- -
- 100%
- +
Очнулась она вечером следующего дня. Старуха сидела за столом, в комнате было сумеречно, маленькие оконца давали мало света, под иконами в углу горела лампадка. Белье на кровати, платье на Ксении – все было мокрым, хоть выжимай.
– Напугала ты меня девка, я уж и скорую вызывала. Они тебя забрать хотели, а ты кричишь, нет и все. Не отдала, так чуть сама рядом не легла. Врач сказала, если помрешь, меня посадит. Вставай, если можешь.
Ксения села, голова кружилась, на локте был виден след от укола. Но на удивление, чувствовала она себя хорошо. Положила руку на живот – как он там?
– Не скинула, не боись. Тогда б не оставили. Иди, будем ужинать, да думать, что с тобой делать.
– Бабушка, спасибо Вам, вы меня спасли. Только мне бежать нужно из города, срочно. Пусть все думают, что я утонула. – Девушка взяла из рук старухи очередное балахонистое белое платье, больше похожее на ночную рубаху.
– Не рассказывай мне ничего, я больше суток твой бред слушала, чего не поняла, значит того и не надобно. Знаю я, мне карты про тебя сказали много, бежишь ты всю жизнь, как волчонок, а вины на тебе нет. Хочешь дальше бежать – твое дело. А вот знаю, если воротишься, твой мужик тебе ноги целовать будет и прощенья просить, любит он тебя. – Все это бабка выговаривала, снимая влажное постельное,
– Так любит, что уничтожить хотел. Нет бабушка, больше никаких мужиков. Дальше я сама, деньги у меня есть – мне друг оставил. Мне б только в город попасть тишком, да лучше б ночью сегодня.
Они поели густого супа из тушёнки и свежей зелени, и женщина повела ее за собой. За раскидистой яблоней обнаружилась калитка, и узенькая улочка, на которой стоял зеленый старый москвич. К удивлению Ксении, бабка открыла дверь и села за руль. Она подошла, осматривая машину – трудно было поверить, что эта машина на ходу.
– Не боись, мне внучок эту рухлядь в лучшем виде содержит. Сколько лет предлагает новую купить, да я сорок лет за рулем этой колымаги, уж и сгинем – так вместе.
– Бабушка, скажите, как Вас зовут? А то неловко все получилось, даже не познакомились. Я Ксения.
– Зовут зовуткой, а величают уткой. Зовешь бабушкой и зови, ни к чему тебе. А ты не Ксения, имен у тебя, как днёв в месяце. И знать не хочу. Отвезу куда скажешь, и Господь с тобой, не слушаешь меня – пойдешь длинной дорогой, да всё придешь туда же. Только не одна смерть тебя там ждет, не один раз по краю пройдешь. Воля твоя. Знаю, думашь, как меня отблагодарить, а мне твоёго спасиба не надо. Как выберешься, в церковь ходи, милостыню подавай, да увидишь человека в беде – помоги. Тем и отплатишь мне.
К дому Ксении они подъехали заполночь, в квартире огней не было. Девушка поднялась на этаж, открыла дверцу электрического щитка, там на специальном подвесе хранились запасные ключи. Усмехнулась, вспомнив Ника – его наука, вбито до корней волос.
Тихо открыла дверь, в нос ударил запах спиртного, табака, перегара, прокисшей еды. Значит эта троица до сих пор тут бухает, подумала Ксения. Оставив дверь приоткрытой, на цыпочках, двигаясь бесшумно, как привидение, прошла в гардеробную. Первым делом достала паспорт и карты, зашитые под двойным дном. В кармане сумочки забрала резервный телефон. Потом быстро сложила в пакет одежду и туфли, переодеваться в доме не решилась, могут проснуться эти товарищи.
Так же на цыпочках, благо тапки были мягкие, и шаг получался бесшумным, двинулась на выход, тут в спальне кто-то заворочался. Девушка замерла, опустив пакет на тумбу в прихожей. Зевая и почесываясь, не включая свет в коридор выполз Игорь, судя по росту. Увидев белый силуэт девушки, он замер:
– Ксюха? Ты… ты это…. Я не виноват, пощади … – он бухнулся на колени, и даже голову склонил к полу.
