- -
- 100%
- +
— Он стоял на скале и смотрел, как наши рудовозы вгрызаются в берег. А потом повернулся ко мне и сказал то, от чего у меня до сих пор зубы сводит. Он сказал: «Вы пришли сюда с мечами и ведрами для золота, мальчики. Вы думаете, что эта планета — ваша. Но вы ошиблись. Мы здесь — всего лишь случайные гости. И гости должны уходить, когда праздник кончается». Алалу не хочет назад. Он хочет сдохнуть именно здесь. Чтобы его плоть сожрали здешние черви.
Нинхурсаг сделала шаг вплотную, прижавшись бедром к его бедру. Под тонкой кожей её лица перекатывались желваки, глаза превратились в узкие щели. Ей было страшно — впервые за всё время экспедиции.
— И ты… ты веришь этому ренегату? — её голос опасно вибрировал.
Энки промолчал, продолжая следить за кострами на песке.
— Мы не удержим этот мир, Нин. Алалу прав. Эти джунгли, эти бездонные океаны, это бешеное солнце — они пережуют нашу цивилизацию, выплюнут ржавые шестерёнки и даже не заметят, что мы были здесь. Мы заберём своё золото и сбежим. Сбежим обратно в свой стерильный склеп.
Нинхурсаг долго всматривалась в чернильную воду, туда, где под поверхностью лениво загорались и гасли изумрудные искры фосфоресцирующего планктона.
— Ты боишься, — выдохнула она, и её пальцы мёртвой хваткой вцепились в его ладонь. — Ты боишься, что корабли не смогут взлететь. Что мы увязнем в этой грязи. Что Земля станет для нас братской могилой.
Энки резко повернулся к ней, перехватив её запястье. Их глаза встретились — в его взгляде была такая плотная, концентрированная горечь, словно он прожил те самые сто сорок циклов в одиночестве.
— Я боюсь совсем другого, Нин, — раздельно, с трудом выталкивая слова сквозь сжатые зубы, произнес он. — Я боюсь, что мы сможем улететь. Что мы вернёмся на Нибиру, запрёмся в своих каменных норах, и наши золотые чертоги покажутся нам карцером. Этот воздух, эта дикая вода, это безумное небо — они уже просачиваются под кожу. Они меняют состав нашей крови. Я не смогу больше существовать там, где каждый глоток воздуха пахнет чужой смертью.
— Ты влюбился в этот мир, — тихо, почти испуганно произнесла она. — Ты сам ещё не понял, но ты пропал, Энки.
— Я люблю это проклятое небо, — сознался он, и плечи его опустились. — Люблю эту воду. Этот невыносимый запах гниющей травы, соли и шторма. У меня нет для этого слов в наших реестрах. Но я знаю: я хочу, чтобы мои дети родились здесь. Без датчиков на груди. Без страха перед завтрашним отключением фильтров. Я летел сюда не ради спасения Совета. Я летел ради этого чертовского первого вздоха без маски.
Нинхурсаг замерла. В зале Совета за такие слова его лишили бы касты и сослали в нижние очистные контуры до конца дней. Но здесь, над бурлящим первобытным океаном, её пальцы, прижатые к его руке, крупно задрожали. В её глазах страх медленно уступал место какому-то тёмному, безумному восторгу.
— Тогда мы не вернёмся, — сказала она.
Энки затаил дыхание. Время словно остановилось; даже генераторы на берегу на секунду смолкли.
— Ты понимаешь, что говоришь? — прошептал он.
— Я никогда не была так вменяема, — её лицо обрело пугающую, хищную чёткость. — Я изучила этот берег. Я сделала первые пробы воздуха. И я скорее вскрою себе вены этим кварцевым ножом Алалу, чем вернусь в распределительные отсеки, где твой праведный брат Энлиль режет кислород на пайки для послушных.
— Они объявят охоту, — напомнил Энки. — Отец не простит. У Энлиля пятьдесят выкидных катеров и батальоны надсмотрщиков. Мы — кровь Ану, Нин. Нас не отпустят просто так.
— Они не найдут нас, — в её голосе прорезалась холодная, математическая жестокость, свойственная её медицинской касте, но лишённая слепой ярости брата. — Когда пойдёт последний рудовоз, заполненный золотом под завязку, мы просто не поднимемся на борт. Мы уйдём вглубь этого огромного материка. Затеряемся в складках этих гор, растворимся в лесах. Пусть считают нас погибшими. Мы станем дикарями. Изгнанниками. Но мы будем первыми, кто пустит здесь корни.
