Братья Луйк

Позабыт, позаброшен! Почти полгода прошло со смерти Сильвера, а вдова не сочла нужным даже прибрать могилу, не говоря уже об установке памятника. Такова ее благодарность за то, что покойный писал за нее научные отчеты, стирал свои носки и рубашки, даже мыл посуду, не кутил в ресторанах, не ночевал у любовниц, а играл с ребенком и лишь пару раз в неделю в накуренном помещении пытался угадать, кто из противников прячет в ладонях судьбоносную даму пик.

Раздражение Луйка прервало карканье на вершине сосны.

«Г-мм… – подумал Луйк, вспомнив мудрость народа навахо, согласно которой ворона заменяет совесть (тоже его собственная выдумка). – Возможно, мне стоило сразу взять на себя уход за могилой?»

Он достал носовой платок, вытер руки и нащупал в кармане пиджака бумажник. Тот был на месте, и его содержимого должно было хватить как на памятник, так и на газончик. Все еще расстроенный увиденным – казалось, что еловые ветки оцарапали не руки, а сердце, он вернулся на песчаную дорожку и направился в тот угол кладбища, где, по его представлениям, располагалась мастерская каменотеса.

Часов в одиннадцать Луйк припарковал храброго портняжку напротив угрюмого дома в стиле сталинского ампира и взглянул на узкие окна первого этажа - случившаяся за ними трагедия слишком уж хорошо гармонировала с экстерьером здания. При жизни Сильверу частенько доставалось от прижимистой супруги за то, что он жжет электричество в дневное время, а что ему, бедному, было делать, если солнце очень редко заглядывало в темную комнату? Сейчас свет в окнах не горел, но открытая форточка вселяла надежду, что вдова дома. Нащупав еще раз бумажник, содержание которого он после кладбища обновил, Луйк настолько элегантно, насколько позволяло низенькое сиденье, выбрался из кабины, не обращая внимания на Борея, перешел улицу и через облупившуюся парадную вошел в грязный подъезд. Первоначально этот дом предназначался для железнодорожников и до сих пор сохранял сходство с плацкартным вагоном псковского поезда. Поднявшись на первую лестничную площадку, он остановился перед дверью справа и нажал кнопку звонка. Точно так же он звонил в ночь возвращения с Запада, замерзший, но счастливый, что его отпустили из КГБ после длительного допроса. Тогда ему тоже пришлось долго ждать – маман Линда спала, Сильвер, как потом выяснилось, был в командировке в Москве, никого не интересовали ни он, ни два больших чемодана, которые он тащил на себе с улицы Пагари до Ратушной площади, то и дело падая на скользком тротуаре. Когда дверь, наконец, открылась, на него с удивлением взглянула блондинка, в которой он, присмотревшись, узнал коллегу брата – младшего научного сотрудника Научно-исследовательского института настроя народа Юлле Кала.

«Как вы сюда попали?» – хотел он уже спросить, но тут сообразил – значит, вот на ком женился Сильвер. В глазах блондинки тоже промелькнуло узнавание; его пригласили войти, указали на вешалку, куда он, почти заледеневший, повесил тоненькое пальтишко, и даже налили на кухне чашку горячего чая. Маман Луйк в ту ночь так и не увидел – сам попросил ее не будить, зато на шум неожиданно вышел проснувшийся дядя Вася, пусть земля ему будет пухом! Он позвонил еще раз – самого звонка слышно не было, так как двойная дверь не пропускала звуки. Наконец загремела цепочка, лязгнул замок безопасности, и на пороге появилась – déjà vu! – Юлле Кала, то есть Юлле Луйк.

– Ну, здравствуй, – сказал Луйк и двинулся вперед с такой решимостью, что Юлле по чисто женской инерции отступила, дав ему возможность церемонно или не очень, но достичь цели – знакомой, но почему-то кажущейся чужой прихожей и поставить вдову перед свершившимся фактом. Та, во всяком случае, внешне, отнеслась к вторжению совершенно равнодушно и лишь спросила, закрывая дверь:

– А предварительно позвонить ты не мог?

Луйк не стал объяснять, что, поступи он таким образом, она придумала бы тысячу причин, чтобы сегодня его не принять.

– На близких родственников правила этикета не распространяются! – жизнерадостно возвестил он и, дабы не вызывать сомнений в серьезности своих намерений, начал разуваться.

Вдова молчала.

– Извини, вниманием я тебя не баловал, – продолжил Луйк, стоя на одной ноге и опираясь рукой о стену, – он только теперь сообразил, почему прихожая показалась ему чужой. Конечно, новые обои! Расшнуровывая вторую туфлю, он бросил быстрый взгляд на потолок – тот сверкал, как греко-католическая церковь.

– Но не думай, что я тебя забыл, – добавил он, оставшись в носках, поправил пиджак и выпятил грудь.

Он ждал приглашения пройти, но вдова просто прошествовала в гостиную, что, судя по всему, должно было означать: если ты сам вошел в одну дверь, то можешь войти и в другие.

– Мне интересно, как ты тут живешь, есть ли у тебя работа и как дела у Тийны? – продолжил Луйк светскую болтовню, одновременно оценивая происшедшие в гостиной изменения, а их было немало – здесь тоже был произведен ремонт и обновилась кое-какая мебель. Внимание Луйка привлекли кожаный диван цвета слоновой кости и два таких же кресла.

Вдова по-прежнему молчала, но теперь хотя бы сидя, чем выражала принципиальную готовность к разговору – правда, села она не в кресло, а на стул, как бы намекая, что расценивает визит как случайный и кратковременный. Зато Луйк нагло развалился на диване и с новой точки обзора сразу заметил, что с книжной полки исчезла фотография Сильвера.

– Так как дела? Тебя, случайно, не сократили? – спросил он.

– Пока нет, но это может случиться в любую минуту, – удосужилась ответить вдова.

Она по-прежнему оставалась вполне аппетитной женщиной, эта Юлле Луйк, и наверняка холила себя и лелеяла: красила седеющие волосы, мазала кремом лицо и тело, руки и ноги – как Маргарита, только вот летать не умела. Когда-то давно, когда Луйк в качестве приработка к стипендии занимался анкетированием, его тоже привлекала белоснежная кожа Юлле Кала, которая и сейчас блеснула, когда вдова положила ногу на ногу, но, в отличие от брата, от молниеносной атаки его удержало интуитивное осознание того, что место таких, слишком ухоженных дам не в постели, а на обложках журналов. Между прочим, и теперь наверняка находились мужчины, способные вожделеть эту не самую свежую, но все же предлагающую некую эстетическую усладу плоть, главными достоинствами которой, по мнению Луйка, были греческие плечи и пропорциональная им шея, последнюю, правда, покрывали морщины, напоминающие годовые кольца на стволе дерева.

– Где ты сейчас работаешь? Все еще в Инвалидном департаменте?

– Нет, и уже давно. Я теперь в Министерстве по европейским делам.

– Ну-у, так ты теперь много путешествуешь?

– Да, только вчера вечером вернулась из Брюсселя, – притворилась изможденной вдова.

Ах, эти бедные, стенающие под бременем командировок государственные чиновники, которые губят свое пищеварение предлагаемой в самолетах пряной едой, а спины – мягкими гостиничными постелями и которые, правда, только на словах, готовы тут же отказаться от своей участи!

– А твой магазин еще существует?

– Дышит на ладан. Недавно подняли арендную плату, так что непонятно, сколько мы еще выдержим.

Папа Кала9, в советское время – директор крупной строительной организации, сумев воспользоваться возможностями эпохи перестройки, открыл в столице вместе со старшей дочерью небольшой сувенирный магазинчик, который Сильвер, учитывая фамилию его владельцев, называл аквариумом.

– А сестры? Как у них дела? Все, как у Рахили и Лии?

Это был вопрос с подковыркой – две сестры вдовы враждовали с тех пор, как младшая Маде отбила у средней – знакомой Луйка Кюллики Веэтильк – мужа.

– Я их давно не видела. Наверное.

Пора. Луйк кашлянул и достал из кармана бумажник.

– Я понимаю, что тебе без Сильвера нелегко. Квартира, Тийна, внук – все стоит денег. Так что я решил тебе немного помочь.

И он элегантным движением вытащил несколько купюр.

– Не надо, – быстро произнесла Юлле.

Луйк изобразил удивление.

– Но почему же? Я же знаю, что у тебя материальные трудности. Давай без ложного стыда, мы ведь все-таки близкие родственники.

На последних словах он сделал особый упор – когда он вернулся с Запада, то понял, что в отношении Юллечки к нему произошли изменения и с ним уже почти что флиртуют. В каком-то смысле это было понятно: трудно оставаться равнодушной, когда по квартире расхаживает красивый мужчина, одетый в черное кимоно, которое тогда было новеньким и блестящим, и благоухает французским одеколоном. Однако после долгих странствий по странам и женщинам провинциальная красота Юлле не вызывала в нем романтическо-эротических реакций. И однажды, когда он, открыв дверь ванной, застал там жену брата в одном белье, а она, притворно вскрикнув, сделала вид, что пытается прикрыться полотенцем, он вместо того, чтобы по-мальчишески извиниться, только цинично изрек: «Не стесняйся, мы ведь близкие родственники». Что, с учетом свойственной Луйку верности, было чистой правдой – на инцест его не склонила бы даже кинодива, только вот осторожный мужчина не будит дремлющую в каждой женщине львицу.

Даже сегодня тело расслабленно сидевшей на стуле вдовы при словах Луйка напряглось, и она одарила гостя изучающим, можно даже сказать, пронизывающим взглядом – только на этот раз, как сразу же выяснилось, перемены были вызваны другой фразой.

– С чего ты взял, что у меня материальные трудности?

– Послушай, я ведь прямо с кладбища и видел, что у тебя не хватает денег даже на надгробие, – небрежно бросил Луйк без всякого намека на упрек.

Красивые плечи вдовы вздрогнули, она сняла ногу с ноги, сжала обе и выпрямила спину, на мгновение напомнив привязанного к стулу партизана, которого гестапо (хунта, НКВД – заинтересованных организаций предостаточно) намерено пытать.

– Мне не хватает не денег, а времени, – сказала она и резко поднялась, как актриса, которая чувствует, что в данной мизансцене органично себя вести невозможно. – Ты кофе пил? Пойду посмотрю, осталось ли что-нибудь в кофейнике. Подожди здесь, у меня в задних комнатах беспорядок.

Итак, удар попал в цель.

Оставшись один, Луйк с чувством удовлетворения спрятал бумажник в карман – не из-за жадности, хотя ему действительно не доставило бы удовольствия оплачивать кремы для Юллечки, а просто так, поскольку этот атрибут свою задачу выполнил. Потом он еще раз внимательно и даже ностальгически огляделся: ничего здесь уже не напоминало о Сильвере – ни забытые на стуле брюки, ни колода карт на журнальном столике, из-за которой его все время изводили упреками. Салон был святым для Юллечки местом, родильным отделением и протестантской церковью одновременно, оно требовало стерильной чистоты и казарменного порядка, здесь каждая реликвия занимала свое место, а по вечерам совершались молитвы перед алтарем, то есть перед телевизором. Зато помещения, расположенные дальше по коридору, как выражалась вдова, задние, составили бы достойную конкуренцию богемной квартире Луйка. Неубранная постель в спальне, куча грязного белья в ванной, замызганная газовая плита на кухне – такая картина открывалась взору Луйка в те редкие разы, когда он на правах родственника проникал дальше гостиной, а если где-то и царил порядок, то только в раковине, потому что за мытье посуды ответственность нес добросовестный Сильвер.

Вдова вернулась с кофейником в руках, в ее движениях появилась деловитость, и она заговорила с приятной кучеряво-женской интонацией, которая обычно используется в беседах с любимыми подругами.

– Ты не представляешь, какая тяжелая у меня была зима. Я наконец дожала моего канадского дядюшку, и он согласился инвестировать в Эстонию – ты же знаешь, какими скупердяями могут быть эти зарубежные эстонцы.

Последняя фраза прозвучала почти заговорщицки, с намеком на то, что здесь умеют ценить глубокие знания Луйка о характере эмигрантов.

– Но всю ответственность за филиал мне пришлось взять на себя. Кузен, правда, прилетает сюда через каждые пару недель, но только чтобы проверить, на что я трачу деньги, а вся организация возложена на мои плечи. И, все это – наряду с государственной службой, а из министерства я уходить боюсь – что будет, если идея себя не оправдает или дядя вдруг решит, что я не гожусь для руководства фирмой; ты же знаешь капиталистов – между родственными связями и деньгами они без колебаний выберут последнее.

И снова – полузаговорщицкий взгляд в сторону Луйка: мы с тобой, несмотря на статус пострадавшего народа, – советские люди, мы мыслим иначе, моральнее.

– А вдобавок еще эти дурацкие сувениры. Ничего магазин не приносит, только время крадет. Я бы его давно ликвидировала, да отца жалко – последняя игрушка для старика.

– А, что, его контора закрылась? – спросил Луйк, прерывая.

– Уже два года. Банкрот. Только блюдечки да ложечки в нем еще жизнь поддерживают. Одним словом, у меня этот памятник все время бременем на душе лежал. Просто не успела. И я хотела с тобой посоветоваться, какой материал ты предпочитаешь.

Луйк кашлянул.

– Тебе не надо беспокоиться, я уже заказал. Выбрал доломит, все-таки наше, эстонское, полезное ископаемое. Сильверу, я уверен, понравилось бы. Хотя что ему теперь!

– Да, ваш папа Харальд, как утверждают, любил говорить: «мертвым уже ничего не надо», – произнесла Юлле столь многозначительно, что это, очевидно, нужно было рассматривать как требование индульгенции – как можно обвинять ее в промедлении с памятником, если семья мужа так относится к ушедшим в мир иной.

Правда, Луйк заметил, что вдова приводит афоризм не полностью, папа Харальд выражался длиннее: «Заботьтесь о людях, пока они живы, мертвым уже ничего не надо», но момент для уточнения был неподходящим: вдова, не прерывая разговора, достала из буфета чашки, накрыла на стол и как раз наклонилась, чтобы налить Луйку кофе, открыв в широком декольте платья-халата вид на загорелую равнину, посреди которой возвышались две белоснежные горки, прикрытые тонкой синей сеточкой. На вершине каждого конуса красовалось бледно-розовое сооружение наподобие шахматной пешки или монастыря из туфа.

«Не хочет ли она меня соблазнить post factum?» – молнией промелькнуло в голове у Луйка.

– Что это за фирма, которую вы с канадским дядюшкой основали? – быстро спросил он, чтобы у вдовы не возникло иллюзий о возможном развитии их отношений.

– Консультационное бюро. Я ведь все-таки психолог.

Это было сказано с таким апломбом и подчеркнуто внезапно выпрямившейся спиной, что любой должен был понять: вы, братья Луйки, можете что угодно думать о моих умственных способностях, но на самом деле я – высокообразованный человек, а в неприкрытом презрении легко прочитывалась оценка мыслей гостя, которого она видит насквозь – тебе кажется, что я тебя соблазняю, а ты просто пришел бестактно рано, я даже одеться не успела.

– И что же вы консультируете?

– Этикет, – лаконично ответила Юлле, поставила кофейник на стол, села (теперь уже в кресло) и опять закинула ногу на ногу, но на этот раз аккуратно, демонстративно поправив платье, как бы случайно сконцентрировав внимание Луйка на стройной, в меру мясистой голени и покрывающей ее золотистой растительности.

