Неугомонный. Роман

5

Что смог узнать за неделю работы Кирилл? Совсем мало о женщинах, с которыми ехал на работу и лишь изредка мог пересечься с ними в течении дня, или когда ехали после работы домой.

Круглолицая, полненькая светловолосая женщина лет сорока пяти, которая садилась на остановке вместе с «новоиспечёнными крёстными» — это была Елена Карпенко. Она совсем мало говорила. На её щеках не сходил румянец, даже в помещении, а не только на морозе. Голос был звонкий и певучий. А вскоре Кирилл от механика узнал, что её сына примерно год тому назад, толи уже и два, как убили ночью отвёрткой, да и ещё прямым попаданием в сердце. Шёл он на свидание или со свидания и по версии, которая гуляла в обсуждениях — из-за девчонки его могли и убить.

— Да ты должен был слышать об этом, — говорил Иван Захарович. — Весь Курган тогда только о том и говорил, случай для нашего посёлка, как говорится «из ряда вон выходящий».

— Да, конечно, слышал. Но парня не знал и родителей его тем более.

— Один он у них был. Вот так, был и нет. Не дай, Боже!

— Захарович, а партийный билет не покрывается плесенью? Я бы сказал «не краснеет», но он же и так красный, так? — Кирилл хотел лицо выдержать серьёзным, но, когда увидел трясущийся подбородок механика, поспешил исправиться. — Пошутил я, Иван Захарович. Конечно, не дай, Боже, никому такого!

Механик ничего не сказал, лишь отошёл с испорченным настроением. Но через время уже оба решали производственные вопросы, не вспоминая это недоразумение, которое получилось у них не совсем тактично, а в пример Василия Ивановича.

— Да это мелочи. Посмотришь, как я его подкалываю, особенно, когда по чарке примем. Вот, когда на месте будем работать, сообразим на троих, увидишь, — прознав о том, как пошутил Кирилл, высказался Портнов. — Хотя можно и сегодня, пока на ремонте. Ты как к этому?

— Да-а, я… — Кирилл замялся.

— Если нужно, я рупь займу…

— Ну, хорошо, я завтра отдам, — ответил Кирилл.

— Иван Захарович, — громко позвал Портнов механика, — подь сюды, разговор есть.

Механик, что-то жестикулировал кузнецу Лёше, стоя у культиватора, услышав, дав какие-то указания опять-таки жестами и направился на зов «души».

— Чего ты, Иванович?

— Слухай, начальник. У нас новенький уже неделю, как… Не порядок. Когда это он получит первую зарплату, чтоб проставиться?! Есть предложение…

— Ну, хиба я когда був против?! Раз безлошадные сёдня, то можно, — механик привычно сунул руку во внутренний карман, достал портмоне и вынул из него рубль. — Так?!

— Ну, как минимум, — ответил Портнов, вынув свой трояк, а рубль механика вложил назад в карман и продолжил. — Ни туда — ни сюда. Нужно Петра Семёновича подключать, тем более что он поедет в лавку с Монахиным и привезёт. Три винчишка на четверых — это уже что-то, для аппетита.

— Хочешь номер цирковой посмотреть? — спросил Василий Иванович у Кирилла. — Пошли.

Зашли вдвоём в цех ширпотреба к женщинам, которые что-то весело обсуждали.

— А Пётр Семёнович тутычки? — спросил Василий Иванович.

— Вася, заглянь в склад. Он там наши веники щупает, нет шоб нас… — закатилась смехом моложавая, следящая за собой и всегда вызывающе заведущая, особенно в присутствии Василия Ивановича, белокурая женщина среднего, трудноопределимого возраста.

Что успел заметить даже Кирилл, Надежда Павловна с фамилией, которая немного смазывала её шикарность — Шишова, не совсем ей подходила. Вот было бы лучше, если бы была: Прекрасная, Беляева, Голубева, Орлова или Романова.

— Надя, а ты всё хорошеешь! Ну так же ни-зя. Так если шо, то не токо я, но и Кирюха на тебя заглядываться начнёт. Ты прекращай молодёжь развращать. Я Андрея побачу, шепну, шоп угомонил тебя.

