- -
- 100%
- +
Следует ли в этих словах видеть лишь завязку композиции, прелюдию к фантастическому переселению Леонида с помощью космических пришельцев на Марс? Не торчит ли данная фраза ключом в скважине психологии, и не одного основного персонажа, но вообще русского интеллигента, который, как доктор Живаго Б.Пастернака, силится осмыслить совершающийся переворот в общественных отношениях?
Носители более высокой цивилизации, прилетев на Землю на межпланетном корабле этеронефе, остановили свой выбор на Леониде в качестве подходящей кандидатуры для контакта различных космических культур. Они забрали крупного нелегала к себе домой, где давно и без особых жертв установлен и процветает долгожданный коммунизм.
Как выглядят марсиане, каков их внешний облик?
Те же люди: две руки, две ноги, туловище, голова. Вот глаза лишь огромные, что придает лицу одного из них – широкоплечему гиганту Стэрли – зловещее выражение.
Взрослые и дети (как наследники Угрюм-Бурчеева, ‒ заметил бы читатель) одеты одинаково. Одежды из синтетического волокна. Мужчин и женщин нелегко распознать по костюму, Леонид долго общался с врачом Нэтти, прежде чем выяснил, что перед ним… дама.
Все марсиане рады возможности плодотворно трудиться. Труд здесь – «естественная потребность каждого развитого социального человека».
Отсутствие безработицы однако не вызывает ликования у социал-демократа. Учитывая разницу в межпланетном времени, он обнаружил, что рабочий день на Марсе: 5-6 часов, по сути, равен 15 часам жестокой эксплуатации на Земле. Правда, члены новой коммунистической формации почти не устают, хотя иного ударника «с неопределенной силой» тянет сунуть голову под механический молот.
Существуют ли в универсальном обществе такие проблемы, как самоубийство?
Всесторонне развитые, гармонические личности размножаются не хуже кроликов. Сократить размножение? Когда подобное случится помимо их воли, «оно будет началом конца». Размножаться – значит верить в мощь здорового коллективизма, упорно преодолевающего сопротивление слепых импульсов природы!
Но все-таки часты ли между ними самоубийства?
«Да, особенно среди стариков…», т.е. тех, чья жизненная энергия исчерпана, и потому они добровольно согласны умереть, …как супруги Лафарги, внесшие вклад в созидание социализма, но не пожелавшие перешагнуть 70-летний рубеж человеческого возраста. Автор, впрочем, ничего не пишет о Лафаргах, как и о дикарях, которые набрасывали петлю из ремня на горло папаши, когда тот входил в преклонные годы.
Для производства самоубийства оборудовано специальное помещение. Нет, оно совсем не отталкивает. Напротив. Манит. Читатель сопоставил бы его с сибаритской обстановкой эпохи Нерона: арбитр элегантности Петроний по приказу императора вскрыл себе вены, сидя в теплой ванне, с чашей вина в руке, декламируя в окружении друзей изысканные стихи. Зала для сведения счетов с жизнью вызывает в памяти также антиутопию английского прозаика С.Батлера «Эревуон» (1972 г.), где почтенные господа заключают коммерческие сделки, развалясь в роскошной мебели среди изящных картин и статуй… Марсианам выделяют средства спокойной, безболезненной кончины9.
Имя каждого сохраняется после смерти недолго. «Человек, заявляет Нэтти, личность, но дело его безлично. Балласт имен прошлого бесполезен для памяти потомков. Никакой Вечной Памяти, поскольку ни Бога, ни религии в «прекрасном новом мире»10 нет, как при любом коммунизме.
Творец – не Господь, а всякий работник. В Homo faber орудуют коллективный опыт и природа. «Разве не природа предоставила ему все элементы и все зародыши его комбинаций?» ‒ воплощает глубокомысленная Нэтти у пришельца с Земли. Социал-демократ, разумеется, с нею солидарен: вселенная – единое целое, все заключающая в себе и все определившая собой. Именно так излагает причину мироздания учебник для детей марсиан, и как это удивительно соответствует концепции кожевенника Иосифа Дицгена! Растворяться нужно не в религии, некогда существовавшей на Марсе, а в «экстазе наслаждения природой».