Ксения подхватила пакет, бесшумно выскользнула на площадку, и прикрыла дверь, не давая замку защелкнуться. В квартире послышалась возня, потом Игорь заорал:
– Мужики, мужики, вставайте, за мной Ксюха приходила!
Теперь можно было не опасаясь, захлопнуть дверь, в этом шуме щелчок замка уже не услышат. Быстро сбежав на первый этаж, в закутке за лифтом натянула джинсы и водолазку, одела мокасины, и выскочила из подъезда. В квартире уже горел свет, но по лестнице никто не гнался, значит поверили в призрак.
Бабулька довезла ее до круглосуточного супермаркета, где они и расстались. Ксения в порыве благодарности, поцеловала ей руку, за что бабка согнутым пальцем стукнула ее по лбу.
– Упрямыя! Ну Бог с тобой, иди своей дорогой!
Девушка сняла деньги с карты, быстро набрала минимум вещей в тут же купленную дорожную сумку – человек без багажа может привлечь внимание. Вызвала такси, и по дороге, по телефону купила билет на утренний рейс до Москвы на имя Миланы Войцеховской. Горько усмехнулась, вбивая данные паспорта, не упомнишь какой это паспорт, и какое имя. В аэропорту, после регистрации прошла в назойливые магазины – тут и брендовые сумки и обувь, и духи, и косметика. Двигаясь от одного к другому, Ксения постепенно преображалась.
Сперва появилась яркая помада, потом поверх водолазки накинула летний удлиненный пиджак, ярко-оранжевого цвета. Волосы скрутила и убрала под шелковый шарф, повязанный на богемный манер, причем продавщица уверяла, что ей дико идет. Дальше мокасины сменила на туфли на высоком каблуке, явно подделку под известный бренд, судя как они стали натирать ноги. Закончила преображение так же оранжевой сумочкой под «Гуччи» с дикими стразами. Наверное, Гуччи бы удавился, узнав, что именно китайцы выдают за его стиль. Высокий каблук изменил походку, и в самолет садилась уже уверенная в себе надменная полячка.
Из Москвы позвонила в Сочи, Максу.
– Душа моя, ты воскресла? Нам сообщили, что ты утопилась. Я ни секунды не поверил, чтобы наша Кукла, да так глупо сгинула. Ну что ж, тут воскрес еще кое-кто и ждет с тобой встречи.
Глава 3. Второй раз в ту же реку
Сочи встретил ее липкой жарой, слепящим солнцем и белозубой улыбкой Макса. Тот приехал за ней сам, хотя Ксения ждала не выше охранника. Макс стоял у выхода из здания аэропорта, опираясь спиной на джип, и сиял глазами и улыбкой. Давно он таким не был, с самой смерти Ника. И тут только до Ксении дошло, о каком воскрешении мог говорить Макс – общий знакомый у них был один. В душе появилось гадкое чувство сожаления, ведь если Ник жив, это конец ее свободе, но с другой стороны – смерти она ему точно не желала. И, пришлось сделать шаг навстречу новой старой жизни. «Помни, что ты обещала себе там, на полке в покосившейся бане – никто больше не будет управлять тобой!!»
– Привет Макс! Ты пошутил, или Ник и вправду жив?
– А ты, я вижу не слишком рада! – Он забрал сумку, сунул ее в багажник. И открыв дверь, и дождавшись, когда Ксения сядет в машину, продолжил. – Не все так просто, Ник жив, да.
Макс надолго замолчал, подбирая слова. Ксения тоже молчала, ждала и не хотела мешать. Уже выехав за последний шлагбаум, заговорил снова.
– Только, это не совсем Ник – не тот красавец-босс, крутой парень и задавака. Он сильно обгорел, почти не видит, руки и ноги повреждены очень сильно, часть пальцев на ногах удалили. Лицо пострадало. Он на коляске передвигается, но не позволяет считать его инвалидом. Помнишь кино про Фредди Крюгера? Так вот, тот красавец по сравнению с Ником. И я тебе скажу так, мелкая дрянь, если ты посмеешь его жалеть, я тебя сам убью.
– Назовешь еще раз дрянью, пожалуюсь Нику. Где же он был два с лишним года? – В голове было сложно уложить информацию. Жалеть Ника? Она больше не самоубийца.
– Он давно уже здесь. Хотел оставить тебя наедине с твоим счастьем и любовью. Я привез его через год где-то после той аварии. Он лежал в Москве, в ожоговом центре. Там произошла путаница, его привезли без документов, по сути, на опыты. Испытывали на нем какую-то искусственную кожу, жидкую вроде. Это его и спасло. Я нашел потом врача, что его туда пристроил. Не поверишь, патологоанатом из подмосковной больнички. Он его из холодильника на вскрытие взял первым из наших пацанов, и случайно почувствовал пульс, нитевидный как он сказал. А его кореш диссертацию писал по этой коже, ему случай нужен был тяжелый. А на всех наших менты уже справки дали – мертвы все. Этот дедок, звонит своему корешу и отправляет обгорелый полутруп в институт. А мне дают свидетельство о смерти без трупа, типа сгорел до пепла, схоронили.
Когда Ник очнулся, он не помнил ничего почти. Только детство, а мы же в детдоме вместе были, вот он меня и вспомнил, только через год почти. Ты уже наследство получила и уехала. Я Ника год по европейским клиникам таскал, что смогли, восстановили. Он все тот же, потихоньку вспоминает, но еще не все. Тебя помнит. Братва вся его признала, но по бумагам он мертв. Сейчас у него, как и тебя, другое имя, другое лицо, другая жизнь. Я свою долю наследства ему вернул, а твою он брать не хочет. Да, и про садиста-красавчика своего ему не пой, мы всё знаем, и что он сейчас в реанимации после инфаркта, тоже.
– Кто в реанимации? Дэн? Но как? – От неожиданности голос Ксении дрогнул.
– Ишь, как любовничка своего жалеешь, а он тебя пожалел? Не смей при Нике даже вид показать, а то он его уроет. И так уже людей послали, разденут твоего милого до нитки. – По тону Макса было понятно, что он так и не простил ей, что она не смогла ответить на любовь Ника. Ха-ха, любовь. Да он виду не подал ни разу, а ее и сейчас ледяной ужас охватывает при воспоминании о его взглядах.
За разговором они приехали к коттеджу, окруженному высоким забором. Ворота открылись автоматически, везде стояли камеры наблюдения, а живых охранников, как раньше не было. Увидев, как девушка внимательно осматривается вокруг, Макс усмехнулся.
– Правильно догадалась, на людях появляться не любит. Теперь у нас все электроника. Только медбрат один живой, да кухарка. Помнишь, повариху твою? Когда отель продали, она осталась без работы. Мыкалась долго, потом я ее здесь на базаре встретил. Она Нику стала второй матерью, потому смотри, вякнешь не то, быстро скалкой в лоб получишь.
Они подошли к резным белым дверям кабинета, Макс постучал, дождался ответа, и открыв дверь, шутовски поклонился Ксении, протягивая руки:
– Прошу вас, мадам!
В комнате был полумрак, толстые шторы закрывали окно. На столе горела лампа, с низким абажуром, так что лицо сидящего за столом человека было в тени. Ксения старалась подавить внутреннюю дрожь и в голосе.
– Ну здравствуй, Ник! Рада что ты жив. Хреновое было дельце, тебя обыграли в тот раз. – Голос не сразу подчинился, но к концу фразы удалось выровнять.
Хриплый смех был ей ответом, голос человека не был голосом Ника – обожженные связки выдавали лишь шепот, хрипловато-свистящий, режущий ухо.
– Узнаю мою наглую Куклу! Ты девочка, ни хрена не рада моему воскрешению! Ты была рада, когда я сдох.
– Врать не буду, была рада, свободу почуяла. Только вот где моя свобода и где я. Так что забудем, теперь я рада, что ты жив! – Она обошла стол, нагнулась поцеловать его в щеку. Но Ник резко отъехал на кресле, подняв руку в перчатке.
– Не смей! Никогда не подходи ко мне! Никогда не прикасайся ко мне! Это правило для всех! И не смей меня жалеть! Я все еще сильнее тебя и многих других. – Голос был тих, но прежний металл все же слышался.
– Как скажешь, – равнодушно ответила девушка, и вернувшись назад уселась на диван, закинув ногу на ногу, – узнаю старину Ника, вечно у тебя тараканы в башке. Слушай, я устала, хочу есть и спать. Ты распорядись, а? А вечером нам придется поговорить.
– Вечером я тебя не смогу принять, у меня процедуры разные. Говори сейчас. И давай без соплей – коротко, и по существу.
– Ок. Я беременна, и отзови своих братков, которые поехали по душу Дэна. Не хочу быть причиной смерти отца своего ребенка. Пусть живет.
– Ну ты наглая, Ксюха. Ты уроду лям баксов накатила, хату бомжам отдала, а папа Ник тебя даром кормить будет? Теперь еще и со щенком этого урода? – Насмешливый шепот сипел и хрипел, как меха старой гармони.
Ксения вскочила, и перегнувшись через стол к лицу Ника тоже зашептала:
– Не смей! Мой ребенок никогда не будет щенком! Он мой, и только мой! Бабки забери, а Дэна не тронь! Твои бабки мне тоже не нужны, сама заработаю, ты забыл – у меня европейское образование и два языка? А еще твоя наука, да мне цены нет. Твои конкуренты меня не раз вербовали, а я ведь могу и согласится.
– Сядь! – Ник молчал минут пять, потом раздался смех, сперва показавшийся кашлем. – Наконец-то у моей игрушки прорезался голос, я думал, ты всю жизнь будешь по чужой веревочке ходить. Только ты забыла – образование у Оксаны Валеевой, а ты теперь у нас кто? Вот то-то же. Все, свободна, я тебя услышал. Иди, Макс покажет тебе твои комнаты, и где кухня. Пошли вон все! Кому я сказал!
Ксения лениво встала, хмыкнула и послала воздушный поцелуй силуэту за лампой.
– Пока, милый, я вижу ты не в духе. Соскучишься, знаешь где меня найти, – и покачиваясь на каблуках, походкой от бедра, как ее учил Ник, удалилась из кабинета. В коридоре, под насмешливым взглядом Макса, вытерла холодный пот со лба.
– Есть и спать. Веди меня, верный Санчо Панса!
В кухне тетка Маруся кинулась обниматься, потом отскочила, смутившись.
– Ой, простите, я по-простому. Уж очень рада вас видеть!
– Спасибо, теть Марусь! Я тоже рада вас видеть! А почему вы здесь? Что случилось с отелем?
– Сожгли нас, дочка. Говорят, искали какую-то женщину, то ли шпионку, то ли воровку. Вроде думали на тебя, ты только уехала, через месяц и сожгли. Добро никто не погиб, но наших всех жалко… Кто где, всех пораскидало. Ой, я болтаю, а ты кушать, наверное, хочешь? С дороги же!
Забегала, накрывая на стол прямо в кухне, запахи пошли упоительные, аж желудок выдал громкую руладу.
– Ого, – засмеялась кухарка, – проголодалась! Сейчас я тут накрою, и мы поговорим по-бабски, ты мне все расскажешь, что и как.
Обед занял почти два часа, историю своей любви Ксения рассказала осторожно, без подробностей. Изменил, обманул, нашел другую. Тетка Маруся аж слезу уронила, надо же, а такая любовь была! Такой порядочный мужчина! Никто бы не поверил!
Перед сном девушка долго думала о Нике, о том холоде, что опять поселился в душе. Она боялась жалеть его, но помимо воли, жалость крутила в душе, как крутит суставы при гриппе. Она успела рассмотреть его лицо, да это было ужасно, но не ужаснее, чем она себе представила. Карие глаза, полуслепые, но живые и с огромными зрачками, придавали беззащитный вид ужасному Нику.
Глава 4. Планы на жизнь
Утром за ней пришел Макс, удивленно-радостный. Не хамил, глазами не прожигал. Ксения напряглась, что ж изменилось за ночь.
– Не поверишь, Кукла, наш босс просто ожил с твоим приездом. Вчера от массажа с мазями не отказался, знаешь, как шрамы болят и тяжело их разрабатывать? Боль, что аж зубы крошатся. А сегодня с утра изъявил желание завтракать, вместе с нами. Маруся уже накрыла в столовой. Только уж прости, солнце он не любит, шторы будут закрыты.
В пустом доме и правда была праздничная атмосфера, вроде бы все так же, но гнетущей тишины нет. В столовой накрыт стол, на крахмальной белой скатерти куча блюд и тарелочек, запах Марусиной выпечки окутал весь дом.
Ксения с Максом сели – он справа от прибора в торце стола, она – слева. Ждали молча. Ровно в девять, под шум электромотора, въехал на коляске Ник.
– Доброе утро! Я решил, что самые близкие мои люди вполне могут справится с нервами, и привыкнуть к моему внешнему виду. Надеюсь, аппетит я вам не испорчу? – Сарказм был тот же, хотя голос иной, и если не всматриваться, а только слушать, вполне можно привыкнуть, решила Ксения.
– Доброе, Ник! Не испортишь, я так хочу есть! У меня пока нет токсикоза, а есть жуткий жор. Так что, пожалейте меня, давайте начнем без предисловий!
Ник опять улыбнулся, и кивнул Максу на блюда, накрытые серебряными колпаками. Тот открыл все, положил ему на тарелку немного паровой рыбы под сливочным соусом, ломтик хлеба. Ел Ник левой рукой, правая в перчатке лежала на подлокотнике кресла.
Ксения же с удовольствием подвинула к себе омлет, потом рыбу, потом попросила сделать кофе латте в большой кружке, и приступила к пирожкам.
– Детка, если ты будешь так есть, к родам ты не войдешь ни в одну дверь, – прошептал Ник, давно отложивший вилку, и с непонятной гримасой, разглядывавший Ксению.
«Да, надо еще научится определять, когда он улыбается, потому что на улыбку это совсем не похоже» подумала девушка, а сама засмеялась.
– Сама не знаю, куда в меня лезет. Вчера груш съела штук пять, а сегодня еще хочу, как будто умру без них. Скажи спасибо, что груши, некоторые тетки известку и мел жрут.
– После завтрака Макс отвезет тебя в больницу, пройдешь полное обследование. Если надо – будешь неделю туда ходить, я хочу, чтобы с тобой все было хорошо. Мне теперь не грозит заиметь семью и детей, и твой ребенок станет моим наследником. Поэтому, прошу всех так к нему и относиться.
– А ты ничего не попутал, мой безумный босс? Это мой ребенок, и он будет только моим.
Макс тоже охренел от заявления друга, и прокашлявшись, попросил:
– Ник, давай не делать поспешных выводов. Если тебе нужны дети, мы можем нанять суррогатную мать, сделать эко и так далее. Вон Киркоров себе уже двух сделал.
– Макс, ты мне друг и брат, но решать я буду сам. Мои решения не обсуждаются. Кукла, ты поела? Вас ждут к десяти, я договорился.
– Ник, я должна тебе сказать, там, когда я выплыла из реки, и чуть не сдохла, я дала себе слово – никто никогда больше не будет управлять моей жизнью. Тем более жизнью моего ребенка. Даже ты. Оставь эти глупые планы.