— Та кажи. Боюсь я твого Андрея, аж трясусь.

— Та не мого, а твого! Ты шо, уже и мужа як звать забула? — поддерживал флирт Надежды Портнов.

— А шо, муж? Не стенка, можно и отодвинуть…

На смех из соседнего помещения, с ухмылкой вынырнул Пётр Семёнович со словами:

— Шо-шо, вы це про шо?

— «На ловца и зверь бежит», — разведя широко руки, как будто решив брататься с учётчиком, Василий Иванович пошёл с растопыренными руками к нему навстречу.

— Хто зверь? — недоумённо спросил учётчик.

— Пётр Семёнович, по рублю или как?! — резко сменил улыбку на серьёзный тон, Василий Иванович опустил руки и замер в ожидании.

— Ить!!! — только и произнёс Пётр Семёнович и резким движением, загнав руку глубоко под тёплую куртку, резко выдернул, с расплывшейся милой, насколько это подходит слово к улыбке пожилого человека, поднес перед Портновым два пальца, указательный и средний, а между ними купюру… «трёшку».

Василий Иванович, молниеносно вырвал купюру со словами:

— Сойдёт!

— Нет-нет! — заволновался учётчик. — Да я не ту…

— Держи! — под дружный гогот вернул серьёзному уже Петру Семёновичу один рубль сдачи.

Тот взял рубль, зажал в ладонь и не знал, что или чем ответить.

— Пошли Кирюха. Работа не ждёт.

— А кто же теперь привезёт к обеду? — не мог понять Кирюха.

— Учись студент! Ты видел?

— Видел.

— Удачный сегодня фокус, теперь уже по «пузырю» на рыло получается. Ты так и не понял? Монахин, конечно, и привезёт. Теперь уже Марченко вне игры…

— Кто? — спросил Кирилл.

— А ты, что не знал, что Петра Семёновича фамилия Марченко? Ему если дай, он же «отобьёт» свой рупь, «как пить дать» и очень быстро, лис ещё тот.

И вот наступил долгожданный обеденный перерыв. Резко распахнулись двери цеха ширпотреба и из неё «выкатилась» Татьяна Басова, жена Лёши кузнеца. Она осмотрелась в сторону мастерских и заметив мужа, направляющегося от занесённых снегом рядов навесной и прицепной техники, что была выставлена за мастерской, вдоль дороги на пункт заправки топливом, начала энергично махать ему рукой.

Между Танькой и дверным проёмом из того же цеха юрко прошмыгнула невысокого роста женщина и направилась в центр двора, где с самого утра жужжала лесопилка, а вернее циркулярная пила с пильным диском большого диаметра, для поперечного распила древесины на дрова. Это была Лидка, женщина трудно определяемого возраста, скорее всего, ей было около 35 лет, работница лесничества, проживающая в общежитии. На распиловке древесины работали двое «аборигенов» лесхоза, Иван Иванович Ковдря, по прозвищу Фанфан и Константин Филиппенко по прозвищу Филя.

Иван, увидев быстро идущую к нему Лидку, нажал на кнопку «стоп» и жужжание циркулярки медленно затихло. Лидка была сожительницей Ивана. Её лицо, если и знало косметику, то очень редко и так давно, а большой шрам от верхней губы, зигзагом в направлении левого глаза, делал её постоянно улыбающейся. Её же сожитель своё местное прозвище Фанфан получил от того, что Лёша-немой, мог выговаривать только небольшое количество слов и то с искажением и с большим трудом, пытаясь обращаться к рабочему и трактористу в одном лице по имени и отчеству, говорил: «Ф-фа-н Ф-фа-н». Иногда Ивана еще называли, вспомнив кино, именем ловеласа — Фанфан Тюльпан. Во многом это было продиктовано тем, что несмотря на то, что Иван был старше от Лидки лет на пятнадцать, меж ними наблюдалась страстная, а порой и страшная в осознании поступков, ревностная любовь. А у Лидки, хоть и было изуродовано шрамом лицо, а голос был грубый и прокуренный, но её ювелирная фигура и походка были очень даже сексуальны.

