Ануннаки. Цена выживания

ГЛАВА 5. БЕРЕГ

Сто сорок циклов Земля пила его кровь, а он ел её плоть.

Каждое утро огромное, бешеное жёлтое солнце выкатывалось из-за зубчатого края океана и выжигало ему глаза. Каждый вечер он провожал его до горизонта, сидя на крыше засыпанной песком «Тариши». На Нибиру время текло иначе — плавно, размеренно, подчинённое искусственному пульсу центральных генераторов. Здесь времени не было. Было лишь чередование невыносимого зноя, удушливой сырости и ледяных ночных ливней, во время которых огромные папоротники гнулись к самой воде, словно молились беззвучным богам.

Алалу стоял на скалистом уступе, скрытый раскидистыми ветвями доисторического хвоща. Он больше не был похож на касту Лидеров. Одежда из плотного синего полимера, когда-то бывшая парадным комбинезоном правителя, превратилась в жёсткие, пропитанные солью и рыбьим жиром лохмотья. Кожа на плечах и груди, сожжённая радиацией и местным солнцем, сошла трижды, пока не превратилась в бурую, потрескавшуюся корку, похожую на кору деревьев, среди которых он прятался.

Волосы, когда-то уложенные по канонам дворцовой знати, выцвели до седины, свалялись в тяжёлые, пахнущие копотью колтуны и спускались до лопаток. На правом бедре, удерживаемый ремнём из сыромятной кожи какого-то пойманного в притине земного гада, висел его главный инструмент — тяжёлый, грубо обколотый осколок чёрного кварца, наточенный о прибрежные валуны.

В левой руке он держал кусок полусырой, вяленой на солнце рыбы. Его зубы — три из которых он выбил, когда пытался разгрызть раковину местного моллюска — вонзились в волокнистое мясо.

Он замер. Рука с рыбой застыла у самого рта.

Мир вокруг него внезапно замолчал. Это было самое страшное на Земле — когда затыкался папоротниковый лес. Перестали кричать чешуйчатые твари в болотах, затих свист мелких крылатых ящериц в кронах. Даже прибой, казалось, замедлил свой вечный, монотонный бег.

Алалу медленно поднял голову. Небо над океаном, обычно грязно-серое перед полуденным штормом, начало плавиться.

Сначала на границе видимости, там, где разреженная стратосфера переходила в черную пустоту, появились белые искры. Они двигались клином, слишком ровно, слишком целеустремленно для метеоритного роя. И искры эти оставляли за собой инверсионные хвосты — жирные, грязные полосы химического дыма, которые резали вековые облака Земли, как ножи режут сырое сало.

А потом пришёл звук.

Это не был гром. Это был низкий, утробный, вибрирующий гул, от которого задрожал скалистый уступ под босыми, покрытыми мозолями ногами Алалу. Звук шёл из самой утробы неба, он давил на барабанные перепонки, заставляя кровь приливать к вискам.

Алалу медленно опустил руку с рыбой. Пальцы разжались, и полусъеденный кусок упал в мокрую грязь у его ног. Он не заметил этого. Всё его существо, весь тот остаток разума Нибиру, который он бережно хранил внутри себя эти сто сорок циклов, сейчас сжался в одну звенящую точку.

— Пришли… — выдохнул он.

Из его горла вырвался не человеческий голос, а хриплый, сухой шорох, похожий на треск ломающегося сушняка. Он не разговаривал слишком долго. Единственным его собеседником все эти циклы был рев прибоя да собственное безумие, шептавшее на ухо по ночам голоса мёртвых министров.

Они пробивали облака группами по пять машин.

Это не был парадный флот Ану — сверкающие серебром крейсеры касты Воинов остались охранять пустеющие орбиты Нибиру. То, что падало сейчас на Землю, представляло собой страшное, величественное зрелище нищеты и отчаяния умирающей цивилизации.

Тяжёлые, пузатые, угловатые рудовозные баржи игигов. Пятьдесят ржавых, наскоро залатанных в доках Эриду корыт, созданных лишь для одной цели — таскать жидкий мазут и тяжёлую руду с лун-рудников. Их титановая обшивка была покрыта багровыми пятнами окалины; от некоторых кораблей в полете отваливались целые листы тепловой защиты, с шипением и свистом улетая в кипящий океан.

