей стал доноситься бой барабана и выкрики на арабском.

— Приготовиться к бою! — голос Зорзи перекрыл все звуки.

— Капитан, сзади! — в раздавшемся вопле послышалась паника, и все разом повернули головы.

Из-за выступа скалы к галере бесшумно приближалось третье судно. На сей раз выругался уже капитан. Сантори обвел мутным взглядом замершую перед схваткой команду и заголосил.

— Выкуп! Надо предложить и заплатить им выкуп! Иначе всем конец! Я слышал, что они делают с людьми, — он схватил за рукав Зорзи Бембо, стараясь заглянуть капитану в лицо.

Тот вновь ругнулся и оттолкнул купца.

— Пали!

Грохнули бронзовые пушки, одна фуста покачнулась, парус дрогнул и скривился — ядро угодило точно в гущу толпящейся на борту команды.

Никола словно во сне, словно в ночной битве на небесном поле, наблюдал, как берберские корабли расходятся, обступая галеру с обоих бортов, как в дерево вцепляются крюки, как к их корме подходит третья фуста и как бородатые, до черноты загорелые мужчины, одетые в широкие шальвары и безрукавки, запрыгивают на борт. Он дрался вместе со всеми, сбивая в кровь кулаки, сразу потеряв в кутерьме почти бесполезный ятаган, орудовать которым не умел. Он бил и пинал, чудом уворачиваясь от ударов сабель, пока здоровенный бородатый мужик не оскалился и со всей дури не двинул его по голове тупым концом копья. Мир покачнулся, а когда способность соображать вернулась — всё уже было кончено. Он сидел на палубе среди разоруженных матросов, в окружении смуглых людей с кривыми саблями в руках. С кормы доносился визг престарелой паломницы, плывшей в Бари на поклон к мощам святого Николая, а двое пиратов деловито отделяли из пленников богато одетых пассажиров, чтобы получить за них выкуп. Оставшихся мужчин, включая и его, переправили на одно из судов, подгоняя пинками и тычками, подавляя малейшие попытки к сопротивлению. Команды действовали слаженно, и большая часть груза уже перекочевала на пиратские корабли.

Наконец, вычистив из трюмов и кают всё, представляющее мало-мальскую ценность, фусты отчалили от галеры, беспомощно покачивающейся на волнах и дымящей сперва белым едким дымом, а потом занявшейся яркими языками пламени.

Команда потрясенно, словно за смертью близкого, наблюдала за агонией корабля.

В сопровождении двух слуг — огромного бородача, в котором Никола узнал ударившего и оглушившего его человека, и переводчика, явно европейца, — к ним приблизился невысокий тип, одеждой и осанкой резко отличающийся от массы пиратов. Шелковая, искусно вышитая по вороту туника, синие шелковые же шальвары, опоясанные кожаным поясом с заткнутым за него стволом пистоля с одной и крепящимся ятаганом в ножнах с другой стороны, добротные сапоги, на голове небрежно повязанная куфия. И рыжая окладистая борода.

Он щелкнул пальцами, и сопровождавший его невзрачный европеец вышел и встал перед шеренгой пленников. Рыжебородый заговорил, и переводчик повторил его слова на прекрасном итальянском с небольшим греческим акцентом: