- -
- 100%
- +
Кто-то часами смотрел сквозь щели в бамбуковой крыше на чужие, яростные звёзды, пытаясь отыскать среди них тусклую точку родного дома. Кто-то скулил во сне — беззвучно, содрогаясь всем истощённым телом, размазывая по деревянному настилу грязь и слёзы.
Надсмотрщики всё чаще поднимались к Энки. Их отчёты становились короткими и тревожными:
— Они смотрят на наши шеи так, словно ищут в них трещины в граните. Терпение на исходе, повелитель.
— Пусть говорят, — глухо отвечал Энки, не отрываясь от расчётов плотности атмосферного щита Нибиру. — Пока золото идёт наверх — пусть шепчутся.
Взрыв случился на третий год.
Надсмотрщик Гурру — чистокровный ануннак из касты воинов, сохранивший на Земле высокомерие столичных кварталов — ударил плетью рабочего. Тот просто упал от истощения посреди центрального разреза, не донеся корзину с концентратом до подъемника. Гурру замахнулся для второго удара, собираясь проучить симулянта, но его руку перехватили.
Это был молодой игиг по имени Ишкур. До экспедиции он отвечал за автоматику стартовых столов на главном космодроме Нибиру. Сейчас от инженера осталась лишь тень: скулы обтянуты сухой кожей, глаза запали, плечи покрыты язвами. Но его пальцы впились в запястье надсмотрщика с такой силой, что титановые наручи Гурру жалобно звякнули.
— Довольно, — сказал Ишкур.
В его голосе не было ярости — только бесконечная, свинцовая усталость.
Гурру опешил. Он рванул руку, отступая на шаг, и потянулся к лучевому кастету на поясе. Но разрез уже изменился. Работа встала. Сотни игигов замерли на уступах карьера. Они не кричали, не хватали камни. Они просто молча двинулись вниз, сжимая в руках инструменты. Они окружали Гурру живой, серой стеной, отсекая его от выходов.
— Отойди, чернь, — процедил надсмотрщик, но его голос дал давшую осечку дрожь.
Ишкур не сдвинулся ни на локоть.
— Дай ему воды, — спокойно произнёс инженер, указывая на лежащего в грязи товарища. — Он пуст. Его ресурс выработан.
— Ты не имеешь права указывать касте воинов!
— Я напоминаю тебе правила элементарной механики, — Ишкур сделал шаг вперёд, вынуждая Гурру отступить к самой скале. — Ты заменил сломанные квантовые кристаллы комбайнов нашими хребтами, Гурру. Для вас мы — просто новый тип расходников с углеродным ресурсом. Но кристаллы в трюмах вы берегли и чистили. А нас ты забиваешь насмерть. Если он сдохнет — кто встанет на забой завтра? Ты сам возьмёшь кирку?
Гурру огляделся. Тысячи глаз смотрели на него из темноты Абзу. Это были глаза переродившихся волков, которые больше не боялись плети.
— Ладно, — выплюнул надсмотрщик, опуская оружие. — Уберите это дерьмо из траншеи. Но если завтра он не выйдет на смену — ты пойдёшь за двоих, инженер.
Ишкур ничего не ответил. Он бережно поднял ослабевшего товарища на спину и понёс его к лагерю. Рабская толпа расступалась перед ним, как перед царём.
Энки вызвал Ишкура в свой шатёр той же ночью. Молодой игиг стоял перед ним, не поднимая головы, но его прямая спина транслировала глухое, опасное упрямство.
— Ты нарушил субординацию, — Энки рассматривал инженера сквозь прозрачную грань золотого слитка, лежащего на столе. — Ты применил силу к офицеру надзора. По законам Нибиру это карается зачисткой памяти и вечной ссылкой на рудники окраин.
— Мы уже на рудниках окраины, повелитель, — тихо, но отчётливо произнёс Ишкур. — И память нам зачищать не нужно — здешняя сырость сама вымывает воспоминания о доме. Я просто спас инструмент, который ваш надсмотрщик чуть не сломал по глупости.
Энки отложил золото. Его лицо, осунувшееся и потемневшее от земного солнца, казалось высеченным из базальта.
— Ты был инженером стартовых комплексов, Ишкур. Ты должен понимать глобальность задачи. Мы спасаем расу. Каждая тонна этого металла — это метр плотности атмосферы над головами наших семей.