Атмосфера Земли сопротивлялась им. Она обволакивала каждую баржу плотным, яростно горящим коконом плазмы. Небо стало оранжевым, затем грязно-красным. Воздух мгновенно пропитался запахом озона, горелой проводки и химического выхлопа старых двигателей «Лагаш».

Первая пятёрка рудовозов пошла на снижение прямо над зеркалом залива. Их тормозные дюзы ударили вниз многометровыми столбами фиолетового пламени. В ту же секунду океан вскипел. Огромные столбы белого пара взметнулись к облакам, закрывая видимость. Звуковой удар колоссальной мощности прошёл по побережью.

Вековые папоротники на глазах Алалу лопались у корней, не выдерживая давления воздуха. Земля под ногами ходила ходуном, словно проснулся древний вулкан.

Алалу вцепился обеими руками в ствол поваленного хвоща, чувствуя, как горячая взрывная волна треплет его свалявшиеся волосы, как обжигает лицо паром, несущим запахи родного, технического, мёртвого мира. Этот запах — запах перегретого металла и отработанного гидразина — показался ему сейчас слаще, чем аромат всех земных цветов.

Баржи садились грубо. Без навигаторов, без посадочных маяков, руководствуясь лишь теми старыми координатами, которые Алалу вбил в аварийный блок связи «Тариши» перед тем, как тот сгорел.

Один из тяжёлых рудовозов, потеряв управление из-за отказа левого стабилизатора, рухнул в воду в полумиле от берега. Поднялась колоссальная, локтей в тридцать высотой, грязно-серая волна. Она пошла к берегу, слизывая песок, переворачивая прибрежные камни, затапливая низины. Но корабль не затонул — он сел на мель, его разорванное брюхо продолжало изрыгать клубы чёрного дыма. Остальные сорок девять машин, тяжело отдуваясь гидравликой и свистя остывающими турбинами, заполнили всю песчаную косу. Они заблокировали море, они смяли папоротниковый лес, они превратили девственный берег в гигантскую, закопченную промзону.

Лязг. Гудение. Визг остывающего металла.

И затем — тишина. Тяжёлая, противоестественная тишина, нарушаемая лишь глухим урчанием остывающих реакторов. Пятьдесят железных монстров замерли в грязи чужого мира.

Алалу не двигался. Он наблюдал. Из своего укрытия он видел, как на флагманской барже, застрявшей носом в прибрежном иле, медленно, со страшным скрежетом поползла вниз кормовая аппарель. Из темноты трюма вырвался столб белого гидролизного пара.

Первыми на песок ступили существа в скафандрах высшей защиты. Тяжёлые, громоздкие костюмы касты Лидеров, со свинцовыми пластинами и тройными фильтрационными коробками на груди. Они двигались неуклюже, осторожно переставляя толстые сапоги по земной грязи. В руках они держали короткие лучевые разрядники — они ждали нападения. Они не знали этого мира. Они боялись его. По их позам, по тому, как они испуганно дёргали головами при каждом крике выживших в глубине леса птиц, Алалу видел их слабость. Они прилетели сюда как в преисподнюю.

Но вслед за ними из трюмов остальных барж хлынула лавина.

Игиги. Тысячи. Пять тысяч серых, исхудавших тел. На них не было скафандров — лишь лёгкие респираторы, закрывающие нос и рот, да защитные очки, спасающие от пыли шахт. Каста чернорабочих. Люди, которые родились в подземных туннелях Нибиру и никогда не видели ничего, кроме металлических потолков и капающего с кабелей конденсата.

Они вываливались на аппарели, толкая друг друга, падая в мокрый песок. Некоторые из них, коснувшись руками земной грязи, испуганно отдёргивали пальцы, словно обжёгшись. Другие — срывали с лиц респираторы, плевать хотев на приказы надсмотрщиков.

Алалу видел, как один молодой рабочий, упав на колени у самой кромки прибоя, зачерпнул горсть серой воды, поднёс к лицу, понюхал и вдруг зарыдал, размазывая грязь по бледному, не видевшему настоящего света лицу. Воздух Земли — плотный, перенасыщенный кислородом, пахнущий гнилью и жизнью — пьянил их. Они задыхались от его избытка, они кашляли, они падали навзничь, глядя на тяжёлые свинцовые тучи, сквозь которые пробивались первые лучи жёлтого солнца.

