Братья Луйк

Луйк наклонился, чтобы обуться.

– Сложи, пожалуйста, книги Сильвера по математике, я через неделю зайду за ними, они мне нужны как память, – почти весело сказал он, вернув себе всю светскую самоуверенность. – И, пожалуйста, найди фотографию, которая стояла на полке во время похорон, я ее тоже заберу, тебе она, похоже, ни к чему, – добавил он, завязывая шнурки.

Вдова пощипывала ворот халата. Она явно была встревожена случившимся.

«Конечно, – подумал Луйк удовлетворенно, – легенда о счастливой семейной жизни улетучилась. Кто рискнет утверждать, что этот неандерталец не демонстрирует здесь мускулы уже достаточно давно?»

Он знал немало супружеских пар, у которых любовник жены без смущения ждал на диване в гостиной, пока муж уйдет из дома; правда, мещанка Юлле до сих пор строго следила, чтобы никто не мог сказать о ней ничего плохого.

Луйк выпрямился.

– Удачного дня, – завершил он свое выступление тонкой подковыркой, саркастически улыбнулся и вышел из квартиры, как всегда, чуть не врезавшись лбом в дверное полотно – он никак не мог запомнить, что в этом доме двери двойные.

Глава вторая

СИРОТА

Метров через сто от дома Сильвера сталинский ампир сменился деревянными халабудами. Где-то здесь, в подвальном ателье, где бегали крысы и воняло канализацией, перепечатывала стихи Луйка, наряду с антисоветской литературой, впоследствии депутат парламента Мерлин Теэяэр. Любопытна судьба повитухи Второй Республики. На последних выборах Мерлин, если Луйку не изменяла память, получила ровно дюжину голосов (практически только родственников) и вынуждена была уйти из политики. Но куда, неужели в личную жизнь? И что ей там делать? Внуков у Мерлин не было – для этого надо было сначала самой кого-нибудь родить, для чего, как известно, нужны хотя бы два человека – но именно с мужчинами ей не везло. На самом деле, везло, даже очень, но изобилие любовников еще никому счастливого и даже просто брака не гарантировало, так и все романы Мерлин закончились до ЗАГСа, в том числе и последний – с будущим (а теперь уже нынешним) спикером, которого прибрала к рукам…

Черная кошка сбила его с мысли, и, чтобы не наехать на нее, Луйк затормозил; сам он кошек терпеть не мог, но уважал их право на жизнь, особенно черных, потому что они в борьбе с христианскими священниками пострадали так же сильно, как его соотечественники.

Убедившись, что с домом вдовы его разделяет достаточное расстояние, он с облегчением припарковал храброго портняжку у тротуара и закурил. Трудная и нервная беседа, на секунду вылетев из головы, вернулась, отдельные реплики кололи, как ветки в зарослях ольхы на хуторе дедушки Юлиуса. Неужели Сильвера толкнуло на самоубийство отчаяние потерявшего работу человека? Луйк вспомнил, как сестра его второй жены Лийи Лонг Дринк впала в транс, когда ей прислали извещение об увольнении с окончательным расчетом – в Америке это делалось запросто, а потом, как безумная, целую неделю строчила на пишущей машинке бесконечные curriculum vitae в надежде удивить и заинтересовать все университеты мира своим политологическим опытом. Добросердечный Луйк, опасаясь, что, если ситуация не разрешится, доведенная до отчаяния жертва капитализма перережет лезвием его бритвы вены, таскал тогда на почту письма килограммами. И на тебе, вскоре пришел с западного побережья положительный ответ, свояченица моментально успокоилась, упаковала чемоданы и улетела на другой конец континента. Почему же Сильвер так легко утратил надежду?

Луйк с удовольствием спросил бы об этом самого брата, но расстояние, которое их разделяло, было слишком велико. Когда-нибудь они, конечно, встретятся – там, где пересекаются даже параллельные прямые (это было почти все, что он помнил из математики), только вот времени для этого потребуется слишком много, вероятно, бесконечно много. Пока же их объединяла только нейлоновая бельевая веревка, из которой Сильвер связал нечто вроде эллипса, и Луйк, словно канатоходец, должен был теперь переправиться по ней на другой берег Леты. Он должен был, как комиссар Мегрэ, вживаться в роль жертвы: вместе с Сильвером группировать и коррелировать социологические данные, рассчитывать семантический дифференциал и медианы – эти услышанные от брата малопонятные слова, которые он запомнил инстинктом поэта, провести вместе с ним глубокую резку, чтобы взять последнюю взятку на мелкую трефу; наконец, почувствовать, что значит быть любящим мужем и отцом. Да, и отцом.

«Отсюда и продолжим», – подумал он, завел мотор и направился к человеку, которому его брат подарил жизнь.

Это был район, где прошло отрочество Луйка. Неподалеку находился магазин, в котором они с Андреасом Хабитусом и Иваром Юмисея купили первую в жизни бутылку вина, чуть поодаль – баня, через окно которой они разглядывали голых баб. Повернув направо, Луйк проехал мимо дома, в котором семья жила те три года, пока Сильвер служил на Кавказе. Папа Харальд часто менял квартиры, может, под влиянием маман Линды, которая с женской жадностью стремилась повысить качество собственного существования, а может, и по своей инициативе в наивной надежде на то, что одновременно с улучшением жилищных условий улучшится и характер жены. И надо же было такому случиться, что первую в жизни квартиру племянница сняла именно в этом районе – вот оно, пятиэтажное, напоминающее гигантский ящик для замеса цементного раствора здание, которое Луйк посетил только однажды – в связи с наведами Марии-как-там-ее-второе-имя.

Подъезд он узнал по граффити «Таня + Боря = секс» – во времена его молодости писали «Таня + Боря = любовь». Примерно на третьем этаже он услышал ритмический стук и визги. Если бы они доносились снизу, можно было бы подумать, что в подвале работает огромная стиральная машина и кто-то, застряв в ней, зовет на помощь, но звуки доносились сверху, то ли с последнего этажа, то ли с чердака, то ли вовсе с неба; может, там распинали на кресте очередного страдальца-еврея. Особой симпатии к терново-венковому мазохисту Луйк не испытывал, но объективности ради вынужден был признать, что в дальнейших преступлениях христиан этот чудаковатый философ, похожий в чем-то на Диогена, если бы тот выбрался из бочки и пустился в странствия, повинен не был, иностранные захватчики просто использовали его прискорбную смерть, чтобы оправдать завоевание чужих территорий, в том числе и этой – древней бореальной, которую они переименовали в страну девы Марии10

Примечания