— Чьих семей, Энки? — Ишкур впервые поднял взгляд, и правитель Абзу внутренне вздрогнул от того, сколько ледяной пустоты было в глазах этого парня. — У игигов нижних каст здесь нет семей. Нас погрузили на «Лагаш» без права взять с собой женщин. У нас нет детей и никогда не будет. Мы — тупиковая ветвь, одноразовые поршни в твоём золотом насосе. Вы ведь просчитали наш износ перед стартом экспедиции, верно? На сколько нас должно было хватить по вашему плану? На три года? На четыре?
Энки молчал. Алгебра Ишкура была безупречной. Совет действительно закладывал сорокапроцентную убыль рабочей силы на первом этапе колонизации.
— Ты свободен, инженер, — после долгой паузы сказал Энки. — Возвращайся в барак. Но помни: если порядок рухнет, мы не добудем ничего. И тогда все, кто уже сгнил в этих болотах, умерли напрасно.
Ишкур коротко поклонился и вышел, растворившись в ночном тумане.
Из-за тяжёлого кожаного полога шатра вышла Нинхурсаг. Она не скрывала, что слышала каждое слово. Её стерильный халат был покрыт пятнами бурой сукровицы — она только что пришла из госпиталя.
— Ты ведь знаешь, что он прав, брат, — тихо сказала она, опускаясь на бамбуковый стульчик. — Они начинают понимать математику этой экспедиции.
— Порядок — единственное, что удерживает нас от хаоса, Нин.
— Ты превращаешься в Энлиля, — она с горечью посмотрела на его испачканные графитом и грязью руки. — Тот тоже оперирует миллионами жизней ради высшей целесообразности. Но Энлиль — военный, его так учили. А ты — учёный, Энки. Ты создавал жизнь, а не ломал её.
— Энлиль никогда не ошибался в вопросах выживания, — жёстко отрезал Энки.
— Да. Но он никогда никого и не любил. А без этого твоя колония — просто хорошо спроектированный морг.
Бунт начался без единого крика. Он начался с абсолютного, вакуумного молчания.
Утром следующего дня Абзу не проснулась. Не застучали кирки, не взвыли дизельные подъемники. Тысячи игигов не вышли на построение. Они просто выкатились из своих бараков и сели на землю, скрестив ноги и положив мозолистые ладони на колени. Тысячи грязных, исхудавших, страшных людей сидели лицом к восходящему солнцу и молчали.
Надсмотрщики метались между рядами. Они кричали, срывая голоса, размахивали энергетическими плетями, лазерные наконечники которых шипели во влажном воздухе. Плети ложились на спины, рассекая кожу до мяса. Но ни один игиг не вскрикнул, не побежал и не поднял инструмент. Они сидели как изваяния из серого гранита. Они потеряли страх, потому что смерть в забое больше не отличалась от смерти в лагере.
Энки спустился к ним сам, без оружия и охраны. Он шёл сквозь ряды сидящих рабочих, чувствуя кожей спины их тяжёлый, сфокусированный взгляд. Каждый шаг давался с трудом — не от усталости, а от напряжения, которое висело в воздухе, как перед ударом молнии. Это была критическая масса. Достаточно одной искры, одного неосторожного жеста — и эта толпа просто разорвёт его на части голыми руками, растопчет, смешает с глиной.
Он остановился перед Ишкуром. Тот сидел в первом ряду.
— Вы отказываетесь давать золото? — спросил Энки. Его голос разнёсся над притихшим карьером.
Ишкур медленно поднялся. Он был на голову ниже Энки, но сейчас они казались равными.
— Мы устали умирать ради чужого завтра, в котором нам нет места, — сказал инженер. — Дай нам причину копать эту землю, Энки. Дай нам что-то, кроме ржавой кирки и безымянной могилы у прибоя.
Энки обвёл взглядом толпу. Он знал логистику колонии наизусть. До Нибиру восемь месяцев лёта в оба конца. Он не мог пообещать привезти женщин или сменные бригады из столицы — инженеры Ишкура мгновенно просчитают траекторию и поймут, что это ложь. Сказать им правду — значит подписать колонии смертный приговор.
И тогда Энки принял решение, которое навсегда раскололо его жизнь на «до» и «после». Он заглянул в бездну своей собственной науки.
— Тридцать циклов, — громко произнёс Энки, поворачиваясь к толпе. — Мне нужен этот срок. Чтобы заполнить трюмы орбитального рудовоза до отказа.
