Двадцать восьмое февраля

Г л а в а 5

Инспектор Аксель Седерстрём направлялся в бар столичного пресс-центра -он спешил на встречу с Ларссоном, своим давним знакомым. Когда-то Седерстрём работал в Отделе по связям со средствами массовой информации, а Энди подвизался в нём же в качестве спецкора программы “Криминальная хроника.” Тогда и познакомились. А вчера, сразу после окончания пресс-конференции, Ларссон подошёл к нему и попросил о встрече. Сказал, что есть некая внутренняя потребность пообщаться и хитренько так улыбнулся. Прошли годы, а Энди Ларссон всё оставался таким же, как прежде. Инспектору только и было, что кивнуть головой.

Когда Седерстрём вошёл в полупустой бар, приятель уже поджидал его у стойки.

- Привет, Аке!

- Здорово, старина!

- Надо же! Как здорово ты сегодня выглядишь!

- Да уж, - произнёс инспектор и любовно погладил трёхдневную щетину на щеках. - Ну так что ж ты? Выкладывай, общайся.

- Окей, инспектор. Только пойдём-ка лучше ко мне. Здесь недалеко. А то я как-то не подумал: скоро соберётся народ, тебя сей же час начнут узнавать и рвать живьём на части.

- Слушай, по-моему ты прав. Нет чтобы сразу-то сообразить - не тащился б я тогда в это осиное гнездо. Пойдём, пойдём, да поскорее. Ведь я не совсем ещё утратил вкус к жизни. Заодно и прогуляемся, а?

Они вышли на улицу и отправились к зданию телекомпании, в которой работал Ларссон.

- Знаешь, Аке, я тут готовил репортаж в “Новости”, выезжал с группой на Сентралвэг. Ты был там?

- Только раз - позавчерашней ночью.

- Понятно. Ну тогда ты многого не видел. Это неописуемо. Весь перекрёсток в живых цветах. И люди. У резиденции, у дома премьера, всюду люди, люди, люди... А между тем один мой коллега рассказывал, как вчера компания молодых парней откровенно радовалась смерти Улафсона. В кабачке на Фредвэг, знаешь? Там всегда полно народу. Так они не постеснялись, потребовали шампанского. Вандалы! Нет, у меня просто в голове не укладывается - этакие нежные колосочки на ниве нашей трижды хвалёной на весь свет демократии. Эх, Аке...

Тем временем они вошли в просторный вестибюль здания телекомпании. Андерс вызвал лифт.

- А хотел я рассказать тебе, Аке, любопытную историю об одном подонке, - проговорил Ларссон, когда, поднявшись на нужный этаж, они входили в кабинет. - Думаю, тебя не сильно смутит, что он носит форму полицейского.

- О ком это ты? - беспечно спросил инспектор, изо всех сил стараясь поудобнее расположиться в мягком кресле у окна.

- На вот, смотри. Может узнаешь?

И Ларссон вручил инспектору толстый столичный еженедельник. С глянцевой страницы на Седерстрёма смотрел полицейский в форме. Его внушительных размеров портрет был выполнен по всей видимости с крохотной фотокарточки - с такой, какие красуются обычно в личных делах да на служебных удостоверениях. Потому снимок получился нечётким, немного расплывчатым, и его при всём желании никак нельзя было отнести к числу удачных.

Однако инспектору, знавшему многих сотрудников Управления в лицо, не нужно было искать подпись под фотографией. Он сразу же вспомнил этого человека - героя журнальной публикации, называвшейся “Рвение.” Перед ним был портрет Курта Гранта, сотрудника Отдела общественного порядка, члена военно-спортивной организации “Щит нации”, которую создал и по сей день возглавлял комиссар Берг.

Грант слыл среди коллег человеком мрачным и нелюдимым. Поселившись где-то на окраине столицы, он вёл жизнь волка-одиночки, ни с кем дружбы не водил, разве что с Томасом Ральфом - личностью не в меньшей степени одиозной, чем он сам. Оба походили друг на друга: и работали в одном Отделе, и как будто были одержимы близкими идеями.

Всей своей информацией о Гранте и Ральфе инспектор щедро поделился с журналистом.

- Ну и как ты думаешь, Энди, почему вдруг об этой милой парочке мне известно столько всякой всячины? А дело в том, что года два с лишним назад доселе ничем неприметный страж порядка Грант умудрился прославиться на всю страну. Тогда их Отдел работал по торговцам наркотиками и сутенёрам. Задумали провести облаву, да поспешили: крупная рыбка вовремя уплыла, и в сети попалась одна мелочь. Бились они бились со своим незавидным уловом и поняли наконец, что дело завалено полностью - пора ставить на нём крест. Злющими ходили до жути.

И вот как-то раз допрашивал Грант мелкого альфонсика Пэра Магнуссона, девятнадцатилетнего оболтуса из Шёбю, приторговывавшего у нас девочками из провинции. Слово за слово, взъерепенился наш герой, - Седерстрём выщелкнул из пачки сигарету и закурил, - схватил первое, что попалось под руку - бейсбольную биту - да так отдубасил несчастного, что его даже не успели донести до тюремного госпиталя.

Естественно, родители Магнуссона сразу же подали в суд на Гранта. Бурлило всё и вся: газеты вот подняли шум, - инспектор кивнул в сторону лежавшего на журнальном столике номера с портретом полицейского. - Даже сам комиссар Берг, представляешь, и тот выступил с гневным осуждением порочных методов работы незадачливого подчинённого. На словах разумеется. А на самом деле поспешил взять Гранта под своё крыло - иначе тому ни за что б не сдобровать.

Гранту подыскали хорошего адвоката, не забыв щедро оплатить его услуги. А обвинение по всей видимости слишком рано уверовало в успех, казавшийся очевидным. И в результате приговор получился просто смешным: несколько сот тысяч денежного штрафа и какой-то там пустячный срок. Прошло совсем немного времени, и чья-то добрая рука позаботилась о том, чтобы закрыла рот пресса. А год с небольшим назад, под сурдинку, уволенного было герра Гранта ещё и в полиции восстановили - на прежнее место, под начало любимого комиссара Берга. Ну как? Здорово?

Андерс Ларссон слушал внимательно, не перебивая, а когда приятель закончил, выдержав небольшую паузу, вздохнул.

- М-да... Признаться, я, наивный, чаял тебя удивить... Впрочем не всё потеряно, ибо твоя информация - ещё только предыстория. А теперь я тебе расскажу вот о чём...

И Ларссон спокойно, во всех подробностях поведал инспектору, как в вечер трагедии встретил в автобусе подозрительного незнакомца и как долго и мучительно вспоминал потом, где и при каких обстоятельствах мог видеть его лицо. А когда наконец вспомнил, то оставалось просмотреть старые подшивки и полностью убедиться в своей правоте.

- Сходство поразительное, Аке, - торжествовал он. - Я почти не сомневаюсь, что ночной пассажир сорок третьего автобуса и полицейский Курт Грант - одна и та же персона.

- Почти или не сомневаешься?

- Видишь ли, чтобы дать точный ответ на этот вопрос, мне хотелось бы встретиться с Грантом с глазу на глаз.

- Естественно. И это, пожалуй, нетрудно будет устроить. Но, Энди, у меня сложилось впечатление, будто ты уже сейчас уверен в причастности Гранта к убийству. Или... или ты даже считаешь, что он и есть убийца? Но ведь сам по себе факт его появления в автобусе и его замечательная репутация - ещё совсем не основания для подозрений.

- Так-то оно так, но давай попробуем порассуждать вместе. Вот смотри, - Ларссон схватил со стола фломастер, лист бумаги, и принялся набрасывать план, увлечённо давая пояснения по ходу дела. - Вот тебе Сентралвэг, вот кинотеатр “Гранд”. Вот так, очевидно, шёл премьер - вышел из кинотеатра, перешёл на противоположную сторону улицы и - дальше по направлению к Туннельвэг. Так? Вот оно - пересечение двух улиц. Место здесь бойкое - центр как-никак - и в двенадцатом часу ночи машины, прохожие. Но убийцу это не останавливает. Что ж он - дурак? Нет, факты говорят о том, что преступник, напротив, умён, хитёр, опытен, а его преступление заранее продумано и хорошо подготовлено. Он знает, что отсюда, - фломастер Ларссона “поплясал” по точке на схеме, обозначавшей место преступления, - можно очень быстро “испариться”... вот так, - и фломастер опять забегал по бумаге, изображая возможный маршрут исчезновения преступника, - налево, по Туннельвэг. Здесь, заметь, ему поможет вагончик реставраторов, который закрывает собой чуть ли не всю улицу и, уж точно, всю лестницу, ведущую в старый город. Куда ж дальше? - естественно, вверх по лестнице... И тут он выскакивает прямо к остановке сорок третьего автобуса, который и в одиннадцать, и в половину двенадцатого ходит довольно-таки регулярно, понимаешь? Я не берусь утверждать, что убийца заранее планировал уйти с места преступления именно на рейсовом автобусе. Более вероятно, что он вскочил в него мимоходом, ещё не веря до конца в свою удачу - тем самым ему было гарантировано благополучное бегство.

- Ну а с чего ты взял, что преступление было заранее спланировано убийцей? Это ведь ещё придётся доказать. Вдруг - конечно, если у него были на то достаточно веские основания - преступник, стоило ему только увидеть Улафсона без охраны, попросту решил рискнуть. Когда б ещё ему представилась такая возможность?

Погружённый в свои мысли, Ларссон не слишком внимал словам собеседника и, когда тот кончил говорить, машинально продолжал излагать свою версию.

- Как видишь, для преступника-одиночки всё сложилось более чем удачно. Ну а если он к тому же действовал рука об руку с полицией... я хочу сказать, с отдельными её представителями? Имеем мы право предположить такое?

- Х-хе! Мыслишь ты, друг мой, бойко. Но постарайся понять меня правильно: всё, что ты только-что рассказывал, очень сыро и, главное, бездоказательно. Я буду иметь в виду твои соображения. И попытаюсь хорошенько “покрутить” ребят из берговой команды. Ты доволен, Энди?

ИРАК. Декабрь 1985 года

- Господин Молин, не следует так высовывать голову из траншеи. Это небезопасно.

Молодой майор, командир батареи, посмотрел на Карла Молина осуждающе.

“Пожалуй он прав, задиристый петушок, - снисходительно подумал Молин, - кому ж, как не ему, знать, что можно на войне, а чего нельзя. Вот ведь бывает - отроду ещё тридцати нет, а уже майор: пороха вдоволь нанюхался, заматерел в окопах, а орденских нашивок на камуфляжной куртке и не сосчитать...”

Из-за другой стороны реки с нарастающим жутким рёвом прилетел снаряд и разорвался совсем рядышком с оборудованным на скорую руку наблюдательным пунктом батареи. Молин инстинктивно прижался к земле и, обычно влажная, неприятная на ощупь, в тот самый момент она показалась родной.

Когда состояние оцепенения прошло, Молин привстал, стряхнул с себя комочки почвы, огляделся. Слева от него лежал на животе, чуть-чуть приподнявшись на руках, молоденький комбат - в той же позе, что и до взрыва: будто бы ничего не случилось.

Уверенное спокойствие майора больно задело самолюбие убелённого сединами Молина, и ему стало нестерпимо стыдно за своё минутное малодушие. Не в первый раз приходилось Карлу Молину, хоть он никогда и не был военным, лежать на передовой под обстрелом. И неизменно его охватывал страх, с годами становившийся всё больше, всё безотчётнее. Не мальчик уже - давно пора привыкнуть, а вот поди ж ты!

Но этот майор - он что, из другого теста? Молин ведь тоже никогда не был трусом, однако он боится. И это естественно, естественно, чёрт возьми! Так почему ж тогда спокоен комбат?

Надо бы поумерить эмоции. Карл Хендрик Молин прибыл сюда вовсе не ради психологических исследований. А значит - многократно испытанное железное правило - нельзя раскисать, давать себе послабление; нужно непременно справиться со своими чувствами, со страхом в том числе...

Он взглянул на часы. Массивные стрелки показывали тринадцать минут восьмого. А значит до залпа по позиции противника, которого он так ждал и от которого зависело так много, оставалось всего семь минут. Перехватило дыхание, и сердце, как показалось, забилось медленнее. Молину хорошо были знакомы эти ощущения: так чувствуешь себя перед ответственным стартом на долгую и трудную дистанцию - в молодости Карл был в числе лучших бегунов университета...

Молин опять посмотрел налево. Майор тоже повернул к нему голову, и подобно ребёнку Карл сразу стал успокаиваться под действием больших, умных, не по годам серьёзных и проницательных глаз. Молину показалось, что офицер читает как по писанному то, что творится в его душе. Улетучилось неприятное “предстартовое волнение”, и, вместе с благодарностью, Молин вдруг проникся трогательной, почти отеческой любовь к этому молодому человеку, ещё вчера совершенно незнакомому.

Время тянулось мучительно долго... Осталось пять минут... три... одна... Майор подобрался, зычным голосом отдал необходимые распоряжения.

Молин больше уже не смотрел на часы - он чувствовал время.

И вот...

...Относительное спокойствие на позиции было безжалостно нарушено страшной силы канонадой. Будто бы сама земля, полная внутреннего напряжения, вздыбилась, в одночасье извергнув из недр своих бешенный шквал огня, сопровождаемый адским громом. И Молина охватило настоящее вдохновение: душу его переполнила радость, отчаянно искавшая выхода наружу. Думать позабыв о постоянно грозящей опасности, он вскочил в полный рост. Захотелось выкинуть что-нибудь этакое - сделать стойку на голове, например, или сплясать... А миномёты всё били и били, и там, за широкой рекой, десятками вставали чёрные смертоносные грибы разрывов...

...Всё прекратилось также разом, как и началось - над позицией воцарилась звенящая тишина, и Молин почувствовал внеземное, неприятное и тревожное гудение в ушах.

Майор стоял неподалёку. От его былого спокойствия, от полнейшей невозмутимости теперь не оставалось и следа. На мокром от пота, грязном лице - возбуждение боя, каска съехала немного набок, все члены напряжены до предела. Комбат стоял у батареи на виду и, не сводя усталого, но восторженного взгляда с противоположного берега реки, вытирал пот рукавом куртки. “Он, - подумалось Молину, - любуется работой своих миномётов пожалуй точно также, как мастер - получившейся вещью.” Майор был необычайно красив в ту минуту: будто являл собой живое воплощение Марса...

...Но Молин только и успел подумать об этом. Неожиданно яркая вспышка ослепила его, и страшная сила отбросила, больно ударив спиной о стену траншеи. И потом - сплошная тьма перед глазами. Вот и всё, что отпечаталось в памяти...

Всеуничтожающий огненный град, подобный возмездию свыше, обрушился на позицию иракской миномётной батареи. Это беспощадно и привычно вели огонь с другого берега реки артиллеристы противника.

* * *

Их встреча была назначена у Памятника погибшим героям.

Ещё оставалось какое-то время, и генерал, уполномоченный вести переговоры, пока не подошёл.

Молин с наслаждением вдыхал свежий вечерний воздух. Он старался не смотреть на сам памятник: огромный стилизованный цветок вроде лотоса, сильно напоминающий купола древних мусульманских мечетей - совсем не лучший образчик современного архитектурного монументализма. Молину этот памятник был решительно не по нраву; он лишний раз напоминал - ты, брат, на Востоке, держи ухо востро.

Был канун пятницы - мусульманского выходного дня. Именно в ночь с четверга на пятницу по преданию был зачат Пророк Магомет. Уставший за неделю Багдад отдыхал и делал это по-своему: озорно, весело, беспечно. Шумно было даже в фешенебельном столичном отеле “Аль-Мансур,” в баснословно дорогих апартаментах которого Молин чаял было найти отдохновение. Здесь вовсю веселилась молодёжь - гуляли свадьбы. Что поделаешь: арабы всегда старались играть свадьбы в ночь на пятницу. Так что Молин без особого сожаления покинул гостиницу. Гораздо предпочтительнее казалось провести остаток времени на свежем воздухе.