Сам Иван в откровенных разговорах даже, как комплимент мог проговориться: «Лидка, раком, на безрыбье — рыбка». И Лидка, когда в духах своего Ивана Ванюшей величала и могла тащиться за ним, обняв его за поясницу, втиснув голову под мышку. Со стороны — милейшее загляденье, Ромео и Джульетта лесничества.

Ну и раз речь пошла о жителях общежитий лесничества, то над некоторыми «и» хочется расставить точки. Конечно, Кирилл не сразу обо всех всё узнал. А мы позволим себе опередить события, как говорится «одним ударом семерых», чтобы не повторяться и возвращаться к этому вопросу.

В восьми квартирах двух видавших виды зданий и десятки разных жильцов, проживало сейчас двенадцать человек. Всех жильцов, если не считать двоих малолетних детей (которые были вынуждены родиться, девочка в тюремном лазарете, а мальчик на вольном поселении), проживающих с матерью-одиночкой Катей Рябой (Рябая — прозвище) и водителя полноприводного топливозаправщика на базе шасси ГАЗ-63, который работал не в лесхозе, а на нефтебазе, были бывшие «зэка». Сюда их, после «мест не столь отдалённых», определял уполномоченный районного отдела милиции, подразделения по организации и осуществлению надзора за соблюдением освобождёнными из заключения временных ограничений их прав и свобод, а также за выполнением ими обязанностей, которые предусмотрены законом административного надзора, капитан милиции Николай Журков.

Владимиру Никитину, как и его жене было примерно по «полтиннику», но в лесхозе работала только его жена, Серафима, которую все тут звали, как тётя Сима. Она сильно хромала на левую ногу и при ходьбе раскачивалась по сторонам, растопыривая руки, как курица-наседка крылья, созывая цыплят спрятаться от ненастья или угрозы со стороны. За что она «тянула» срок и где получила травму, сделавшую её инвалидом, мало кто знал и не распространялись об этом. Они вели домашнее хозяйство, держали коз и уток, жили тихо и мирно. Говорили, что у них где-то есть и свои дети, но здесь никто из них не появлялся и они, насколько известно, с ними не общаются. Встретились, сошлись и живут вместе. А как и что — это не для посторонних глаз и ушей. Но по разговору, вернее даже сказать, по говору, можно определить, что Серафима точно кацапка, откуда-то из средней или даже северных районов европейского административного региона.

Лидка и Фанфаном, в отличие от соседей, наоборот, жили бурной и разгульной жизнью. Да и, чтобы не повторяться, всё лесничество постоянно «гудело» дня три после получения зарплаты, и «гудели» сутками да так, что гул «гудков» поднимал даже ночами сотрудников дежурной части районного отдела МВД (Министерства внутренних дел). И это при том, что телефонной связи с «миром» не было. От того на ум приходило выражение «затерянный мир».

И он действительно был затерян несмотря на то, что до населённых пунктов было всего 2—3 километра, но проехать сюда можно было только по сухой или морозной погоде, а глубокую дорожную колею не заделывали даже летом. «А зачем? — говорили местные, — так даже лучше, в любом состоянии можно домой добраться. Главное, попасть в колею ещё когда при памяти». Порою приходилось и подбирать «никаких», в смысле пьяных рабочих в той же колее или рядом. Но Бог миловал, пока ещё никто зимой не замёрз.

Почему их держали, эту пьющую и разгульную компанию? А попробуйте выгнать тех, кто направлен «на исправление», потом сильно пожалеете — — ни-зя. Да и кто придёт работать на работу в тяжелых условиях, на тот-же лесоповал, только не в Пермском крае или Ярославской области и не на Колыме где-то, а в лесхоз степной зоны юга России. Определяемые на работы, чья малая родина, которую они успели и позабыть, да и ничего уже их с ней не связывало, удивлялись, что здесь ещё даже лесхозы существуют. Зимы, в отличие от тех, что закаляли их тело и дух долгие годы пребывания на зоне, были другими, помягче.