Энки молчал. Ветер трепал его отросшие волосы, бросая их на глаза. Далеко на горизонте, раскалывая ночную тьму, беззвучно расцвела фиолетовая ветка молнии. Через долгие десять ударов сердца палубу накрыло плотным, тяжёлым грохотом — Земля подала голос.
— Мы потеряем всё, — предупредил он, всматриваясь в её зрачки. — Статус. Бессмертие наших лабораторий. Память предков. Мы станем грязными, смертными тварями, засыпающими со страхом перед тем, что сидит в этих зарослях.
— Мы перестанем быть ануннаками, — согласилась она, и губы её тронула безумная улыбка. — Но мы станем людьми. Живыми людьми.
Она мягко высвободила свои пальцы из его ладони.
И запела.
Голос Нинхурсаг, привыкший к стерильной тишине исследовательских центров и высокомерной, чеканной речи элиты, сперва дрогнул, сорвался на непривычно низкой, грязной ноте, но тут же налился чужой, утробной силой. Она перенимала хрип черни. Это была та самая запрещённая шахтёрская песня, которую игиги пели в темноте забоев Нибиру, прячась от тепловизоров стражи.
Внизу, на песчаной косе, рабочие у костров замерли. Тысячи бледных лиц повернулись к флагманской барже. А затем побережье взорвалось. Песню подхватили сорванные, хриплые голоса тысяч мужчин и женщин. Они орали в полную силу лёгких, забивая грохот дизелей, забивая рокот наступающего шторма.
Они пели о небе, которого никогда не видели, и о свободе, которую им никто не обещал.
Энки смотрел на это бушующее человеческое море у подножия корабля и чувствовал, как внутри него рушится последняя стена. Они больше не были колонизаторами. Они стали частью этого дикого берега.
Первый земной шторм ударил по лагерю мгновенно. Тяжёлые, холодные капли ливня обрушились на палубу. Вода хлынула Энки за шиворот, потекла по щекам, смешиваясь с горьким потом. На Нибиру вода была мёртвой — дистиллят, прошедший через тысячи фильтрационных контуров, пахнущий пластиком и чужими телами. Этот ливень пах озоном, горечью и чистой электрической яростью.
Энки слизнул каплю с губы — она горчила настоящей, не укрощённой жизнью. Он не стал вытирать лицо. Он просто стоял под этим ливнем, глядя в небо, которое не требовало фильтров, и смеялся.
Ветер взвыл, с мясом вырывая титановые колья и сшибая брезентовые тенты лагеря. Игиги внизу метались в панике, спасая оборудование.
Но Энки и Нинхурсаг продолжали стоять у поручней ржавого корабля, намертво сцепив пальцы. Они не ушли в сухую рубку.
Они стояли под этим ливнем, не ища укрытия, и смотрели, как их новый мир принимает их — грубо, мокро, без пощады.
Без страха. Без фильтров. Навсегда.
ГЛАВА 7. АБЗУ
Первые шестьдесят земных суток они вообще не прикасались к породе.
В глубоких расселинах, пробитых среди вековых папоротников, тяжело и сыто гудели проходческие комбайны. Их резцы из наведённого титана, усиленные лазерными кристаллами, с лёгкостью горячего ножа вгрызались в древний гранит, оставляя после себя идеально ровные, зеркальные стены штолен. Гравитационные ковши поднимали наверх тонны влажного грунта. Над просеками, едва слышно шелестя антигравитационными подушками, скользили грузовые платформы, перетаскивая серую породу к береговым обогатительным модулям.
Игиги — бледные, с залёгшими тенями под глазами — стояли на уступах карьера, скрестив руки на груди. Они просто смотрели. Они жадно впитывали иллюзию легкости, соблазнялись мыслью, что машины сделают за них всю грязную работу.
— Всё идёт быстрее наших расчётов, — Энки стоял на смотровом мостике, глядя, как в приёмные бункеры сыплется первый тяжёлый концентрат. Жирный, тускло-жёлтый песок — золотая кровь Земли. — Если удержим темп, первый рудовоз уйдёт на орбиту уже к концу цикла.
Нинхурсаг, стоявшая рядом в стерильном белом комбинезоне, не разделяла его восторга. Она подняла лицо к небу, ловя кожей влажную взвесь.
