- -
- 100%
- +
— Идем. — коротко бросает он, и Каяна морщится, вставая в конец колонны, которая неторопливо поднимается по широким ступеням лазарета к створчатым воротам.
Внутри пахнет травами и чем-то неприятным, Каяна оглядывается, в бок ее пихает грубый необъятный локоть Сауло:
— Плохо спала, красотка? Лица совсем нет. Хочешь леденец с мятой?..
— Отвяжись! — выпаливает спесиво Каяна, отпихнув локоть Сауло от своего бока и пройдя дальше. Она шествует вслед за королевской четой, которая переговаривается с Кханом — обсуждают риски.
Их встречает процессия итмерийцев, как всегда высоких и ослепительно хороших собой — они кланяются в пол при виде королевы, дружелюбно улыбаются. Идрис отмечает про себя, что они снова, как свора дураков, слишком радуются простому королевскому появлению.
— Позвольте, — старший итмериец пытается взять Алесию под локоть, чтобы сопроводить в палату, но его отталкивает Идрис, возможно, агрессивнее, чем нужно — клыки виднеются в раннем рассветном солнце, Каяна хлопает ресницами.
— Я сам, — гавкает Идрис повелительно, и никто не смеет противиться приказу короля, брошенному, как кость в свору собак. Он проводит Алесию к палате и заводит внутрь.
— Ты идешь, колючка? — спины Каяны касается теплая пятерня Сауло, она отшатывается и торопливым шагом семенит к палате. Следом за ней идут Сауло и Кхан.
В палате подготовлена широкая койка, застеленная свежими кипельно белыми простынями. Повсюду стоят тазы с чистой морской водой, несколько ведер пресной воды, плашки с огарками свечей, лежат толстые потрепанные книги, обитые кожей, а у окна, словно шеренга безмолвных ангелов, стоят итмерийцы.
— Ваше Величество, — синхронно кланяются они. Идрис отвешивает небрежный взмах.
— Вы обещали мне чудо, — говорит он, подводя взволнованную раскрасневшуюся Алесию к койке.
— Мы сделаем все, что в наших силах, Ваше Величество, — отзывается старший из итмерийцев, снова почтенно согнувшись в поклоне.
— Сколько времени займет процесс? — Идрис деловито подбоченивается, разрешая Алесии присесть на край койки. Итмериец задумчиво шамкает губой.
— Пару часов, не больше, если все пойдет по плану.
— Если, — ехидно из дверного проема подмечает Сауло едва слышно, Идрис недовольно морщится.
— Ускорьтесь, — властно приказывает он, на что итмерийцы, застывшие с вечными улыбками на лице, снова кланяются.
— Как пожелаете, Ваше Величество.
Следующие пять минут Идрис обсуждает со старейшиной Итмери детали, пока остальные караулят под дверью с недовольными лицами: Сауло открыто признается, что лучше бы повалялся в кровати лишние пару часов, чем стоял сейчас здесь. Кхан же, обремененный бессонницей, с мудростью годов обсуждает торговые планы на ближайший год с Каяной.
Дверь звучно захлопывается, когда Идриса все-таки выгоняют прочь из-за врачебной тайны. Он напряженно расхаживает по пустому каменному коридору, сложив руки за спиной.
— В чем дело, Вашество? — весело спрашивает Сауло. — Не доверяете долговязым?
— Помолчи, — огрызается Идрис, застыв у двери и приложив к ней ухо: он не слышит ничего за толстыми дубовыми створками, и ему остается только гадать, что происходит по ту сторону с его драгоценной женой.
— Ваше Величество, насчет храма, — робко начинает Каяна, чтобы отвлечь опечаленного и взведенного Идриса от невеселых дум. Тот резко оборачивается к ней, как коршун.
— Говори.
— Мы не можем найти художника для фресок… — Каяна со вздохом признается, словно нехотя отмечая ограничение собственных возможностей. — Придворный художник уже отказался от проекта, мотивируя это отсутствием должного навыка…
— Вот как, — Идрис немного расслабляется, оперевшись о дверь спиной и сложив руки на груди. Его нервно бегающий взгляд успокаивается. — А если мы пустим глашатая по королевству?
— Вы думаете, откликнется кто-то достойный? — Каяна неуверенно и заискивающе заглядывает в его лицо, чтобы натолкнуться на полнейшее равнодушие. Это заставляет ее прикусить внутреннюю сторону щеки.
— Думаю, — отрезает король, на что Сауло хмыкает:
— Вашество как всегда само красноречие.
— Помолчи! — в голос цокают Кхан вместе с Идрисом, пока расстроенная и задетая Каяна отводит взгляд, делая пометку в маленьком блокноте угольным огрызком.
— Разумеется, Ваше Величество…
Кхан прочищает горло кашлем и кутается в свою меховую накидку, защищающую старческое тело от промозглого больничного холода в каменных стенах.
— Так что насчет коронации принца Эледила, Ваше Величество?..
— А что с ней? — голос Идриса тусклый и отстраненный, он опирается лопатками в дубовую дверь, сверля взглядом мыски кожаных сапог.
— Вы… Соблаговолите посетить ее? — Кхан почесывает белесую бородку.
В пустой болтовне проходит час, все участники остаются напряженными и задумчивыми, потому что из-за двери по-прежнему не доносится ни звука: лазарет с его величественными каменными стенами хранит молчание, словно принявший обет монах, и Каяне становится зябко и неуютно.
— Хочу есть, это невозможно! — всплескивает руками Сауло, откинув со лба смольные волосы.
— Поди прочь, — отмахивается Идрис, даже не взглянув в его сторону. — И мне принеси чего-нибудь.
Каяна неловко закашливается, поперхнувшись от мысли, что этот день может расколоть ее связь с королем навсегда: если у Алесии появится наследник, Идрис и думать забудет даже о возможности возлежать с другой женщиной…
— И им, — словно опомнившись, Идрис коротко одаривает кашляющую Каяну и молчаливого Кхана пустым рыбьим взглядом. Сауло хмыкает:
— Экая щедрость.
— Пошел, — Идрис взмахивает рукой, фыркнув себе что-то под нос.
Статная фигура Сауло, позвякивая кинжалами на поясе, удаляется. Его шаги стихают в сени коридоров, Каяна почесывает обожженное нёбо языком, словно пытаясь избавиться от зудящего ощущения сухости и удушья во рту. Кхан все также мерно чешет бородку.
Еще погодя минут тридцать тяжелая дубовая дверь наконец распахивается: на шею к дернувшемуся Идрису прыгает сияющая от счастья Алесия — ее волосы взлохмачены и прилипли к вискам от крапин пота, она в одной исподней и боса на обе ноги, но ее улыбка озаряет темные стены своим присутствием.
— Любовь моя, — Идрис целует ее в макушку, прижимая к себе так сильно, как только может, и слушает ее горячий шепот в ухо:
— Все получилось, я думаю, у них получилось… Мы должны отблагодарить их! Я так счастлива!...
Голос Алесии будоражит что-то внутри Каяны острием копья — она с одновременной тоской и разочарованием провожает неторопливо удаляющуюся королевскую чету в сопровождении Кхана. Ее спина словно прилипает к стене, ноги наливаются тяжестью, как от выматывающей пробежки.
— …Ты сказал ей?.. — слышит она обрывки слов из палаты, хотя в ушах стучит кровь.
— Да, разумеется, я же не дурак! Все было сказано: в эту же ночь нужно возлежать с мужем, — слышится торопливый голос помоложе. Каяна смаргивает горячие слезы с глаз и выдыхает, навострив уши.
— Ты точно сказал ей? Иначе королева умрет!
Глаза ее делаются большими и круглыми, как две лужицы с дождевой водой в полуденный зной — Каяна снова моргает, шаркает сапогом по полу, стараясь собраться с мыслями.
— Я точно сказал! Ее Величество заверила, что поняла меня! Она возлежит с мужем.
Каяна подбирает полы плаща и стремительными шагами уходит прочь от палаты. На выходе из лазарета она влетает в широкую мужскую грудь и рычит, достигнув точки кипения.
— Убьешь, — шутливо подняв ладони с зажатыми в них яблоками, смеется Сауло: похоже, он, подхватив всеобщую радость после успешного задания короля, тоже веселится новостью о том, что в государстве скоро появится отпрыск. А может, он просто рад, что смог обворовать кого-то на базаре — не любит он платить деньги просто так, хоть и не нуждается в них.
Каяна одергивает ворот плаща и прячет руки в рукавах.
— Вашество велел созвать всех до кареты. А итмерийцам нужно передать приглашение на вечерний пир.
— Так передай! — на взводе выпаливает Каяна и проходит мимо, толкнув его плечом намеренно сильно. Сауло смотрит ей вслед с хитринкой, смачно надкусив свежее красное яблоко, но тут же плюется — внутри покоится давно сгнившая сердцевина, полная прогорклости и червей.
Каяна занимает место извозчика, берет поводы в руки и ждет, пока карета заполнится, а затем гонит ее по утренним улицам Мации до самого замка. И пока она едет, не может отделаться от мысли, что ее последний шанс упущен — королевский ребенок будет зачат этой ночью, и она больше никогда не сможет иметь удовольствия даже думать о том, что когда-то Идрис сможет всецело отдаться ей сердцем помимо Алесии.
Голова кипит, Каяна крутит в ушах подслушанные в лазарете сплетни: иначе королева умрет!..
Червь сомнения, точно в гнилом яблоке Сауло, украденном на Мацийском рынке, проползает под сердечным клапаном и с аппетитом вгрызается в сердце Каяны — она стискивает зубы, сжимая поводья в руках с такой силой, что скрипят кожаные перчатки.
Она все решила.
На пиру, устроенном в честь лекарей Итмери, Каяна расхаживает вдоль колонн зала с кубком вина в руке и периодически поглядывает на стражей Багрового обета, которые, лениво перекидываясь сонными фразами, дежурят крайние смены до выходных.
Ее движения плавные, словно у морского зверя, выписывающего круги рядом с добычей — Идрис не может оторваться от Алесии, постоянно целует ее губы, кончик носа и лоб, под столом сжимая руку. Там же окончательно утверждается присутствие Идриса на коронации принца Эледила — он дает добро с широкого плеча, сияя, как начищенный золотой кувшин с медовухой.
— Скучаешь? — спину Каяны оглаживают чужие пальцы, она тут же щерится, как гончая.
— Сауло! — она выставляет руку, чтобы отвадить его: советник сегодня веселее обычного и уже изрядно пьян. Отлично, думает Каяна, свидетелем меньше. — Сколько ты выпил?
— Недостаточно, чтобы завалиться в бордель, — ехидно отвечает тот, на что Каяна закатывает глаза, делая маленький глоток вина. Сауло подходит ближе, его алкогольное теплое дыхание чувствуется даже издалека. — Но достаточно, чтобы попытать удачу здесь.
— Попытай кого-нибудь другого, — Каяна кивает на снующих туда-сюда служанок. Сауло вытягивает губы, как конь, и с них слетает ребяческое «Пру-у».
— Ты так грустна, — говорит он, оперевшись плечом о колонну рядом с ней. — Так печально твое красивое одинокое лицо.
— Я рада! — она демонстративно поднимает бокал и залпом осушает его, слизнув с губы каплю вина: разлившееся в горле обжигающее тепло придает уверенности в собственных мыслях. — Смертельнорада.
Сауло хмыкает и качает головой с лисьей усмешкой.
— Я заметил, — он лениво зевает, огладив кинжал на поясе, взгляд Каяны прилипает к его руке, она почти со страхом сглатывает, прекрасно зная, что план может стоить ей головы. — Что ж, пойду… Развлеку себя сам. Ведь я взрослый самостоятельный мужчина, — он скрывается за колонной, оставив после себя флер загадок. Каяна выдыхает и, воровато оглядевшись по сторонам, движется к столу.
Сдернув два полных кубка с вином, на ходу она держит их одной рукой, второй рукой бросив по щепотке белого порошка в каждый — выторгованная при недавнем строительстве у Итмерийского рабочего хворь. Вообще она используется против недугов, связанных с отсутствием сна, но сейчас здорово играет на руку.
Каяна подавляет дрожь в коленях и подходит к королевскому столу, ставя перед Алесией и Идрисом по кубку с натянутой улыбкой:
— За Их Величества! — ее голос сочится медом, хотя по сердцу все еще ползает скользкий червь, поедающий аппетитную не развращенную плоть. И в этот раз он жирнее, чем когда появился впервые.
— Советник, — равнодушно кивает Идрис, когда Каяна занимает свое место за столом и тоже берет себе случайный кубок, обдуманно, методично — пусть у всех будут кубки, смешанные с толпой. Так приятно жить в королевстве равенства, так удобно творить все, что пожелаешь.
— Спасибо! — Алесия берет один из кубков, предложенных Каяной, и подносит к губам — та скрывает хищный оскал, ведь для исполнения плана и подстраховки желательно, чтобы и Идрис испил отравленного сонным зельем вина.
— На брудершафт! — громко предлагает она и решительно поворачивается назад, чтобы найти себе соседа для показательной выпивки: ее взгляд наталкивается на смеющиеся глаза Сауло — ее кривит, но отступать некуда.
— На брудершафт, моя прекрасная грустная леди, — тихо вторит Сауло, тоже стащив себе случайный кубок со стола.
Все люди за столом, подсев к друг другу поближе, скрещивают локти, чтобы испить вина: делая обжигающие глотки, краем глаза Каяна смотрит за Алесией и Идрисом — они выпивают все до дна, а затем жарко целуются.
Допив кубок, Каяна со звоном ставит его на стол, и Сауло смеется, подавшись вперед:
— Поцелуй? — предлагает он, передернув смольными бровями. На его глаза падает черная челка, хитрые карие глаза светятся, как два уголька в тлеющей печи. Каяна в отвращении поджимает губы, но выдавать себя или показывать явного негатива конкретно сейчас не может — нехотя она наклоняется вперед, чтобы Сауло, обдав ее жаром дыхания, коснулся ее нежных не целованных губ своими, оцарапав двухдневной щетиной.
Празднество длится еще пару часов, пока все гости не устают окончательно: под конец пира под веселую музыку вечно не унывающих лютнистов служанки снуют туда-сюда, прибирая длинные столы, слуги сопровождают итмерийских лекарей до гостевых покоев в дальнем крыле замка, а Каяна стоит у колонны, провожая холодным взглядом Идриса и Алесию — их фигурки, сцепившись за руки, пошатываясь от выпитого алкоголя, уходят из зала прочь.
Каяна выдыхает — жирный червь прогрыз уже весомую брешь в ее сердце, забравшись внутрь, словно в ларец, и крепко там уснув.
Глава 5
Идрис с ноги распахивает дверь в покои, устало зевая, и на ходу помогает Алесии снять надоедливый венец и перчатки. Они притягиваются к друг другу в страстном поцелуе, мелкими шажками проходя к застеленной кровати. На пол летит тяжелый плащ, кожаные перчатки Идриса, потертый любимый ремень и бархатный расшитый кафтан. Алесия толкает его на простыни и, смеясь, осыпает загорелую кожу шеи поцелуями. Идрис томно выдыхает, под действием алкоголя чувствуя дремоту и дымку желания, маревом горящую где-то на краю сознания.
После лазарета Алесия намекнула, что не прочь — а вернее, очень желает, — поделить с королем постель. И делить ее всю ночь, пока весь замок не услышит, как им хорошо в этот знаменательный день.
Она наклоняется вперед, его руки нетерпеливо елозят по завязкам корсета, пытаясь ослабить их и дать ее легким воздуха. Он водит кончиком носа по ключицам, осыпая легкими поцелуями каждый открытый участок кожи, но веки его то и дело опускаются. Алесия, на пьяную голову словно не замечая этого, все еще что-то жарко шепчет, ее пальцы тянутся к краю брюк, сдвигая вниз складки своего платья.
— Любовь моя… — Идрис пьяно выдыхает, разморенный и опоенный этим днем. Алесия мягко улыбается, седлая его бедра. Ее глаза на миг закрываются, она прикусывает губу сонно, наклоняется вперед еще раз, чтобы одарить его влажным поцелуем, ее руки обхватывают мускулистую шею, но затем Идрис чувствует теплое дыхание в волосах. Он ждет минуту, две, но затем понимает, что королева спит — ее дыхание выравнивается, грудь вздымается и опускается.
Он нежно укладывает ее на кровать, любовно стягивая одежду, откладывая в стороны неуемные юбки платья, корсет, звенящий пояс из драгоценных камней, шпильки с жемчугом из волос и искрящиеся серьги из золота. Его глаза слипаются, он громко зевает, его хватает только, чтобы стянуть рубашку и с голым торсом ухнуться в кровать — руки сами по себе притягивают Алесию к сердцу. Ее дыхание теплое, убаюкивающее, и в покоях достаточно тепло, несмотря на открытое окно.
Вскоре Идрис, уставший и пьяный, засыпает в объятиях любимой женщины, решив, что нагнать обещанное сможет и с утра.
Каяна захлопывает двери в свои покои, долго расхаживает в нервной тишине из угла в угол, цокая каблуками по полу. Затем раскрывает шкаф, достает запрятанную бутылку вина, чуть запылившуюся от времени, и распивает ее тремя большими глотками, а затем, икнув и выдохнув, тоже засыпает на кровати в одежде.
Замок погружается в ночь, служанки гасят последние свечи в канделябрах бального зала.
Поутру, лениво разлепив глаза в две щелки, Идрис морщится от непривычной прохлады и мысленно делает себе пометку закрыть окно: его рука рефлекторно тянется накрыть Алесию тяжелым шелковым одеялом, он касается ее ледяных плеч и вздрагивает.
— Любовь моя, ты словно камень… — он притягивает ее тело к себе и любовно целует в висок с шепотом ветерка из-за ставней: его теплые губы находят лишь холод, мертвецки неживой отголосок тела.
Идрис лениво щурится ото сна, не совсем понимая, в чем дело, пытается развернуть жену к себе и понимает, что она тяжела, словно кусок глыбы, и бездвижна, как застывшая в смоле стрекоза — ее волосы тусклы, а кожа бледна, словно первый снег на Солмерийских полях.
Идрис просыпается окончательно — разворачивает Алесию рывком к себе, держит остывшее лицо в руках:
— Алесия! Любовь моя! Алесия!!! АЛЕСИЯ!!!
Ее тело недвижно, изгиб губы навечно застыл в блаженной глупой улыбке от хмеля и сна, она не дышит. Идрис пялится в ее лицо, не в силах вымолвить и слова — его ресницы дрожат, взгляд стеклянеет, сердце пропускает один удар. Второй…
— АЛЕСИЯ-Я-Я-Я!!!
Его крик сотрясает стены покоев, каменные своды самого замка, но ее тело остается холодным и неподвижным — он истерично откидывает одеяло в сторону и с ужасом видит растекшуюся по белоснежной исподней лужу крови, уже остывшей и потемневшей. Вокруг пахнет цветами, которые уже опали на прикроватной тумбе в стеклянной вазе со вчерашнего дня.
Перехватывает дыхание, он глотает воздух ртом, словно его только что ударили обухом по затылку, в глазах вспышками меркнет, сердце сжимает холодным кулаком безмолвного палача — она не дышит. Не дышит!
Он в беспамятстве проверяет ее пульс, в ушах стучит кровь, настолько густая и вязкая, что кажется, будто это барабаны похоронного марша уже спустились с небес протрубить последнюю песнь для его ушедшей любимой жены.
— Алесия… — он не слышит собственный голос, не слышит шорохи подбежавших и окруживших слуг: они копошатся, пытаются подхватить бездвижное тело королевы, кто-то посылает за лекарем, кто-то молча плачет в углу, заметив бледные бездвижные руки, еще вчера так живо обнимавшие короля.
— Ваше Величество! Ваше Величество! — наперебой кудахчет озадаченная и сбитая с толку прислуга.
— Пошли прочь! — утробно рычит Идрис, его лицо краснеет от ярости и скорби, по загорелым острым скулам текут непроизвольные слезы. Он подхватывает онемевшее тело жены и прижимает к груди, как скорбящая по ребенку мать. — Пошли прочь! — он орет так истошно, что слуги в ужасе разбегаются кто куда. Двери покоев хлопают, сердце Идриса бешено колотится, он прижимает ее к себе, наглаживая светлые кудри волос в прострации, чувствуя внутри только оголтелую тревогу и печаль.
Он сидит так час, может, два — когда дверь в покои открывается снова, входит Сауло, и сегодня его лицо не весело, как обычно, нет даже дурацкого обращения к королю:
— Ваше Величество, — Сауло со скрупулезностью педанта подходит ближе, Идрис всхлипывает, его рычание перерастает в крик.
— Убирайся!!! Убирайся, запри дверь!!! Пошел прочь!
— Ваше Величество, — Сауло примирительно поднимает теплые большие ладони вверх. — Ваше Величество, — снова повторяет он, голос сочится спокойствием, граничащим с отрешенностью: он сглатывает незаметно, не давая королю поводу усомниться в своем опыте наблюдения мертвецов, хотя даже его спина покрыта испариной. — Давайте отнесем ее в лазарет…
Идрис вздрагивает, опускает глаза к ее лицу, к еелицу — он так долго торговался с судьбой, чтобы найти ее, постоянно получал оплеухи от Небес за то, что выбрал именно ее. И ради чего?..
Чтобы нести бездыханное тело по собственному замку?..
Идрис сглатывает шумно, как заплаканный дворовый мальчишка, который разбил колени и теперь не может вернуться домой из-за порванных штанов — ему хочется выть навзрыд, рвать на себе волосы, громить все вокруг и злиться, злиться, злиться…
— Давайте, Вашество, — теплые руки Сауло помогают ему встать, поддерживая за крепкую спину.
Идрис любовно прижимает мертвое тело жены к груди, его лицо бледное и влажное, он шумно выдыхает, чувствуя дрожь в коленях и небывалую слабость.
— Идемте, — Сауло открывает перед ним двери.
Идрис шагает по коридору, шлепки его голых пят по полированным мраморным полам эхом разносятся в пасти коридоров, углубляясь в замок — окаменевшие руки, словно затекшие, не способны разогнуться, способны только нести свою Алесию в лазарет…
Каждый шаг пронзает его иглами, он все хочет остановиться, опустить глаза и обнаружить ее улыбающейся и проснувшейся. Обнаружить ее живой.
Из темных глаз нещадно и неконтролируемо льются слезы, прохладный воздух обдувает похолодевшую спину. Лучи утреннего раннего солнца прокатываются по мышцам, оттеняя послабевший сгорбленный силуэт с женой на руках.
Сауло идет в нескольких шагах впереди, расталкивая слуг и стражу, на ходу раздает гневливые приказы созвать Багровый обет и вытрясти проснувшихся итмерийцев из кровати прямиком в кандалы. Слуги ошарашенно отшатываются, отпряв от зрелища — теплые руки короля покрыты кровью умершей жены. Ее волосы откинуты назад с бездумно запрокинутой головы, почти волочатся по полу с едва уловимым шуршанием…
— Лекарь! — орет Сауло, распахнув дверь в королевский лазарет на нижнем этаже замка.
Идрис бездумно проходит к столу, одной рукой яростно сметает со стола склянки со снадобьями и лекарствами, книги и белые парафиновые трубочки свечей — кладет Алесию на стол, нижняя губа нещадно дрожит. Он убирает прядь волос с ее белого лица, проводит загрубевшими кончиками пальцев по уже навсегда холодной щеке и понимает, что не может выдохнуть.
С маленькой стремянки спускается старик, вооруженный книгой, отшвыривает ее в сторону и проходит к столу торопливыми шагами — морщинистые руки ощупывают девичью шею только для того, чтобы он опустил взгляд в пол и покачал головой.
— Ваше Величество, королева…
Идрис рычит, пытаясь выдохнуть, но в горле застревают и слова, и крик, и плач — он в безумии расшвыривает все вокруг: разливает снадобья из пузырьков, кидая их в стены, бьет окно, отправив в полет тяжелый чугунный сотейник, рассыпает сухоцветы из ваз, валит на бок шкаф с банками, затем стеллаж с книгами, с хрустом собственной ступни пытается доломать пополам стремянку, с которой спустился старик.
В воздухе отчетливо пахнет полынью, скошенной травой и полевыми цветами — Алесия любит их.
Идрис мысленно поправляет себя, не прекращая громить все вокруг — Алесия любилаих.
— Тихо, тихо, тихо, — приговаривает Сауло, умело скрутив руки короля и приперев его горячим лицом к каменной холодной стене. Он надавливает локтем промеж голых лопаток Идриса. — Выдохните, Ваше Величество. Успокойтесь. Не гневитесь. Дышите…
Идрис ударяется лбом о стену случайно, но затем бьется еще раз. И еще раз — по лбу струится теплая кровь, попадает в глаз, течет по щеке и капает на голый разгоряченный торс.
— Веревку! — приказывает Сауло, обернувшись на лекаря — тот в сумятице разводит руками в стороны, стараясь не дышать, чтобы не прогневать короля сильнее.
Сауло безнадежно шипит, а затем точным ударом в висок вырубает Идриса и ловит вмиг обмякшее тело — король без сознания.
— Готовь кровать, да побыстрее, — приказывает советник, подмышки оттаскивая тело короля от стены. Лекарь суетно пробирается через погромленный лазарет к кроватям, Сауло направляется туда же. Бухнув тяжелое тело короля на койку, он утирает капли пота со лба.
Повисает долгая пауза, в утренней суматохе слышно, как оживает замок, как начинает кипеть жизнь — слуги наверняка шепчутся, что всем почудилось, что такого просто не может быть. А Багровый обет уже наверняка швыряет каждого из итмерийцев в студеные камеры в катакомбах замка.
— Как королева?.. — глупо спрашивает Сауло, хотя прекрасно понимает, что ситуация патовая. Лекарь удивленно икает.
— Умерла.
— Осмотри его лоб, — Сауло кивает на короля в отключке и хрустит пальцами рук, затем шеей, устало выдыхая: утро выдается тяжелым. Тяжелее, чем он рассчитывал с похмелья.