Филя, высокий и худой, пропитанный до костного мозга атмосферой зоны, чифирем и никотином, что завалявшаяся где-то пятилетней засолки тарань. Ему вот-вот стукнет возраст выхода на пенсию, а он, кроме зоны в жизни нигде и не работал. Его «ходки» были отражены в «картинной галерее» на его теле, которой он неохотно хвастал, из-за своей худобы. Короче говоря, это было первое место работы, где ему выдали трудовую книжку. Статьи, по которым он «тянул» срок, лучше не спрашивать, чтобы спать спокойно и обходить «исчадие из ада» десятой дорогой.

Остальные жили по одному или вдвоём в квартирах и только до первой драки. Потом расселялись и производили обмен сожителями. Кроме Фили, который более двух червонцев «оттянул» за кражи с разбоем, был Гриня Косатенко по прозвищу Косой. Тоже не одну зону «топтал» и «оттянул» три нехилых срока, как он коротко говорил о сроках.

Лидка убила своего мужа в семейной ссоре, перешедшей в драку. Ленка, мать двоих детей тоже «тянула лямку», но за кражу и мошенничество по второй отсидке, освобождена условно, как мать двоих малолеток. Иначе ей ещё нужно было робу шить и рабочие рукавицы ещё 3—4 года. Это со слов Ленки и тех, кто был к ней близок, а как и насколько это правда…

Фанфана жена и мать их совместных троих детей посадила за то, что по пьянке погонял её, приревновав, да не просто, а с ножичком. Пятерик дали. Отсидел, пришёл, а жена домой не пустила. «Отрихтовал» сожителя жены, который начал права на жильё «качать» — ещё «трёшку» выхватив. Самое интересное, что и бывшая жена, и её дети — старший уже совсем взрослый, отслужил и работает — живут совсем рядом, менее пяти километров отсюда, в совхозе, а Ивану ещё платит алименты за младшего.

Что касаемо двух бригад лесорубов. Только двое из десяти человек не сидели. Один из них, бригадир, Алексей Иванович, жилистый невысокий человек, возрастом за пятьдесят, проживал в посёлке, как и его подчинённый Николай Фёдоров. Остальные все с пятнами в судьбе.

Второй бригадир лесорубов «дикой бригады», Николай Петрович Шумаков, высокий, поджарый, крепкий мужчина, но тоже с судьбою, в который вмешался злой рок и виною всего того — война. Нет, он не воевал, не успел, когда началась война ему было лет четырнадцать-пятнадцать. А в 1943-м году, когда месяцев на пять стал фронт, названный Миус-фронтом, на огненном рубеже пали убитыми сотни и тысячи бойцов, пытавшихся прорвать неприступные высоты Донецкого кряжа. Вся долина от реки до горы была, как на ладони и обстреливалась из фашистских дотов. Но что удержит отчаянных подростков, они же ничего и никого не боялись. Вот и пошёл Николай с братвой под покровом ночи, чтобы раздобыть оружие и ещё чего, что в трудное военное время в хозяйстве пригодится. И не сдержался, увидев на убитых командирах хромовые сапоги. За остальных неизвестно, но он на этом поймался. Знал он или нет, но этот поступок квалифицировали, как мародёрство. Срок, как и за многое другое был по статье до 15 лет и даже вплоть до высшей меры. Но, как говорили тогда «чёрным юмором», сколько давали «за что-то», а сколько — «ни за что». «Ни за что» давали 10 лет, а за «что-то» — пятнадцать. И не смешно. Ушёл «топтать тайгу» Коля, а отбарабанив «червонец», пришёл уже Николаем.