— Мы насилуем этот мир, Энки. Слишком грубо, слишком быстро.
— Наш мир задыхается, Нин. У нас нет времени на деликатность.
Чуть поодаль, на обломке скалы, сидел Алалу. Бывший царь молчал. Он завернулся в рваный плащ из шкуры какого-то здешнего гада и молча смотрел, как титановые зубы механизмов рвут чрево земли, которую он сто сорок циклов считал своей тюрьмой. В его молчании не было злобы — только глухое, пугающее ожидание.
Земля ответила на семидесятые сутки.
Сначала Энки списал это на банальную усталость материала. На утренней смене ведущий комбайн вдруг снизил обороты, издав протяжный, вибрирующий скрежет. Когда кристалл главного излучателя извлекли из гнезда, Энки не поверил своим глазам. Прозрачное углеродное тело, выращенное в невесомости орбитальных верфей Нибиру, помутнело. Внутри него, подобно застывшему дыму, ветвилась густая паутина микротрещин.
— Это не износ, — Энки положил тяжёлый гранёный брусок на лабораторный стол. — Это деструкция решётки.
Нинхурсаг наклонилась над предметным стеклом микроскопа.
— Атмосфера?
— Азот и чёртова планетарная сырость, — Энки со злостью потёр воспалённые от недосыпа глаза. — Мы проверяли этот воздух на пригодность для наших лёгких, Нин. Но мы не учли, что здешний тяжёлый азот в сочетании с диким процентом кислорода и влаги действует на квантовую оптику как яд. Происходит насыщение и охрупчивание ядра. Кристаллы «задыхаются». Они теряют способность фокусировать поток и трескаются от собственного тепла.
— У нас есть запасные модули в трюмах «Лагаша».
— Их хватит на полгода. Может, на восемьдесят суток, если снизим нагрузку. А дальше автоматика превратится в груду ржавого железа.
Нинхурсаг побледнела. Её пальцы коснулись помутневшей грани кристалла.
— Нужно слать катер на Нибиру. Пусть Совет перенастроит синтезаторы на верфях. Нужны допированные кристаллы, устойчивые к азотной среде.
— Сигнал в один конец идёт четыре месяца, Нин. Корабль с грузом — ещё столько же. К тому времени, как помощь прибудет, мы здесь либо передохнем от голода, либо вернёмся в каменный век.
Энки взял со стола кристалл и с силой сжал его в кулаке. Острые грани полопавшейся структуры порезали кожу, и на стол закапала тёмная, густая кровь ануннака — как тёмный рубин.
— Нам придётся спустить игигов в шахты.
На сотый день техника встала окончательно.
Последний проходческий комбайн заглох посреди главной штольни, издав предсмертный хрип — как доисторический зверь, который не хочет отпускать жизнь. Его лазерная головка погасла, оставив лезвие намертво заклиненным в гранитном пласте. Гравитационные экскаваторы бессильно опустили стрелы в грязь. Платформы с глухим стуком повалились на брюхо — их антигравитационные блоки выгорели один за другим.
Над Абзу — так Энки назвал эту глубокую, сочащуюся грунтовыми водами бездну — повисла мёртвая, вакуумная тишина. Больше не было гула цивилизации. Был только рокот прибоя и крики ночных тварей в папоротниковых зарослях.
Тысячи игигов столпились у края карьера. Они смотрели вниз, на замершие туши мёртвых машин, и молчали. В этой тишине зрел бунт.
Энки спустился на дно траншеи сам. Его дорогой комбинезон касты Лидеров был по колено вымазан в бурой земной глине. В руках он держал предмет, который заставил толпу вздрогнуть — тяжёлую, грубо выкованную кирку, сделанную из переплавленной брони десантного челнока. Оружие мести этому миру.
— Автоматики больше нет, — громко сказал Энки, и его голос эхом отразился от каменных стен Абзу. — Но золото по-прежнему там, под нами. И мы выковыряем его.
— Мы прилетели сюда на кораблях, которые пробивают пространство! — выкрикнул из толпы рослый рабочий, чьё лицо было покрыто язвами от здешнего солнца. — Мы — каста строителей, а не черви! Ты хочешь, чтобы мы ломали ногти о здешний гранит?
Энки сделал шаг вперёд, втыкая остриё кирки в землю у ног рабочего.