Оперативность высококультурной расы во всем, за что бы она ни бралась, произвела на Леонида впечатление выплеснувшейся из недр природы магии, лишенной мистического ореола. Революционер погрузился по самую макушку в изучение передовой науки и техники, искусства, средств массовой коммуникации, дабы способствовать сближению цивилизаций на Земле и Марсе.
Почему однако в нем «ни на минуту не исчезает» то явное, то смутное сознание, что перед ним «образы чужого мира»? Когда он подлетал на этеронефе к далекой звезде, его не покидало «тревожное тоскливое ожидание». Разве не угодил сей Одиссей в будущее, которого он и его товарищи по партии страстного чают? …Может, его удручает, что любимая им Нэтти до встречи с земным радикалом была супругой двух марсиан одновременно? …Враги социальных перемен в России распускали сплетни, будто у коммунистов будут общие жены… Многобрачие, размышлял Леонид, принципиально выше единобрачия, ибо оно дарует большее богатство личной жизни… На Марсе отсутствует мелочная регламентация интима со стороны государства: в полночь, догадывается читатель, здесь не бьют в колокол, как в коммунистическом государстве иезуитов в Парагвае, призывая мужчин к отправлению супружеских обязанностей… «Единобрачие в земных условиях, ‒ подвел базу социал-демократ, ‒ вытекает только из экономических соображений». При коммунизме же человек экономически свободен, а поэтому…
При интенсивном росте населения и прогрессе потребностей на Марсе, впрочем, через 30 лет не хватит пищи, поскольку потребление продуктов здесь ничем не ограничено.
Инопланетная цивилизация вдохновляется в основном материальными стимулами. Она в ловушке мифа экономического роста, пустившего ныне глубокие корни на Земле.
Бесконтрольное увеличение численности марсиан истощает сырьевые ресурсы, обнажает глобально экологические неурядицы. К счастью для марсиан, их планета не раздирается на части столь популярными институтами, как патриотизм, национальный суверенитет… Теоретик Стэрни квалифицирует патриотизм как «неопределенное, но сильное и глубокое чувство». Оно «заключает в себе и злобное недоверие ко всем чуждым народам и расам, и стихийную привычку к своей общей жизненной обстановке, особенно к территории, с которой земные племена срастаются, как черепаха со своей оболочкой, и какое-то коллективное самомнение, и, часто, кажется, простую жажду истребления, насилия и захватов».
Богданов словно предсказал выводы докладов Римского клуба: «Суверенное государство…, прикрываясь громкими фразами об отечестве и традициях, или отечестве и революции», прежде всего защищает позиции «неповоротливого истэблишмента»; «ортодоксальная приверженность принципу государственного суверенитета в условиях современного мира становится не только опасной, но попросту нелепой и абсолютно неуместной»11.
Сползание страны марсиан к катастрофе может предотвратить колонизация других планет, в частности, той, откуда родом Леонид. Но «колонизация Земли, ‒ констатирует эксперт Стэрли на совещании лидеров коммунизма, ‒ требует полного истребления земного человечества», ввиду крутой несовместимой высшей и низшей цивилизаций. Стэрли иллюстрирует свой тезис указанием на социал-демократа, который, точно дичок, не прививается к стволу марсианского материализма.
Узнав о секретном выступлении Стэрли, Лэнни (так зовут марсиане Леонида) испытывает приступ удушливого страха. Его охватывает нервная горячка. В бреду ему чудится, что именно он спровоцировал предстоящую гибель миллионов людей…
Борец за идеалы пролетариата убивает Стэрли.
Гостя госпитализируют в сумасшедший дом, а затем на летательном аппарате этапируют на Землю.
Удовлетворительна ли мотивация уничтожения Стэрли?
Внешне да. Но не кроется ли в тексте романа иная причина преступления, подспудно мерцающая в замысле писателя?
Лэнни проломил череп холодному аналитику не потому, что мракобес хотел стереть с поверхности Земли ее население. В последний момент перед нанесением удара Леониду становится известно: проект закабаления его Родины отклонен. У социал-демократа возникла возможность не отправлять к праотцам эксперта. Почему же революционер прикончил потенциального душегуба? Потому что Стэрли в прошлом один из мужей обожаемой им Нэтти?
Леонид идет на преступление, ибо не выносит правду, которую марсианин сказал о земной революции, несущей смерть сотням тысяч людей. Стэрли как бы раскрыл перед подпольщиком истину, сняв с грядущего переворота маску, копирующую человеческое лицо. В такой маске марсиане являлись на Землю.
Истина сильнее психики социал-демократа, она раздваивает ее, размалывает, превращает здоровую персону в больную. Палач миллионов – не Стэрли, а член партии, рвущейся к земным благам. «Там, где социализм удержится и выйдет победителем, ‒ пророчествовал Стэрли, ‒ его характер будет глубоко и надолго искажен многими годам осадного положения, необходимого террора и военщины, с неизбежными последствием – варварским патриотизмом».
Не звучит ли это роковым предостережением задолго до сталинских чисток?
Станет ли эпоха прорытия Великих каналов на Марсе прообразом Беломорканала и прочих грандиозных строек на Земле? «Многие тысячи работников умирали там от болезней и среди остальных разгоралось недовольство…» «Славные жертвы намечает себе революция, – скрежетал в психбольнице на Земле «невольный Колумб нового мира», ‒ и хорошею кровью окрашивает она свое пролетарское знамя!».
Первое, что поразило путешественника на чужой планете, не социальный рай, а красный цвет растений.
Ему предложили защитные очки от раздражения глаз. Но Леонид отрезал:
«‒ Это цвет нашего социалистического знамени… Должен я освоиться с вашей социалистической природой!”
‒ «Если так, то надо признать, что и в земной флоре есть социализм, но в скрытом виде! Листья земных растений имеют красный оттенок, ‒ он только замаскирован гораздо более сильным зеленым. Достаточно надеть очки из стекол, вполне поглощающих зеленые лучи и пропускающих красные, чтобы ваши леса и поля стали красными, как у нас».
Такое заявление, конечно, делает честь мудрости марсианина, но не менее, чем тому, кто мог бы сказать, что в земной флоре притаилась инквизиция, чьим символом является зеленый цвет, на который носитель высшей цивилизации любезно рекомендует смотреть сквозь розовые очки.
В русской литературе прошлого столетия мировое зло концентрировалось именно… в красном цветке. Герой рассказа М. Гаршина сходит с ума, попадает в психиатрическую клинику, но же уничтожает красный цветок, подобно тому, как Леонид убивает Стэрли12.
Стэрли, признается Богданов устами Леонида, «был… только последним толчком, сбросившим меня в ту темную бездну, к которой тогда стихийно и неудержимо вело меня противоречие между моей внутренней жизнью и всей социальной средой, на фабрике, в семье, в общении с друзьями».
«Красная Звезда», уверяет современный критик, «должна была способствовать пропаганде и популяризации коммунистических идеалов»13. Почему же обрисованный философом новый уникальный тип бытия, говоря языком К. Маркса, столь, «груб», «уравнителен», «не продуман»?
Профессиональный нелегал любит людей, но любовь его, по мнению Нэтти, «сродни убийству». Леонид – «аморалист» в начале повествования, до турне на Марс, ‒ в конце романа превращается в кающегося в бедламе «предателя» всего человечества. Новая жизнь ему недоступна, а старой он уже не хочет…
Лечит расползающегося радикала врач по фамилии Вернер.
Вернер – партийный псевдоним Богданова.
Леонид выходит из игры… Вместе с вновь очутившейся на Земле Нэтти он «бесследно исчезает» не только из-под опеки психиатра, но вообще из рядов борцов за правое дело…
Точно так поступил и сам Богданов, «заклятый враг всякой реакции», «синьор махист» по характеристике Ленина.
Поначалу он примыкал к соратникам Ильича, кооптировался даже в состав ЦК. Затем откололся, залез в болото меньшевизма. Октябрьский слом вроде принял, но от политики отшатнулся. Занялся исключительно естественно-научной работой. Организовал в Харькове первый в мире институт переливания крови. От поставленного на себе медицинского эксперимента успел вовремя умереть, не дождавшись предреченного им в «Красной Звезде» сталинского террора, топора которого ему бы не миновать.
Царица моя Преблагая
В конце прошлого века ко мне, священнику Казанского собора Феодосии, обратился незнакомый мужчина с просьбой принять под опеку… дом Пресвятой Богородицы.
Я подумал, что у человека, может, не все дома или он развлекает себя вариацией на тему «Религия – опиум для народа».