Веселье, свадьбы... Просто не верилось, что совсем рядом шла война. Столица ухожена, везде чистота. На улицах обилие света - никакой маскировки; прохожие неторопливы, степенны - похоже, они были вполне довольны своей жизнью. Молину рассказывали, что за годы войны власти изловчались ни на минуту не забывать о городе - в результате было построено много новых уютных домов, весьма различных, правда, по качеству, а весь Багдад обзавёлся наконец центральной канализацией... Молин, привыкший видеть на Востоке города безликие, грязные, представляющие собой беспорядочное скопление развалюх, большей частью глинобитных, с понурыми осликами или диковинными верблюдами у порогов, не уставал удивляться Багдаду, кишевшему автомобилями американского, европейского, японского производства. В иракской столице о войне напоминали лишь вооружённые посты на перекрёстках улиц и у государственных учреждений, да зенитки, щедро наставленные у мостов через Тигр.

И всё-таки война была. Когда его возили на юг, в Басру, он то тут, то там видел частные машины и такси с закреплёнными на крышах гробами, покрытыми иракскими национальными флагами, а их автомобиль вынужден был постоянно обгонять военные колонны с пополнением для фронта. И - неопровержимое доказательство! - огромное количество самых популярных в Ираке малолитражек - “фольксвагенов” бразильского производства. Их продавали военным с огромными скидками. Ими награждали отличившихся в боях. Их бесплатно выдавали семьям погибших на войне...

Генерал появился внезапно, словно вырос из темноты. Невысокий мужчина средних лет, черноволосый, немного полноватый, внешним видом он чуть-чуть напоминал своего президента. Партнёры крепко пожали друг другу руки.

- Сожалею, что нарушил ваше уединение, ход ваших мыслей...

- Полно вам, генерал, давайте-ка лучше к делу. Нам, европейцам, трудно привыкнуть к вашим восточным чудачествам.

- Прекрасно, к делу, так к делу. Слава Аллаху, у меня для вас неплохие новости, уважаемый господин Молин. Мне поручено заявить, что мы довольны результатами проведённых полевых испытаний и готовы закупить крупную партию товара.

- Крупную - это как? В каких пределах?

- Ну, скажем, речь может идти о партии стоимостью пятьсот-семьсот миллионов.

Это действительно был успех, но внешне Молин предпочёл сохранить спокойствие, будто бы речь шла о чём-нибудь далёком, постороннем, его ни капли не интересовавшем.

- Я солдат; не люблю темнить, - продолжал генерал. - Нам необходим ваш товар. Поэтому никаких сомнений в целесообразности сделки ни у кого и не было. К тому же, господин Молин, у фирм вашей страны, да и у вас лично, прекрасная репутация.

- Спасибо.

Они шагали по пёстрым плитам огромного подножия монумента. Если смотреть со стороны - шли безо всякой цели, брели, внимательно глядя себе под ноги, как будто на идеально ровной поверхности можно было споткнуться - два приятеля, два рядовых гражданина...

- Генерал, а не кажется ли вам, что мне до сих пор приходится вести дело непонятно с кем. Игра в одни ворота - это ведь не по правилам. Вы прекрасно знаете, кто я такой, кого тут представляю и чем, чёрт возьми, рискую. Мне же обо всём остаётся только догадываться. Не пора ли, как водится между добрыми друзьями, раскрыть карты. Кто это мы, а? От чьего лица вы говорите со мной? Имею ли я дело с правительством, или...

- Давайте-ка всё-таки попробуем не касаться этой темы. Тем более, что тут мои скромные полномочия заканчиваются, - в голосе генерала послышались нотки раздражения, однако ему быстро удалось взять себя в руки. - Это единственное, но непременное условие, Карл, чтобы и впредь нам оставаться добрыми друзьями. И вам-то от этого будет только спокойнее. Поверьте мне, мы не блефуем, мы достаточно кредитоспособны.

“А уж это я и без тебя знаю, - подумал Молин. - Будь по иному, стал бы я с тобой вообще разговаривать - держи карман шире. Тем более не полез бы на ваши дурацкие “полевые испытания.” У меня покупателей хоть отбавляй. На мой товар спрос везде, где горячо... А, чёрт с вами!”