— Ты будешь ломать ногти, потому что ты хочешь жить, — тихо, но так, что услышали все, произнёс Энки. — Альтернатива одна: ты можешь подняться на «Лагаш» и ждать отправки домой. Но помни — на Нибиру воздух выдают по талонам. Там ты сдохнешь в сухом тепле, экономя каждый выдох. А здесь… здесь у тебя есть этот воздух. Да, он пахнет гнилью и болотом, но он бесплатный. Бери инструмент.
Рабочий долго смотрел на ржавое железо кирки. Его пальцы судорожно сжимались. Потом он нагнулся, поднял инструмент и первым ударил по гранитной жиле. Огненный каскад искр брызнул в темноту штольни.
Ручной труд превратил Абзу в филиал преисподней.
Земная порода не желала отдавать металл. Она была вязкой, тяжёлой, переплетённой корнями доисторических деревьев. Кирки тупились через час работы. Игиги, никогда не знавшие настоящих физических нагрузок, сбивали ладони до костей за одну смену.
На сто двадцатые сутки Абзу забрала первую жизнь.
Молодой игиг, работавший на верхнем ярусе без страховки (гравитационные пояса тоже вышли из строя), на секунду засмотрелся на садящееся в океан солнце. Его ноги поехали по мокрой глине. Сорок локтей свободного падения на острые обломки гранита. Глухой хруст позвоночника. Когда Энки спустился к телу, парень был уже мёртв — его череп раскололся, как перезрелый плод, а земная грязь жадно впитывала благородную кровь Нибиру.
У него даже не было личного номера — чернь из нижних ярусов никто не вносил в именные свистки экспедиции.
А ещё через десять суток пришла лихорадка. Влажный, тяжёлый воздух джунглей, смешанный с каменной пылью, оседал в лёгких рабочих. Люди начинали кашлять густой, зеленоватой слизью, их била крупная дрожь. Нинхурсаг развернула палаточный госпиталь прямо на болоте, но её медицинские капсулы требовали энергии, а генераторы умирали вслед за комбайнами. В лагере пахло гнилой прелью и смертью.
— Они ложатся десятками, Энки! — Нинхурсаг ворвалась в его шатёр глубокой ночью. Её руки были по локоть в бурой сукровице, лицо осунулось. — Если мы не вернём им скафандры с замкнутым циклом, к осени здесь останутся только трупы.
Энки даже не поднял головы от карты разрезов. Его лицо казалось вырезанным из того самого гранита, который они грызли в Абзу. Каменное, холодное лицо Энлиля.
— Скафандры требуют изотопных батарей, Нин. Все батареи изъяты для поддержания жизнеобеспечения «Лагаша». Мы не можем поднять корабли в космос без энергии.
— Ты обрекаешь их на убой!
— Те, кто выживет, станут сильнее, — Энки наконец посмотрел на неё, и Нинхурсаг отпрянула. В его глазах больше не было прежнего научного любопытства. Там застыл холод касты Лидеров. — Их лёгкие перестроятся. Их иммунная система адаптируется к здешней заразе. Они должны стать частью этой планеты, Нин. Другого пути нет.
— Ты говоришь как Энлиль, — прошептала она с отвращением. — Ты становишься им.
Энки промолчал. Он лишь крепче сжал край стола, под ногтями у него чернела въевшаяся чёрная глина, которую уже невозможно было отмыть.
III. ПЕРВАЯ КРОВЬ И ПЕРВЫЙ МЕТАЛЛ
На сто сороковой день Абзу содрогнулась. Это был не звук, а физический вздох Земли.
Траншея третьего сектора, которую игиги углубили на тридцать локтей, не выдержала затяжных ливней. Склон поплыл. Тысячи тонн жидкой глины и валунов рухнули вниз, хороня под собой дневную смену.
Энки копал вместе со всеми. Без перчаток, сбивая ногти в кровь, он вытаскивал из липкого месива изувеченные тела рабочих. От них пахло мокрыми волосами и смертью. Им удалось откопать тридцать человек. Большинство из них были мёртвыми — земля просто раздавила их грудные клетки.
Когда всё закончилось, тела выложили в ряд у кромки прибоя. Ливень смывал грязь с их серых, застывших лиц. Они больше не были похожи на гордых звёздных строителей Нибиру. Они выглядели как порождение этой сырой, хищной земли.
Нинхурсаг сидела на коленях перед последним выжившим, безуспешно пытаясь остановить внутреннее кровотечение. Её ладони были скользкими от крови. Она подняла голову на подошедшего Энки. В её глазах стояли слёзы, смешанные с дождевой водой.