Однако, ходатай оказался сотрудником студии «Мосфильм», любезно предложил проехать на его машине к месту, где недавно окончены съемки картины о Матери Иисуса Христа. Действительно, в лощине между городом и прибрежным поселком ютилась тихая хибарка, изображая, по замыслу режиссера, пристанище Пречистой Девы. Здесь грустили в одиночестве нехитрые предметы того времени, когда Христос ходил по земле: дощатый стол, горшок из глины, маленькая наковальня…
Я с благоговейной робостью осмотрел это и тут же, без оглядки, подписал предложенную бумагу, что беру на себя функции не то сторожа, не то смотрителя сей кино-реликвии, которая осталась посте отъезда в столицу группы операторов, художников, артистов.
Велико же было мое ликование, когда спустя неделю вернулся в лощину: ни хижины, ни чего-либо из хозяйства там не осталось! В те дни еще удушливо чадил агрессивный атеизм, и жители местных сел милостиво попотчевали его воровством, мигом растащив по своим хатам все связанное для них с памятью о Богородице.
Позднее, посетив Италию, где в большом храме одного города нежно хранят дом Пресвятой Девы Марии, по преданию, бережно перенесенный сюда ангелами из Палестины, пристально вглядывался в мраморные ступени у входа в скромное жилище. Они были стерты, вернее: глубоко продавлены коленами людей в чаянии радости облобызать порог, где жила Пречистая.
Так в России уносят в пазуху своего дома любую частицу, связанную с почитанием Преблагословенной. Так тяжелый мрамор нашей памяти продавлен воспоминаниями о Всеблаженной!
Богоматерь предстает перед нами, грехолюбцами, как радуга после всемирного потопа.
По словам поэтов, «Ей присущ пленительный деспотизм молодости и ошеломляющая прямота невинности». Она «взволнованно прислушивается к биению Своего переполненного любовью сердца».
Ранее этих служителей муз другой поэт, святитель Дмитрий Ростовский, богодухновенно начертал: «Родися от Нея Христос…., пройде от Нея…, якоже луча солнечная сткло…проходит; не сокрушает, не оскверняет сткла…, но паче чисто его просвещает: не вредил девства Пречистыя Матере Своея Солнце правды Христос».
И всматриваясь в небесную лазурь церковных риз, каковые подобают крестобогородичным торжествам, вкупе с отцами Церкви думаю: мир создан для Богоматери… Не для «голубых», не для тех, кто нагло, бесстыже пропагандирует и заключает однополые браки. Что нам духовно давно обанкротившаяся Европа ?! Мы – Русь Святая! Человек спроектирован по образу и подобию Божию, образ Божий в человеке ‒ не один или двое мужчин, а мужчина и женщина. Господь первоначально сотворил Адама и Еву, а не Содом и Гоморру. Христос – новый Адам, Богородица – новая Ева. Брак совершается во Христа и в Церковь, Ею же становится в Таинстве венчания каждая семья. Гимн геям – псалом сатане, крах в человеке образа и подобия Божия.
Комплиментом дьяволу звучит современный соловьиный трёп по поводу иконы «Матерь Божия Державная»: «Не она ли среди кромешной смуты и тьмы тайно возрастила вождя – архитектора новой империи – генералиссимуса Победы?» (газета «Завтра», апрель, 2013, № 16). Восхитительно! Богородица выпестовала Сталина, палача Её Сына, Господа нашего Иисуса Христа, Чьё Тело – Единая Святая Соборная и Апостольская Церковь, растерзанная в России кремлёвским упырем!
В чудесный праздник Успения мы благоговейно приближаемся к Богородице вместе с архангелом Гавриилом, который ласково влагает в ладони Рабе Господней белые цветы. И тут же видим, как летят отсеченные Вселенским собором нечистые руки коварной ереси Нестория, дерзнувшего своим тлетворным учением наподобие еврея Афонии прикоснуться к смертному одру Пречистой, дабы опрокинуть его.
Вся жизнь Невесты Неневестной – жертвенное богослужение, Песнь Песней, путь Агницы на Голгофу. Когда земная страда Ее завершена, Источник Жизни во гроб водворяется, и саркофаг становится лестницей к небесам. Когда на третий день после похорон вскрыли усыпальницу Богородицы в Гефсимании, там сиротела одна плащаница. Нигде на планете нет даже крохи мощей Богородицы. Ибо воскрешена Богоматерь Своим Сыном, с телом и душой взята из мира во славу небесную. Это высота неудобовосходимая человеческими помыслы! Это вторая Пасха!