— А что потом? — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Ещё тридцать?
— Потом, — Энки снова повернулся к Ишкуру, чеканя каждое слово, — я объявлю о закрытии режима временной колонии. Мы перестанем быть вахтовым лагерем. Мы заложим здесь настоящий город. Мы расчистим джунгли под поля.
Ишкур горько усмехнулся:
— Город для кого, повелитель? Город вдовцов и кастратов? Откуда здесь возьмутся новые поколения? Совет никогда не пришлёт сюда наших женщин, они слишком берегут свои шкуры.
— Совет не пришлёт, — Энки сделал шаг вплотную к Ишкуру, и его голос упал до доверительного, страшного шепота, который, однако, услышали многие. — Но на борту «Лагаша» заблокированы генетические инкубаторы касты Творцов. Там хранятся матрицы миллионов здоровых яйцеклеток Нибиру. Дайте мне тридцать циклов золота, чтобы успокоить Совет, и я прикажу Нинхурсаг взломать эти протоколы. Мы откроем лаборатории. Мы начнём синтез и адаптацию. Если Нибиру не хочет делиться с нами будущим, мы вырастим это будущее здесь сами. Мы пустим корни в эту землю.
Толпа выдохнула. Это была не просто надежда — это был проект бунта, санкционированный самим Лидером. Энки предлагал им не рабский труд, а соучастие в великом преступлении против законов Нибиру. Он предлагал им стать отцами новой расы.
Ишкур долго всматривался в лицо Энки, пытаясь отыскать в нём след обмана. Но Энки не лгал — он действительно только что принял этот безумный, грандиозный план.
— Тридцать циклов, Энки, — тихо сказал Ишкур. — Мы засыплем тебя золотом по самую горловину бункеров. Но если через тридцать дней инкубаторы не заработают — мы сожжём этот лагерь вместе с твоими кораблями.
Инженер нагнулся, поднял из грязи свою кирку и вскинул её на плечо.
Через минуту Абзу снова запела своим страшным, искрящимся звуком. Тысячи людей ломали гранит с яростью обречённых, у которых впервые появился горизонт.
Вечером Энки стоял на смотровом мостике, глядя, как к обогатительным фабрикам тянутся бесконечные цепочки нагруженных доверху платформ. Работа шла с утроенной силой.
Рядом со звуком старого сухого дерева захрустели шаги Алалу. Старик остановился у перил, глядя на копошащихся внизу рабочих.
— Ты совершил самую страшную ошибку в своей жизни, первенец Ану, — тихо произнёс изгнанник. — Ты дал им надежду. Причём надежду, замешанную на запретном знании.
— Это единственный способ заставить их работать без плети, Алалу.
— Плеть оставляет шрамы на спине, Энки. А надежда переписывает саму суть человека. Она не умирает, когда заканчивается еда или воздух. Она начинает требовать. Ты пообещал им детей от этой земли. Ты понимаешь, что теперь они никогда, слышишь — никогда не вернутся на Нибиру? Они будут драться за этот мир до последнего вздоха. И драться они будут против твоей собственной касты, когда Совет пришлёт сюда войска.
Энки повернулся к бывшему царю. Ветер с океана трепал его волосы, принося запах озона и надвигающегося шторма.
— Я знаю, Алалу, — тихо ответил Энки. — Но у меня больше нет пути назад. Теперь у меня есть ровно тридцать суток, чтобы заставить Нинхурсаг совершить научное святотатство и переписать законы биологии нашего мира.
Земля под их ногами глухо вибрировала от тысяч одновременных ударов железа о камень. Цена выживания Нибиру была выплачена. Теперь начиналась цена, которую заплатит сама Земля.
ГЛАВА 9. ГОДЫ В ПЫЛИ
Энки сдержал слово ровно на тридцатые сутки. Земное время тянулось для него как застывающая смола, но на исходе месяца, когда над Абзу поднялось багровое, заплывшее жирной утренней хмарью солнце, ультиматум Ишкура растворился в шипении гидравлики.
Тяжёлые гермозатворы биотехнического отсека «Лагаша» расходились со стоном, словно неохотно отдавали то, что зрело внутри. Наружу хлынула плотная струя ледяного пара, а за ней — стерильный, почти забытый, приторно-сладкий запах столичных лабораторий Нибиру. Этот запах резал ноздри каторжан, привыкших к испарениям болот и серому дыму костров.
Нинхурсаг не спала все эти тридцать ночей. Когда она вышла на аппарель корабля, люди отшатнулись. Её лицо осунулось, под глазами залегли чернильные тени, а капилляры в белках лопнули, отчего взгляд казался безумным, пророческим. Пальцы её, испачканные в подсохшем питательном геле, мелко дрожали, но контейнер из матового полимера она держала мёртвой хваткой.
Это не было научным триумфом, который празднуют в высоких залах Совета. Это был чистый, яростный акт саботажа. Тридцать суток она не отходила от терминалов, взламывая многоуровневые протоколы касты Творцов. Она обходила квантовые ловушки, обманывала следящие суб-программы Нибиру и вручную, символ за символом, переписывала базовые матрицы. Она сознательно калечила расовую чистоту ануннаков, чтобы подарить их потомкам шанс выжить здесь.
Девять месяцев спустя Абзу замерла снова. Но теперь это была не глухая, злая тишина предреволюционного бунта, а благоговейный, липкий страх перед чудом, которого никто не ждал.
В бамбуковом бараке, сквозь щели которого сочился душный предгрозовой воздух, пахло прелыми листьями папоротника и кровью. На этой импровизированной постели заплакал первый ребёнок.
Звук был слабым, но он прорезал гул далёких тектонических машин. Ишкур, затаив дыхание, шагнул вперёд. Его огромные руки, покрытые шрамами, въевшейся гранитной крошкой и угольной пылью, казались слишком грубыми для этого мгновения. Но инженер принял младенца так бережно, словно это был хрупкий кристалл навигационной системы корабля.
Он заглянул в лицо новорождённого и похолодел.
У мальчика были другие глаза. Совсем не такие, как у детей на Нибиру. Огромные, бездонные, где антрацитово-чёрный зрачок занимал всю видимую поверхность — ни белков, ни привычной радужки. Изменённая оптика, способная поглощать тончайшие спектры света. Но куда сильнее пугала его грудная клетка — непривычно широкая, бочкообразная, мощная, готовая к планетарному давлению.
— Он дышит, — выдохнул Ишкур, и его сорванный, прокуренный тяжёлыми газами голос сорвался на шепот. — Смотри, Нин… Он не хрипит. Лёгкие не спадаются. Ему не нужен дистиллят из лагерных цистерн.
— Потому что он рождён для этого воздуха, — Нинхурсаг тяжело опустилась на глиняный пол, прислонившись спиной к шершавой бамбуковой стене. Её руки, отмытые от крови, бессильно лежали на коленях. — Я убрала из его ДНК звёздную защиту. Всё, что делало нас неуязвимыми для космической радиации, я вырезала к чертям. Но взамен я вплела в его код маркеры сопротивления здешней болотной гнили и лихорадке. Он принадлежит этой грязи, Ишкур. На Нибиру он задохнётся через минуту, его лёгкие разорвёт тамошнее разреженное давление. Но здесь… здесь он будет дома.
Она закрыла глаза, и в этот момент маятник судьбы качнулся. Время, до этого измеряемое чёткими вахтами и циклами рудовозов, покатилось под откос, теряя очертания. Тридцать дней выигранного мира незаметно, шаг за шагом, растворились в тридцати годах яростной земной эволюции.
Земля оказалась не просто новым домом — она оказалась медленным, прожорливым пламенем, пожирающим бессмертных.
Ануннаки и игиги, чьи тела веками подпитывались стабильной, искусственно разреженной атмосферой Нибиру и её мягким планетарным излучением, столкнулись с главным проклятием этого изумрудного мира — избыточным, яростным кислородом. Здешний воздух, сладкий, густой и пьянящий, действовал на их биологические матрицы как чистейший окислитель. Земля медленно сжигала их изнутри.
Процессы клеточного распада, которые на родной планете занимали тысячи циклов, здесь завершались за какие-то десятилетия. Высшая каста богов начала стремительно и уродливо стареть. Это был шок, трагедия, которую никто не знал, как остановить.
К тридцатому году Энки однажды утром замер перед зеркальной панелью биоблока. Его некогда иссиня-чёрные, струящиеся волосы, бывшие гордостью царского рода, покрылись жёсткой, тусклой, как сухой степной ковыль, сединой. Кожа на лице Нинхурсаг высохла под безжалостным земным солнцем, вокруг глаз легли глубокие, радиальные морщины, похожие на русла пересохших рек Абзу.