Для них это был не просто новый мир. Это был шок, стирающий кастовые законы. Надсмотрщики с плетьми из гибкого полимера пытались построить их в шеренги, но игиги не слушали. Они смотрели вверх. На птиц. На деревья. На простор, у которого не было стен.

И посреди этого хаоса, на палубе флагмана, появился человек без маски.

На нём не было тяжёлого доспеха Воинов и не было скафандра. Простая туника из серого шёлка касты Судей, перехваченная на поясе кожаным шнуром. Высокий, худощавый, с тонкими, почти женскими пальцами и длинными тёмными волосами, тронутыми сединой на висках.

Энки. Первенец Ану. Учёный, который предпочитал тишину библиотек шуму Арены.

Он сошёл по аппарели медленно, не глядя под ноги. Его сандалии ступили на мокрый земной песок. Энки остановился, закрыл глаза и сделал глубокий, затяжной вдох. Его грудная клетка поднялась, задержалась на мгновение, и он выдохнул, чуть улыбнувшись краями губ. Он не боялся этой планеты. Он изучал её по сухим строчкам сигнала Алалу, и теперь, оказавшись здесь, он принимал её как подтверждение своих теорий.

Алалу вышел из зарослей папоротника.

Он не прятался больше. Он спускался по песчаному склону уступа медленно, опираясь на суковатую ветку, которую использовал вместо трости. Появление дикаря заметили не сразу — все были заняты разгрузкой тяжёлых платформ и наведением порядка среди беснующейся черни.

Но один из гвардейцев в тяжёлом скафандре крутанул головой, заметил движение со стороны леса и вскинул разрядник.

— Стой! — его голос, усиленный мембраной шлема, прозвучал грязно и неестественно. — Назад, местная тварь!

Энки повернулся на крик. Его глаза — умные, глубоко посаженные, цвета тёмного янтаря — расширились, когда он разглядел фигуру, приближающуюся к ним по пляжу. Он поднял руку, останавливая гвардейца.

— Опусти оружие, — тихо сказал Энки. Его живой голос, не испорченный фильтрами, долетел до Алалу сквозь шум прибоя. — Это не тварь.

Они остановились друг против друга в тридцати шагах.

Контраст был страшным. Энки — чистый, утончённый, пахнущий дорогими маслами Нибиру, символ увядающего, но всё ещё великого величия столицы. И Алалу — обросший шерстью, покрытый шрамами и мазутной гарью, с заскорузлыми пальцами, сжимающими кусок кварцевого ножа. Изгнанный царь выглядел как древнее божество этого берега, восставшее из самого ила, чтобы потребовать дань.

Алалу попытался сказать что-то, но из горла вырвался лишь сухой, лающий звук. Он сглотнул, прижал левую руку к горлу, заставляя связки вспомнить старую речь.

— Ты… пришёл… — вытолкнул он наконец слова. Каждое слово давалось с болью, словно он выплёвывал камни. — Сын Ану.

— Я пришёл, Алалу, — Энки сделал два шага вперёд, сокращая дистанцию. В его взгляде не было брезгливости. Было лишь глубокое, почти медицинское любопытство и капля уважения, которую трудно было скрыть. — Сто сорок циклов. Мои расчёты показывали, что вероятность твоего выживания здесь составляла менее трёх процентов. Я рад, что мои формулы ошиблись.

Алалу хмыкнул. Смех вышел уродливым, похожим на кашель старого хищника.

— Твои формулы… не учитывали… золото, — Алалу указал тростью в сторону траншеи, где под ржавым корпусом одной из барж виднелись вывернутые куски кварца с жёлтыми венами. — Оно держит… крепче, чем твои формулы, мальчик.

Энки проследил за его взглядом. При виде золотой жилы, открыто сияющей под серым небом Земли, его лицо не изменилось — он знал, зачем летел. Но в глазах гвардейцев, стоявших за его спиной, вспыхнул тот самый голодный, нездоровый блеск, который Алалу видел тысячи раз на Нибиру.

— Сигнал был точным, — кивнул Энки. — Состав, плотность, координаты — всё совпало. Ану принял твои данные. Нибиру готовит вторую волну. Но эту, первую, поручили мне.

— Я знаю, почему ты, — Алалу переступил с ноги на ногу, его мозолистые подошвы глубоко ушли в мокрый песок. — Энлиль… хотел прийти с мечом. Но Ану побоялся… что его меч сломает… золотую курицу. Он прислал тебя. Торговца. Учёного.