Аминь.
Витязь византизма
«Ты рождена от звезд или пришла из ада
О, Красота, ответь…»
Ш. Бодлер
Фридрих Ницше всю жизнь чувствовал себя «пристегнутым» к немцам.
Его графские предки были родом из Польши; в дороге, когда он куда-нибудь ехал, его часто принимали за славянина. Он обожал Шопена, был готов отдать за него всю музыку.
Во время Крымской войны 1856 г. гимназист Ницше с жадностью ловил сообщения о положении на фронте: его симпатии на стороне русских, он удручен взятием Севастополя. Он никогда не узнает, что в этой баталии участвует его alter ego, едва ли не самый близкий ему по духу (как впоследствии и Ф. Достоевский), военврач Константин Леонтьев.
Позже, надев мундир санитара в период очередной милитаристской вспышки, Ницше будет плакать над ранеными на поле боя. Леонтьев в дни Крымской кампании, когда ему в рот брызнет кровь из бока оперируемого солдата, только сплюнет и будет орудовать скальпелем. Он же, сидя на балконе в «милой чистой красивой Керчи», примется распивать кофе на виду у неприятельской эскадры, маячущей в проливе.
Студентом забияка Ницше подерется на дуэли с одним из буршей, да так, что едва не окривеет, чуть не ослепнет, если бы удар клинка попал не в переносицу, а в глаз; Леонтьев, став русским консулом на Балканах, огреет хлыстом французского посланника за оскорбительный отзыв о «немытой России».
У них были одинаковые привязанности: Александр Борджиа, Наполеон вызывали у обоих больше сочувствия, чем все члены нынешних представительных собраний и все кабинетные труженики. Оба не переносили Жорж Санд – «дойную корову с хорошим слогом».
Их неудержимо влекла к себе Греция. Правда, здесь их вкусы несколько расходились: Ницше любил Аполлона, который кенотировал в Дионисе, а Леонтьев предпочитал ему византийского Пантократора.
«Что тебе шепчет на ухо старый колокол?» ‒ спрашивал Ницше на страницах «Заратустры».
«Звон в соборе… этакий прекрасный, величавый…, ‒ отвечал Леонтьев, ‒ «душа полна и грусть ее отрадна, потому что она слышит близость Бога красоты».
Оба были философами жизни: орден Анны 2-й степени, полученный на дипломатическом посту, нравился Леонтьеву пуще говорильни в литературном салоне (хотя его первые опыты в художественной прозе, романы и повести, замечены Тургеневым и Толстым), а Ницше с неменьшим философским удовлетворением наблюдал, как старая торговка на рынке выбирает для него крупную гроздь янтарного винограда.
«Размашистые рыцарские вкусы польского шляхтича, ‒ писал Леонтьев, ‒ ближе подходят к казачьей ширине великоросса».
В «царстве общих мест» (Ж.-П. Сартр) стало привычным сопоставление аналогичных идей в творчестве немецкого и русского писателей. Об этом говорили (сообщая, как выразился бы Стерн, столь невероятную, хотя и бесспорную истину), начиная с В. Соловьева: «В своем презрении к чистой этике и в своем культе самоутверждающейся силы и красоты Леонтьев предвосхитил послушника и оптинского монаха»14, и кончая журналом «Вопросы истории»: философия Леонтьева «отдает… доморощенным ницшеанством, заявившем о себе до появления учения самого Ницше»15.
Несомненно, вопрос о независимом друг от друга формировании миросозерцаний Ницше и Леонтьева16 определяется понятием алиби. В работах Леонтьева ни разу не встречается имя создателя «Генеалогии морили», как, например, фамилии Шопенгауэра или Э.фон Гартмана (которого Ницше и Леонтьев терпеть не могли). То же самое можно сказать и о книгах Ницше, где совсем не упоминается автор «Востока, России и славянства».
Оба шли нехоженными тропами, зная, что их литературная деятельность преждевременна. Отсюда «лазурное одиночество» Ницше. «Мне надоело быть гласом вопиющего в пустыне», ‒ срывалось у Леонтьева17.