Но хуже всего пришлось простым игиги. Они «изнашивались» до костей. Тяжёлая, дикая планетарная гравитация гнула их некогда прямые спины, заставляя ходить пригнувшись к земле, а суставы, забитые несмываемой гранитной пылью, воспалялись и превращались в неподвижный известняк. Боги хрипели, кашляли кровью и кричали по ночам от судорог.
Лишь Алалу, свергнутый царь, казалось, не подчинялся общему распаду. Он жил на своём уединённом скальном уступе уже второе столетие. Но он не дряхлел. Его тело странным образом трансформировалось: кожа грубела, серела, покрываясь шершавой коркой, похожей на кору вековых земных дубов. Он становился частью этого ландшафта, его живым изваянием.
— Мы сгораем, Нин, просто сгораем, — Энки сидел перед лабораторным сканером, тупо разглядывая трёхмерную структуру собственной печени. — Метаболизм закручен в безумную спираль. Мой клеточный ресурс сокращается с каждым вдохом. Эта планета — хронологическая ловушка, красивая тюрьма, где нас приговорили к медленной казни через окисление.
— Это цена, Энки. Цена, которую мы платим за то, чтобы ходить по её тверди без давящих масок и скафандров, — Нинхурсаг устало перебирала пробирки с тёмным субстратом, её голос звучал глухо. — Наша чистая раса здесь выродится и вымрет всего за три поколения, если мы остановим адаптацию. Но ты посмотри на детей. Взгляни на них без страха.
Дети, которых в лагере Абзу насчитывалось уже больше трёх сотен, не знали культа Нибиру, не помнили блеска её городов. Они были другими. Плотные, приземистые, с тяжёлой, неестественно прочной костью, идеально приспособленной к давлению земной коры, они с криками бегали по острым камням Абзу босиком. Их молодые лёгкие впитывали влажный, азотистый, пахнущий грозой воздух с жадностью молодых хищников. Кислород не сжигал их — он питал их силу.
Но по мере их взросления проявилось то, чего Нинхурсаг не смогла предугадать в своих расчётах. Смешение генов изнурённых рудных рабочих и высшей касты Творцов в условиях агрессивной, первобытной земной среды вызвало каскад рецессивных мутаций.
У некоторых подростков зрачки в сумерках расширялись, затапливая весь глаз и отливая фосфорическим, кошачьим зелёным светом — эти дети видели в абсолютной, гробовой темноте самых глубоких шахт. Другие, замирая посреди шумной игры, вдруг падали на колени и прижимались ухом к базальтовым валунам. Они замирали, слушая что-то внутри камня, и безошибочно предсказывали сдвиги тектонических плит и обвалы за несколько часов до катастрофы. Они слышали ультразвуковой, предсмертный плач разрываемой Земли.
— Они не игиги, Энки, — прошептала Нинхурсаг, глядя сквозь бронированное окно на то, как подростки волокли тяжёлые корзины с самородной медью наравне со взрослыми мужчинами. — Чтобы закрепить иммунитет к этой планете, мне пришлось взять генетический материал местных прямоходящих приматов. Только их кровь могла связать наш код с землёй. Они — Лулу. Земляне. Наша новая, дикая кровь.
К исходу пятого десятилетия Абзу окончательно перестала быть просто каторжной просекой, залитой грязью и слезами. Страдания ковали цивилизацию, и земля обросла плотью.
Хлипкие бараки из гнилого бамбука ушли в прошлое. На их месте выросли массивные, суровые кубические строения из чёрного обтесанного базальта. Игиги, ставшие к этому времени седыми патриархами, дедами и наставниками, больше не работали под надзором надсмотрщиков. Они строили свой мир. Они размечали правильные геометрические улицы, прорубали в скальной породе глубокие каналы для отвода гнилой болотной жижи, сажали первые поля дикого ячменя на осушенных террасах речной дельты.
Так родился Эриду — «Дом, построенный вдали». Он превратился в первый настоящий город Земли. Грубый, циклопический, пахнущий рудной гарью, вяленой рыбой и обожжённой мокрой глиной, но абсолютно живой. Здесь, на набережных, звенела медь, здесь в огромных чанах варили первое густое пиво из здешних злаков, здесь по вечерам рождались тёмные, пугающие сказки о звёздных предках, которые когда-то прилетели с неба на огненных птицах, чтобы оставить своих детей в пыли.