– Детка, помолчи. Подумай и ты поймешь, тебе это ничего не стоит. А без моей защиты что ждет тебя и твоего ребенка? Какое из своих имен ты ему дашь? Макс, свободны, уведи ее, иначе я рассержусь. – Как всегда босс был бескомпромиссным и упертым.
Ксения скомкала салфетку, и зло бросила ее на стол, глядя в глаза Ника встала, возмущенно пыхтя, потом повернулась и пошла собираться. Вслед ей полетел то ли кашель, то ли смех.
В платной клинике их встретили как дорогих клиентов, по всем кабинетам Ксению сопровождала медсестра, УЗИ, анализы – все показало, что и будущая мама и ребенок абсолютно здоровы. Никаких дополнительных исследований не понадобилось. Обратно в коттедж вернулись после магазина, Ксения купила все необходимое, потому что в спешке побега не подумала о самом простом – ни зубной щетки, ни минимального набора косметических средств.
Нику уже доложили, что здоровье безупречно, но тем не менее наговорили кучу требований – по режиму, витаминам, питанию, физической активности. Словом, к их возвращению были доставлены куча разных вещей, витамины, фрукты, экологически чистые продукты, вещи для будущей мамы и ребенка, все из самых лучших гипоаллергенных тканей. Ксения, войдя в свою комнату, поначалу просто обалдела от количества фирменных упаковок, среди которых ее поразили упаковки женского белья, не эротично-кружевного, а хлопково-удобного.
Прибежавшая Маруся, восхищалась каждой вещичкой, помогала разбирать вещи, и создавала такой умильно радостный фон, что постепенно и Ксения втянулась в этот процесс.
Вечером, когда Ксения сидела в большой гостиной с книжкой и скучала, к ней пришел подвыпивший Макс. Ник, по-прежнему вечерами предпочитал быть в одиночестве, и Макс пил виски, сидя рядом с Ксенией, и болтая обо всем.
В этот вечер Макс выпил больше обычного, и разозлился на замечание девушки, что он относится к Нику как раб к хозяину.
– Да что ты можешь понимать про нас, ты, домашняя девочка, которую растили мама и папа, баловали и спать укладывали под сказочку? А мы – детдомовские, у нас пап и мам не было, знаешь, что такое детский дом? Во что превращаются дети живущие там? Это волчата, и далеко не безобидные. Ник стал для нас всех старшим братом, хотя по возрасту он и не старше меня. Когда он к нам пришел, в комнате нас жило семь таких же сопливых пацанят, по шесть-семь лет. Ник был восьмым, восемь железных кроватей, ободранные тумбочки, казенное серое белье.
Все думают, что самое страшное, это голод, отсутствие красивой одежды. Нет, это не самое страшное, еда была, ее хватало. Пусть невкусная, но достаточно, раз в неделю – выход в кинотеатр, одежду тоже какую-то выдавали. Самое страшное – насилие. Когда уходили воспитатели, дети оставались один на один друг с другом. Отбирали конфеты, их следовало сохранить до вечера, и откупиться от гиен. Детей били, издевались за просто так, потому что сильнее. И парни постарше насиловали детей. Да, всех детей, не только девочек.
Где-то через пяток дней, после того как Ник к нам пришел, изнасиловали пацана – ему было лет восемь, я помню, как он лежал лицом в подушку, от стыда не показывая лица, и не разрешил нам говорить воспитке о случившемся. Через день у него начался сепсис, тот насильник был здоровый парняга, лет 16-ти, а весил все сто килограмм, наверное. Он порвал пацану все внутренности, и пацана не спасли, потому что мы тоже промолчали.