— Тридцать семь смертей за один день, Энки. Мы должны свернуть работы. Мы должны пересмотреть весь проект колонии. Мы убиваем собственный народ!
— Нет, — отрезал он. Его голос перекрыл шум наступающего шторма. — Мы продолжим. Завтра углубляем четвёртый сектор.
— Ты чудовище! — крикнула она, поднимаясь на ноги. — Ты предал всё, во что верил!
— Те, кто погиб сегодня, заплатили цену за то, чтобы их дети на Нибиру сделали лишний вдох, — Энки развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь на мертвецов.
А на сто шестидесятые сутки они нашли жилу.
Это произошло на самом дне затопленной Абзу. Кирка одного из рабочих выворотила тяжёлый, маслянистый валун. А под ним, в грязной жиже, что-то глухо и мощно зыбнуло жёлтым светом.
Лагерь замер. Игиги побросали инструменты. Сотни людей сгрудились на склонах карьера, глядя вниз.
Энки спустился в жижу, упал на колени и запустил руки в ледяную воду. Пальцы нащупали гладкий, тяжёлый булыжник. Когда он вытащил его на свет, самородок оказался тёплым — будто Земля отдавала ему своё тепло, тёплым, как сердце. Это был дикий, первобытный кусок металла размером с голову ребёнка — тяжёлый, мягкий, покрытый налётом вековой ржавчины и глины. Но это было оно. Спасение их расы.
Алалу, стоявший на краю обрыва, сверху вниз смотрел на Энки, сжимающего золото. Как бог мертвых, принимающий подношение.
— Ну вот вы и получили его, — громко сказал бывший царь. — Ваше искупление. Вашу золотую клетку.
Энки поднял голову, встречая взгляд изгнанника. Лицо Энки было чёрным от копоти и грязи, но глаза горели лихорадочным блеском.
— Это только начало, Алалу. Через тридцать суток первая партия уйдёт на орбиту.
К концу первого земного года от первоначального состава экспедиции в живых осталось едва ли семьдесят процентов. Остальные лежали под безымянными холмиками чуть выше линии прилива, подпирая своими костями корни гигантских папоротников. У них был взгляд зверя, научившегося выживать.
Но те игиги, что выжили, изменились. Их кожа погрубела, покрылась загаром и шрамами, плечи раздались, а в лёгких больше не хрипело от здешнего воздуха. Они научились выживать. Алалу стал их негласным наставником — он учил чернь различать съедобные клубни, находить питьевую воду в обход ядовитых мангровых приливов и строить дома из здешнего камня, которые не смывало штормами. От него пахло дымом и кровью этого мира.
— Зачем ты возишься с ними? — спросил Энки, когда они сидели у вечернего костра на берегу. Солнце уходило в океан, окрашивая Абзу в цвет свежей крови.
— Потому что у них, в отличие от тебя, не было выбора, — Алалу поворошил палкой угли. — Их швырнули сюда как мясо для шахт. Точно так же, как Совет швырнул меня в эту глушь сто сорок циклов назад. Я хочу, чтобы они выжили. Чтобы они построили здесь то, на что у нас на Нибиру не хватило ума.
— И что же это?
Алалу поднял на него свои старые, мудрые глаза, в которых плясали искры костра.
— Мир без хозяев, Энки. Мир свободных людей.
Энки ничего не ответил. Он смотрел на тяжёлые, очищенные от шлака золотые слитки, сложенные у подножия десантного челнока. Каждая из этих чушек стоила десятка жизней его рабочих.
На следующий день корабли взлетели.
Три тяжёлых грузовых модуля, надрывно воя отремонтированными дюзами, медленно оторвались от заболоченного берега Эриду. Они уходили в серое земное небо, оставляя за собой жирные шлейфы фиолетового пламени и прижимая вековые деревья к самой воде звуковой волной, вибрацией костей.
Игиги стояли на берегу и молча смотрели вверх, пока огненные точки не растворились в верхних слоях атмосферы.
— Ты же знаешь, что они вернутся, — Алалу подошёл к Энки, который так и остался стоять у кромки воды.
— Знаю, — тихо ответил тот. — Они пришлют ещё корабли. Ещё больше надсмотрщиков. Энлиль лично захочет контролировать Абзу, когда увидит чистоту этого золота.