И все эти пятьдесят лет Совет на Нибиру оставался абсолютно, безмятежно слеп. Система, которую в самом начале отладил Энки, работала с точностью хронометра. Каждые несколько планетарных циклов автоматические грузовые рудовозы, подчиняясь заложенным в их память неизменным программам, бесшумно поднимались с базальтовых платформ побережья и уходили в чёрный космос. В их герметичных трюмах лежали аккуратные, тускло отблескивающие слитки тяжелого золота. Поставки были регулярными, нормы веса соблюдались до грамма, и Совет на метрополии не вникал в детали. Там полагали, что Энки железной рукой держит каторжан в повиновении, а надсмотрщики исправно щелкают бичами. Они не знали, что надсмотрщиков больше нет, а бичи давно сгорели в кострах Эриду.
Энки больше не руководил работами из стерильного шатра. Он ходил по каменным мостовым своего города в простом, пропотевшем сером плаще из грубой местной шерсти, опираясь при ходьбе на тяжёлый деревянный посох. Его лицо превратилось в карту из морщин, но в глубине огромных глаз всё ещё горело глухое, торжествующее пламя демиурга, создавшего мир из ничего.
— Ты дал им родину, первенец, — старый Алалу встретил его на центральной площади, прямо у подножия строящегося храма Живой Воды. Старый царь, чья кожа теперь напоминала серый потрескавшийся туф, тяжело опирался на плечо молодого парня со светящимися фосфором глазами — внука Ишкура. — Ты совершил невозможное. Но ты ведь сам прекрасно понимаешь, Энки, что золото в жилах Абзу подходит к концу? Вы выгребли все доступные средние горизонты. Скоро рудные жилы истощатся совсем. Автоматические рудовозы начнут уходить в небо полупустыми.
— Я знаю это, Алалу, — тихо, без прежней гордости ответил Энки, глядя на свои мозолистые руки. — Мы выжали из этих шахт всё, что могли взять ручным трудом и старыми машинами.
— И что ты скажешь своему брату, когда инкубаторы Нибиру потребуют новую порцию для спасения атмосферы, а трюмы кораблей вернутся пустыми? Какую ложь ты вложишь в передатчик?
Энки медленно поднял голову и посмотрел наверх, туда, где сквозь плотную, вечную белковую дымку земной атмосферы угадывался холодный, чужой и безразличный космос.
— Я не буду лгать, — глухо произнес он. — Я скажу ему правду. Вахта окончена.
Ответ из метрополии пришёл на пятьдесят третий год. Он не был мягким. Он ударил по Эриду треском, воем сирен и яростным скрежетом реанимированной дальней связи в командном модуле полузаброшенного «Лагаша».
Энки, постаревшая Нинхурсаг и Ишкур, ставший к тому времени седобородым предводителем городского совета старейшин, стояли вокруг покрытой пылью консоли. Главный экран мигал, судорожно пробиваясь сквозь плотные слои атмосферных помех и космическую пыль. Звук шёл с огромной задержкой, он был тяжёлым, вибрирующим, пропитанным бездушным металлом столичных трибуналов Нибиру.
«…Внимание, Эриду. Говорит Диспетчерская вышка Харага. Последний рудовоз прибыл в систему со сдвигом графика на тридцать семь долей и критическим недогрузом в шестнадцать процентов. Спектральный анализ плотности золота показывает падение качества очистки. Совет выражает крайнее неудовлетворение. Энки, твои цифровые отчёты признаны умышленной фальсификацией».
Экран на секунду полностью погас, залив рубку мёртвым зелёным светом, а затем на нём проступило лицо, которое Энки не видел больше полувека. Время пощадило его. На нём не было ни единой морщины, ни одного следа земного тления. Чистокровный ануннак, застывший в своём высокомерном, вечном бессмертии — Энлиль. Его холодные глаза смотрели на брата сквозь миллионы лиг ледяного пространства с брезгливой, карающей яростью.
— Ты заигрался в своей грязи, брат, — голос Энлиля резал слух, как лазерный резак по кварцевому стеклу. — Наши орбитальные сканеры дальнего действия зафиксировали на поверхности Абзу несанкционированные мегаструктуры. Ты построил там гнездо, Энки. Ты расплодил чернь, нарушил законы крови и вскрыл неприкосновенный генетический фонд Творцов. Совет лишает тебя мандата правителя. Ты больше не бог для этой планеты. Ты преступник.