Тогда Ник всю ночь раскачивал изголовье железной кровати, отогнул поперечину и вытащил металлический вертикальный стержень. Он держал его под матрасом, на ночь возле двери мы ставили стул, чтобы проснуться, если полезут к нам. Однажды ночью они пришли – банда пятнадцатилетних насильников с подпевалами, первый же кто просунул руку отодвинуть стул, получил прутом по пальцам. Ник сломал ему все пальцы, и тот побоялся сознаться, кто его ударил и за что. С тех пор у него было прозвище – Бешеный Ник. Мы ходили все вместе, нас пытались подкараулить на лестнице, затащить в темный закуток – Ник бросался в драку первым, и мы вставали за его спиной. Мы кусались, царапались, пинали куда достанем. Два месяца мы выдерживали осаду, потом нас оставили в покое.
В свободное время Ник ходил в спортзал на первом этаже, тренировал выносливость, прыгал, бегал, лазил по канату. Сперва мы просто ходили за компанию, потом начали тренироваться тоже. Потом он затащил нас на секцию при школе, мы стали заниматься дзюдо, уже с нормальным тренером. Он таскал нас в тир стрелять, в секцию бокса, мы бегали в парке. Единственное, чего Ник не мог терпеть – слёз и воровства.
Уже в тринадцать лет он был главарем детской банды, не знаю, как назвать иначе, и держал весь детский дом. Причем боссом он был жестким – спорт, учеба, хоть тройку, но ты должен был получить. Воспитатели и директор его обожали – дисциплина железная, все дети занимаются спортом, успеваемость подтянули. И с тех пор в детском доме не было насилия… Да, девочки спали с парнями – но только по согласию, пацанов не трогал никто. Ник девок презирал, называл их «детдомовскими давалками», и с ними не спал никогда. «Чистые» девочки в школе с нами не дружили, поэтому его первая любовь была уже в колледже.
Девчонка, сирота как мы, но жила с бабушкой, тонкая бледная моль, но что-то в ней Ник нашел. После первого курса нас забрали в армию, а эта дура оказалась беременной. Никому не сказав, очень боясь своей бабушки, она пошла с нашими дурами на криминальный аборт. Умерла от потери крови. С тех пор Ник не любил никого, нет, бабы были конечно, он же живой. Вешались они на него пачками, но больше пары месяцев он ни с кем не встречался.
Когда он привел тебя, ты была похожа на его бледную моль. Я видел, но он сам не понимал, что влюбился в тебя, он как с нами в детдоме – жесткими методами воспитывал тебя, гнул под себя.
– И как же он стал криминальным авторитетом? От детдома это далеко, и от Ника Робин Гуда тоже.
– А это уже другая история, когда мы вернулись из армии, страна лежала в разрухе, разгар девяностых. Это у тебя был дом, родители, а у нас ничего. Дэн и здесь нас вытянул, мы в бойцах недолго бегали, через год у нас уже шиномонтажка с автомойкой была. Ник ее в карты выиграл, все наши там жили, на втором этаже. Потом была война авторитетов, ну так получилось, что помог Ник одному крутому. Потому его никогда не трогали, он сам по себе, ни под кем не ходил. Он постоять за себя мог, но силой не любил, больше хитростью, ну тебе ли не знать.
– А что стало с тем бандитом, что сжег его тогда в Москве? Не поверю, что вы не отомстили. – Ксения помнила, что за компромат был и как они его добыли.
– Дяденька убежать не успел. Он в свое время общак у урок спер, потом переобулся и в бизнес, еще в депутаты залез. Кому надо, получили все документы в тот же день, дядя не знал про новые технологии. Ник должен был вернуться и отменить отправку электронной почты. Раз не вернулся, компромат ушел кому надо. Говорят, дядька перед урками на коленях стоял, руку ему правую отрезали живьем…
– Все! Избавь меня от кровавых подробностей! – Ксения ушла к себе, и еще долго перед глазами её стояли эти маленькие озлобленные пацаны, защищавшие свою жизнь, и как бы это грубо не звучало – задницу, с железными прутьями в руках. Ей стало жаль Ника, его жизнь была вечной борьбой, откуда там могла быть любовь и доброта? И тем не менее, он следил за её жизнью, пришел на помощь. С этого дня Ксения стала относится к Нику немного по-другому. Он уже не казался ей монстром, и неожиданно прошел страх.