— Они будут возвращаться снова и снова, пока Нибиру дышит, — Алалу сплюнул в набежавшую волну. — Ты готов к тому, что ты сделал, первенец Ану? Ты открыл ворота в этот сад для стаи голодных волков.
Энки проводил взглядом последнюю инверсионную полосу, растаявшую в облаках. Ветер принёс с океана запах соли, озона и приближающегося дождя. Он повернулся спиной к небу и посмотрел на глубокую, тёмную рану Абзу — хтоническую матку нового мира, где уже собирались на вечернюю смену выжившие, переродившиеся игиги.
— Они вернутся, Алалу, — сказал Энки, и его пальцы привычно нащупали рукоять кирки за поясом. — Но к их возвращению мы уже пустим здесь корни. И этот мир больше не будет беззащитным.
Земля молчала. Джунгли затихли, поглощая отзвуки ракетных двигателей.
Первое золото ушло к звёздам. Но истинная цена Абзу ещё только начинала выковываться в темноте подземных ярусов.
ГЛАВА 8. КРОВЬ
Время в Абзу потеряло счёт.
Циклы смешались в одно липкое, серое пятно: предрассветный туман, удушливый полдень, яростный тропический ливень и снова туман, поднимающийся от гниющих папоротников. Игиги спускались в траншеи, когда солнце едва цепляло верхушки гигантских деревьев, а поднимались в густых сумерках. На рукоятках кирок оставался их пот, смешанный с кровью и полосами содранной кожи.
Они больше не спрашивали, сколько локтей осталось до конца смены. Они просто грызли камень.
На втором году лагерь недосчитался двадцати процентов от первоначального состава. Земля собирала дань безжалостно и монотонно. Кого-то раздавило в глухих, наспех укреплённых штольнях. Кто-то сгорел за трое суток от болотной лихорадки, выплёвывая вместе с зелёной слизью остатки нибируанского иммунитета. А кто-то просто уходил в ночные джунгли — растворялся в папоротниковых зарослях, выбирая быструю смерть в пасти местных хищников вместо медленного превращения в рудного червя.
Энки не считал мертвецов. Он считал тонны.
Золотая жила, поначалу казавшаяся щедрой, закапризничала. Она уходила всё глубже, дробилась, пряталась в трещинах древнего гранита, вязла в базальтовых подошвах. Игиги вгрызались вглубь на сорок, пятьдесят, шестьдесят локтей. На такой глубине здешний воздух, перенасыщенный тяжёлым кислородом и каменной пылью, становился горячим и густым, как кисель. Каждый вдох обжигал лёгкие.
Алалу спускался в бездну вместе с рабочими.
Бывший царь не брал в руки инструмент — его старые суставы уже не годились для гранита. Он брал светильник. Тот самый, тускнеющий, на задыхающемся квантовом кристалле. Алалу часами ходил по тёмным штрекам, всматриваясь в изломы породы. Он, проживший на этой планете сто сорок циклов в полном одиночестве, научился чувствовать её тектонический пульс. Он знал, где земля собирается нанести удар.
— Здесь, — его испачканный палец касался склизкого, дрожащего свода. — Бейте левее. Сюда ушёл жёлтый хвост. И поставьте подпорку из мореного дуба, иначе вас похоронит к полудню.
Игиги слушались его беспрекословно. В иерархии колонии Алалу занимал странное место: он не имел власти, не отдавал приказов и не грозил орбитальным трибуналом. Но он был единственным из касты правителей, кто дышал с ними одной пылью.
Нарыв созревал медленно, обретая плотность подкожного гноя.
Сначала изменился взгляд. На исходе второго года рабочие перестали отводить глаза, когда мимо проходили надсмотрщики из числа личной гвардии Энки. Игиги работали всё так же молча, но в этой тишине появилось опасное, металлическое натяжение. Пальцы сжимали топорища кирок чуть дольше и крепче, чем требовалось для удара по камню.
Потом в бараках зазвучали голоса.
Они говорили ночью, когда отключались редкие уцелевшие прожекторы. Это был не крик, а глухой, сорванный шёпот сотен ртов, пропахших болотной гнилью.
— Почему мы здесь, брат?
— Потому что Совету на Нибиру нужно золото.
— На Нибиру мы проектировали термоядерные узлы и рассчитывали траектории межпланетных челноков. Мы — каста строителей. Почему здесь наши спины заменили проходческие комбайны?