— Он прислал того, кто сможет построить здесь Эриду, — мягко поправил его Энки. — Дом вдали от дома. Нам нужно добыть первую партию металла за тридцать циклов, Алалу. Иначе щит Нибиру рухнет окончательно. Мои люди истощены. Мне нужны твои знания об этой планете. Где безопасные места? Где источники пресной воды? Какие твари живут в этих лесах?

Алалу молчал. Он смотрел за спину Энки — туда, где пять тысяч игигов уже растаскивали тяжёлые ящики с инструментами, где ржавые рудовозы вгрызались лапами-опорами в его песчаный берег. Они уже начали переделывать этот мир под себя. Они не спрашивали разрешения. Они пришли брать.

— Я покажу, — сказал Алалу. Голос его становился ровнее, память касты Лидеров возвращалась к нему. — Я отдам вам карты. Я научу твоих рабочих… отличать ядовитый хвощ от съедобного. Я покажу, где скальные породы безопасны от приливов. Но у меня есть условие, Энки. И если ты его не примешь, я уйду вглубь материка, и твои люди сгниют в этих болотах прежде, чем найдут вторую жилу.

Энки сузил глаза. Он понимал, что старик не блефует. За сто сорок циклов этот человек стал частью экосистемы. Он знал каждый шорох этого леса.

— Какое условие, Алалу? Ты хочешь возвращения на Нибиру? Прощения Совета? Трон тебе никто не вернёт, ты сам это понимаешь. Ану сидит крепко.

Алалу запрокинул голову и рассмеялся. На этот раз смех был громким, диким, разносившимся над заливом, перекрывая гул реакторов. Игиги на мгновение перестали работать и испуганно уставились на волосатого дикаря, который смеялся в лицо первенцу царя.

— Вернуться? — Алалу отсмеялся, вытирая слезу грязным пальцем. — В этот склеп? В эти железные туннели, где воздух пахнет тухлой химией, а люди жрут сусло и боятся вздохнуть без приказа Судей? Нет, Энки. Я был царём Нибиру, и я знаю цену этому трону. Это цена раба, сидящего на золотом унитазе.

Он зычно ударил своей тростью по песку.

— Я остаюсь здесь. Это моё условие.

Энки нахмурился, не понимая.

— Ты хочешь жить среди этих папоротников? Один? До конца дней?

— Я не один, — Алалу обвел рукой горизонт — серый океан, бескрайнее свинцовое небо, далёкие вершины гор, окутанные туманом. — Это мой мир, Энки. Я вдохнул его воздух первым. Я пролил здесь кровь первым. Я назвал этот берег своим. Вы можете копать моё золото. Вы можете строить свои ржавые бараки и называть их Эриду или как вам угодно. Но когда ваши корабли наполнятся металлом и улетят назад, к вашему умирающему карлику… я останусь здесь. Мои кости лягут в этот песок. Моя грязь станет частью этой земли. Я хочу умереть на свободе.

Энки долго смотрел на него. В его глазах отражалась сложная внутренняя работа — он взвешивал риски, просчитывал варианты. Алалу-изгнанник, добровольно отказывающийся от камбэка в цивилизацию, был для Ану идеальным решением. Никаких заговоров, никаких судебных процессов, никакой памяти о прошлом перевороте. Мертвец, который согласился остаться в могиле и при этом работать смотрителем кладбища.

— Хорошо, — Энки протянул руку. Его ладонь — белая, гладкая — застыла в воздухе между ними. — По законам Нибиру и по праву первенца Ану, я принимаю твоё условие. Ты остаёшься здесь. Навсегда. Твоё имя не будет упомянуто в отчетах Совета. Для Нибиру ты погиб при крушении «Тариши». Но здесь, на Земле, ты получишь всё, что тебе нужно для выживания.

Алалу посмотрел на его протянутую ладонь. Он не поднял свою левую руку для кастового приветствия. Вместо этого он вонзил свой кварцевый нож в песок прямо между ними.

— Нам не нужны печати Совета, мальчик, — тихо сказал Алалу. — Земля уже поставила на мне свою печать. Иди к своим рабочим. Они задыхаются без твоих команд. А завтра на рассвете… на том рассвете, который ты сегодня встретил впервые… я приду к твоему шатру. И мы начнём копать.