Не ясно, однако, почему Леонтьев все же ничего не ведал о «душе самой мудрой, которую потихоньку приглашало к себе безумие»: В. Соловьев и Л. Толстой (с ними Леонтьев поддерживал просторные контакты на уровне личных встреч и публицистической полемики) печатно поносили декадентские каденции Ницше. В «Оправдании добра» (вышедшем при жизни Леонтьева) В. Соловьев дал «радостной науке» Ницше негативно поверхностную характеристику, что, кстати, не осталось незамеченным для Н. Бердяева.
В. Соловьев как-то сознался, что находит Константина Леонтьева «умнее Данилевского, оригинальнее Герцена и лично религиознее Достоевского»18. Употребив гегелевский фразеологизм, он сделал вывод: «Леонтьев представляет необходимый момент в истории русского самопознания.19
В 1922 г. журнал «Печать и революция» (№2) обмолвился о духовном родстве Герцена и Леонтьева. В наши дни в Герцене обнаруживают нечто имманентное С.Кьеркегору20.
Идеалом Кьеркегора был «рыцарь веры Авраам», праотец, к которому люди приближаются «со священным ужасом». Библейский патриарх занес нож над своим чадом, чтобы принести его в жертву, когда этого захотел Бог.
Леонтьев с восторгом говорил, как один из современных ему старообрядцев зарезал сына, ссылаясь на веление Господне. (Позднее эту историю пересказал ученик Леонтьева В.В. Розанов).
Ницше импонировали «философские крохи» Кьеркегора.
Но Кьеркегор старался верить в Бога.
А Ницше?
Обычно хватаются за принадлежащий ему надоедливый трюизм «Бог умер».
Как будто есть на земле хоть один христианин, который с этим не согласен. Бог, действительно, умер. Но и воскрес! В третий день по Писанию.
Выражением «Бог умер» Ницше констатировал лишь первый акт Голгофской драмы.
«Существование Бога, бессмертие, авторитет Библии, боговдохновленность и прочее – все это навсегда останется проблемами. Я сделал попытку все отрицать; о, ниспровергать легко, но создать!…»
«Сила привычки, стремление к возвышенному, разрыв со всеми существующим, распадение всех форм общества, боязнь не сбито ли человечество с дороги и призраком уже два тысячелетия, ощущение в себе смелости и отваги: все ведет продолжительную, нескончаемую, неуверенную борьбу, пока, наконец, болезненные опыты, печальные истории снова возвратят наше сердце к старой детской вере», ‒ размышлял Ницше в 18-летнем возрасте.
Поставив вопрос о смысле бытия, он считает, что жизнь имеет оправдание только как эстетический феномен. Это резюме вытекает из попытки преодолеть нигилизм, подмеченный им и Леонтьевым не только в европейской, но и в мировой истории.
Поклонник Диониса видит истоки западного нигилизма в христианстве, которое разделив мир на «истинный» и «ложный», тем самым внесло диссонанс в целостное мироощущение индивида, и в том, что прежние духовные ценности (вера в Провидение, например) перестали работать, доставлять радость усталому европейцу21.
«Все болит у древа жизни людской», ‒ вздыхал Леонтьев. Он сомневался в силе человеческого разума, подверженного роковым и неисправимым самообольщениям. «Нельзя отвергать бытие Божие рациональным путем; нельзя научными приемами доказать, что Бога нет».
Ницше, рассматривающий разум в качестве эпифеномена, случайного явления на глупой планете, где двуногие создания в уголку вселенной выдумали познание, смеялся над «учеными наседками», воображающими, что они смогут проникнуть в тайну жизни, в этот электронно-кварковый бульон. Верующий для него все же выше, чем потный трудолюбивый образованный атеист. «Любить человека ради Бога – это было самое высшее из достигнутого на земле». Но «выше любви к людям любовь к Отдаленному и Будущему…»22.
По замечанию Н. Бердяева, Ницше воевал не против Христа, а против исторически слабого в христианстве. Автор «Антихриста», ощущая в образе галилейского пророка «захватывающую прелесть… возвышенного, больного и детского», был преисполнен благоговения к «кроткой и чарующей безмятежности», с которой плотник из Назарета пошел на крест. Подобно человеку, который с диогеновым фонарем в руках мечется по страницам «Заратустры» и стонет от того, что он – богоубийца, философ всю жизнь мучился оттого, что ум его, по словам поэта, искал божества, а сердце не находило.