Брал в свою бригаду Николай Петрович всех, даже самых «отпетый» дебоширов, тунеядцев, алкоголиков, тех, на ком уже и печать из-за наколок ставить негде было — всех, и умел как-то с ними работать, и слушали его даже те, которые не боялись и начальство повыше на три буквы посылать. Видимо, знал Шмаков какой-то секрет, и это не было «волшебное слово», типа «пожалуйста». Это были мужские жёсткие слова, но сказанные не криком, а спокойно и такие доходчивые, как слова кузнеца Мыколы из анекдота, который «кодировал» алкашей. Кирилл до этого не был знаком со Шмаковым лично, но несколько лет работал с одним из его сыновей, Петром. Грех юности и десять лет, проведённых там, где люди чаще «ломаются», чем исправляются, для Петровича не стал переломный периодом, он не озлобился, душа не стала чёрной, как и мысли, он был «правильным», если сказать одним словом, мужиком. Он был костяком лесорубов лесничества, наставником, он стал «крёстным батей» для Кирилла. И Кирилл этим даже через годы гордился. Он, в отличие от тех настоящих, но которых он и не знал, он просто был, был вот таким, каким был.

О лесорубах «дикой» бригады и наполовину и бригады Алексея Ивановича, лишь вкратце. Лесорубы: Коля Бес (Бес — погоняла), Вася Власов — Кабан, Андрей Фоменко — Шустрый и другие, были, хоть и со своими бзиками, но в раках среднестатистических бывших «зэка», управляемые. Справедливости ради хочется сказать, что за время работы Кирилла в лесничестве, ни один из названных или не названных, кто был прислан на исправление, «туда», откуда пришёл, не вернулся. Один умер прямо на лесоповале, второй, в противность, из-за большого желания жить, излечился от туберкулёза. Потому, всех ровнять под одну гребёнку не стоит. У каждого была своя судьба в этом «затерянном» от большинства глаз «мире».

Конечно, они были и много их было в разных трудовых коллективах и районного центра, и в колхозах, но чтобы в таком преобладающем количестве контингента — не было нигде. И это хорошо, что было такое место. Ведь их нигде не брали, когда они приходили по объявления и показывали справки об освобождении. Это не ЛТП (лагерь трудового перевоспитания), где из слов тех, кто в них лечился, а по большому случаю, просто работали «на дядю» и никакого там эффективного лечения не было. А здесь, при желании, они могли, при расчёте, уйти с «отмытыми» хоть частично документами, трудовой книжкой, с отметкой предприятия «принят» и «уволен по собственному желанию». Такое желание было и у Фили, который практически с «малолетки» по тюрьмам и зонам, но хотел за оставшиеся до пенсии три года заработать хоть минимальную пенсию.

Но вернёмся, «там обед стынет». Хотя, справедливости ради нужно сказать, что горячим обедом здесь никто не обеспечивал, столовой не было и каждый брал из-дому «тормозок», кроме местных, у них дом под боком. Правда, неизвестно, если ли что-либо, чем можно «червячок заморить».

Лёша-немой ушёл к жене на обед. Они брали один «тормозок» на двоих. Монахин не подвёл, привёз четыре поллитровки плодово-ягодного вина и это благодаря Василию Портнову, который поймал учётчика на его лихой привычке быть быстрым. «От него не убудет, — потом скажет Василий Иванович, — у старика денежки водятся».

Расположились за столом в слесарке, предварительно разослав «скатёрку» из газет и прокладочной бумаги. Подтянули лавку, Иван Захарович пододвинул стул, который считал своей собственность, до того он к нему привык, что тот вот-вот «хозявой» его назовёт. Пётр Семёнович, держал в руках дерматиновую сумку с бутербродами.

— Семёныч, не танцуй! Падай, — не выдержал Василий Иванович. — Ты не оратор на партсобрании, садись.

Механик достал из тумбы стола пару «дежурных» стаканов и со вздохом произнёс:

— Видать, что нужно прибарахлиться, тарой обзавестись, да и слюной не удавиться.

— Точно так! — только и добавил Пётр Семёнович.

Василий Иванович разлил и подавая стаканы механику и учётчику, произнёс:

— По старшинству, однако. Э-э! Погодите, — остановил поднявших стаканы. — Ладно, я скажу, а вы после выпьете. За Кирилла! Кирюха, ты уже сделал самое сложное — свой выбор. Хочется пожелать, чтобы ты и через десять, и через двадцать лет не пожалел об этом! Желаю найти общий язык с коллективом! А он у нас разнообразный… Ну, вздрогнем!