Он повернулся спиной к Энки, не боясь лучевого удара в затылок. Он знал, что Энки не убьёт его — Энки слишком бережлив для бессмысленных убийств.

Босые ноги Алалу оставляли глубокие, чёткие следы на прибрежной полосе. Он шёл вдоль пятидесяти ржавых барж, мимо тысяч игигов, которые смотрели на него с суеверным страхом. Они видели в нём то, чем сами тайно мечтали стать — существо, которое смогло выжить без опеки и диктата кастового щита.

Земля принимала их всех — жадных, испуганных, технологичных мертвецов, прилетевших за спасением своей далёкой родины. Но Алалу, шагая по мокрому песку к останкам своей «Тариши», знал главную тайну этого мира, которую Энки ещё только предстояло открыть.

Эта планета не принадлежала Нибиру. И никогда не будет принадлежать. Можно вычерпать из её недр всё золото, можно построить здесь каменные города и назвать их именами богов, но в конце концов Земля переварит их всех. Их технологии станут ржавчиной, их скафандры — прахом, а их великая кастовая история — сказками для дикарей, которые будут ходить по этому берегу через тысячи лет после того, как последняя баржа поднимет свои ржавые борта и уйдёт в чёрную пустоту.

Алалу улыбнулся своими сломанными зубами, входя в тень папоротникового леса.

Строительство Эриду началось. Но хозяин у этого дома был только один.

ГЛАВА 6. ПЕРВАЯ НОЧЬ

Она появилась на юте, когда солнце окончательно захлебнулось в свинцовой глади океана, оставив на горизонте лишь багровую полосу — узкую, сочащуюся светом, будто затягивающийся шрам на брюхе неба.

Энки стоял у поручней флагманской баржи, навалившись на них всем грузом изнурённого тела. Его ладони прилипали к металлу, покрытому ледяной коркой и налётом горькой морской соли. Железо под пальцами было мёртвым, но подошвы сапог улавливали глухую, предсмертную дрожь в глубине корпуса — там остывали реакторы «Лагаша», рудиментарным, затухающим ритмом напоминая о доме.

Дома больше не было. Был только этот берег.

Энки смотрел вниз, туда, где ржавые кили их флота вспороли девственный песок. В наплывающей темноте Земля казалась колоссальным, затаившим дыхание зверем. Она позволила им высадиться, но ещё не решила: сожрать пришельцев прямо сейчас или дождаться рассвета.

Там, внизу, у самой кромки прибоя, копошились игиги. Тысячи бледных, измождённых тел, впервые в жизни вырвавшихся из-под низких сводов подземных ярусов, строили свой первый лагерь. Гул тяжёлых дизелей, пронзительный визг лебёдок, глухие удары кувалд, вбивающих титановые колья в мокрый грунт — всё это прессовалось в душный, монотонный шум. Воздух над побережьем стоял густой, почти осязаемый: в нём варились мазутная гарь, кислый пот испуганной толпы и тяжёлый, гнилостный запах йода.

Она подошла беззвучно.

Энки не услышал её шагов — грохот плацдарма скрадывал любые звуки. Он почувствовал её кожей. Воздух за спиной вдруг стал плотным, сухим и горячим, словно приоткрылась дверца плавильной печи. От неё пахло Нибиру — стерильной прохладой медицинских блоков и озоновой пылью архивов. Здесь, среди первобытных испарений чужого болота, этот запах казался нелепым анахронизмом.

Тёплые пальцы легли на его плечо, сжав сукно туники.

— Ты не спишь, — сказала Нинхурсаг.

Это не было вопросом. Она знала его слишком хорошо. С тех самых пор, как они детьми часами сидели на смотровых площадках, дожидаясь возвращения отцов из дальних секторов, она помнила: Энки всегда засыпает последним.

— Не могу, — ответил он, не оборачиваясь. Голос треснул, и он с силой откашлялся, выплёвывая скопившуюся в горле слизь. — Здесь слишком громко.

Нинхурсаг шагнула вперёд, встав вплотную к перилам. В наступивших сумерках её лицо казалось вырезанным из серого известняка, и только в расширенных зрачках дрожали багровые точки — отсветы костров, которые жгла на берегу чернь.

— Громко? — она едва заметно повела подбородком в сторону стены папоротникового леса. — Ты про этих тварей? Слышишь, как они воют в чащобе?

— Они воют, потому что они живые. Это их земля, у них есть право на этот крик, — Энки сжал поручни так, что металл жалобно звякнул. — Мне мешает другое, Нин. Визг наших машин. Лай надсмотрщиков. Этот проклятый скрежет металла о песок. Это не шум Земли. Это шум нашей старой смерти. Мы притащили Нибиру с собой на подошвах. Привезли свой гнилой, разваливающийся механизм и теперь пытаемся вбить его кувалдами в живое мясо этого мира.

— Мы привезли сюда спасение для расы, — отрезала она. Голос её оставался ровным, но пальцы на его плече напряглись.

Энки медленно повернул к ней голову. В полумраке её силуэт казался натянутой струной.

— Ты скучаешь по дому? — тихо спросила она.

Пауза разрослась между ними, тяжёлая и холодная. Океан с тихим хлюпаньем лизал борта баржи. Из лесной глуши донёсся хриплый, торжествующий клёкот какого-то ночного хищника.

— По чему именно я должен скучать? — Энки снова отвернулся к воде. — По воздуху, который регенераторы гоняют по кругу сотый раз, пока он не начинает вонять химией и чужими лёгкими? По небу, на которое нельзя взглянуть без защитных линз, чтобы не выжгло сетчатку? По Нибиру, где Совет считает каждый твой вдох, чтобы ты, упаси Ану, не потратил лишний кубик кислорода из чужого пайка?

— Это наш дом, — в голосе Нинхурсаг проступила глухая, свинцовая усталость. — Там отец. Там наши законы.

— Корни, которые давно сгнили в сухом грунте, — Энки резко выпрямился, расправив узкие плечи. — Дом — это место, куда есть смысл возвращаться. Мы не вернёмся, Нин. Прекрати врать себе. Семь циклов, которые Утнапиштим отмерил нашему атмосферному щиту — это сказка для дураков из Совета. Если мы не дадим им золото через три цикла, купол начнёт осыпаться радиационным дождём. Но даже если дадим… Это петля. Мы будем выкачивать этот мир досуха, пока не сойдём с ума. Мы останемся здесь. Мы сгнием здесь. И наши кости лягут в этот песок.

— Откуда в тебе эта обречённость?

— Я умею читать сухие цифры отчётов, — его голос упал до шелеста волны. — Всё, что мы делаем — лишь короткая отсрочка. Но подыхать там, в верхних ярусах, смердя собственной мочой и молясь, чтобы к утру не встали насосы… Нет. Здесь, под открытым небом, на этом безымянном берегу — это хотя бы честная смерть. Смерть без протокола.

Он замолчал. С берега, прорываясь сквозь дизельный чад, долетели звуки песни. Игиги пели — слаженно, хрипло, вкладывая в простые слова всю злобу касты неприкасаемых. Это была старая шахтёрская баллада о том, как тяжело гнуть спину под землёй и как легко дышится тем, кто наверху. Они пели взахлёб, срывая глотки, наслаждаясь тем, что воздух вокруг бесплатный.

Ветер рвал её тунику, прижимая ткань к телу и снова отпуская. Энки чувствовал, как от холода немеют пальцы, но не прятал руки в рукава. Эта резкая, чистая боль возвращала ему ощущение реальности.

— Ты ходил к нему, — нарушила молчание Нинхурсаг. — К Алалу.

— Ходил. С ним тяжело. Сто сорок циклов в одиночестве среди этих болот.

— Он безумен, — она передёрнула плечами. — Земля выжгла ему разум. А этот чистый кислород… он действует на них как наркотик, Энки. Я видела внизу рабочих. Они сдирают респираторы, забивают лёгкие этой сыростью и смеются как идиоты. У них галлюцинации. Они называют этот ад раем.

— А разве это не рай? — Энки обвёл рукой чёрный, уходящий в бесконечность горизонт. — Здесь нет надсмотрщиков с электрохлыстами. Нет лимитов на воду. Дыши, пока лёгкие не лопнут. Безумие Алалу — это не болезнь, Нин. Это судорога свободы. Человек слишком долго сидел в клетке, и когда её открыли, у него просто остановилось сердце.

— И что тебе сказал этот свободный человек?

Энки горько усмехнулся. Звук получился сухим, похожим на хруст сломанной ветки.