«Дергает за поводок», – подумал Луйк, в глазах которого умелое манипулирование женщин своими сексуальными достоинствами давно утратило магическую силу и приобрело скорее семантико-психологическое значение. Например, если какая-нибудь девушка начинала спонтанно приглаживать волосы, Луйк знал, что сила его обольщения достигла максимума и пора начинать разрушительную деятельность в самом прекрасном из всех розовых садов; но такого жеста от вдовы, понятное дело, ожидать не приходилось, она скрестила руки на коленях, и можно было представить, как в определенной ситуации пальцы начнут нервно барабанить по подлокотникам кресла, но полагать, что найдется мужчина, способный разбудить чувства в этой почти увядшей, по сравнению с телом, душе, было нереально.

– Слушай, это же замечательная бизнес-идея, – оживленно сказал Луйк. – Тылласепп – мой квартирант на хуторе деда, тоже говорит, что мы, эстонцы – самые большие снобы в мире. Он странный, никуда не выходит, сидит в лесу, как отшельник, но голова у него работает. Я килограммами таскаю ему газеты, и он иногда делает по ним очень интересные выводы.

– Ваш хутор приносит приличный доход? – ровным тоном спросила Юлле, но словосочетание ваш хутор вместо логичного твой хутор свидетельствовало о том, какой костер алчности пылает в этой корыстной душонке: если бы Сильвер не согласился на компенсацию, вдова сейчас имела бы право на половину сосняка.

Луйк пожалел, что по неосторожности позволил перевести беседу на опасную тему, и начал прибедняться.

– По сравнению с теми усилиями, которые я в него вложил, я имею в виду бюрократическую карусель, кадастры и прочее, о выгоде говорить не приходится, – посетовал он, зная, что обмануть вдову ему не удастся, но и не особенно беспокоясь из-за этого: у игры, в которую они играли, были свои правила, одно из которых звучало так: ты должен делать вид, что веришь словам ближнего, особенно когда он врет.

– Послушай, я так и не смог у тебя спросить, что все-таки произошло с Сильвером, – попытался он перехватить инициативу и застать вдову врасплох.

Но она, по всей видимости, ожидала такого вопроса и, озабоченно склонив голову, ответила с печалью в голосе:

– Это, наверное, назревало уже давно. Ты же знаешь, он всегда говорил, что три года в армии после школы испортили ему карьеру. Я не математик и не могу сказать, сколько в этом правды и сколько самооправдания. Но он все больше разочаровывался – в науке или в себе, я не знаю. Последним ударом стало, конечно, поступление новых компьютеров. Потому что выяснилось, что теория – теорией, а работать на них он не умеет!

– Сильвер? Он же считался ценным специалистом! – оскорбленно возразил Луйк.

– В советское время, Мартин, в советское время! Верь или не верь, но я сама видела, как он часами искал, какую клавишу нажать. У меня тоже были с этим проблемы, так как на работе нужно было переходить на компьютер – и скажу тебе, что, в конце концов, элементарным вещам меня обучила Тийна.

– Может, Сильвер счел, что он – не конторская барышня и не должен знать эти твои элементарные вещи?

– Может. Но скажи мне как профессионал, что бы ты подумал о поэте, не владеющем в полной мере, родным языком?

– Ох-хо-хо! Это более сложный вопрос, чем тебе кажется. Встречаются поэты, которые делают ошибки в правописании. Например, не используют знаки препинания.

– Но они знают об их существовании?

– Вероятно.

Вдова ухмыльнулась.

– Я не утверждаю, что Сильвер полностью деквалифицировался. Но, понимаешь, научные исследования тогда почти не велись, осталось только компьютерное обучение, которого он старался избегать. Так что когда встал вопрос, кого в начале нового года сократить, первым вспомнили о Сильвере.

Луйк не поверил своим ушам. Его умный брат, который по договору разрабатывал программы космической связи, – и сокращен!

– Но ведь до нового года было еще время?

– Да, но слухи распространялись, в нем проснулась гордость, и он сам написал заявление об уходе. Хотя было бы разумнее дать себя сократить.

– И дальше?

– А дальше он очень быстро покатился вниз.

Такой простой оказалась эта загадка, над которой Луйк почти полгода ломал голову. Он машинально взял со стола чашку и сделал глоток кофе, неприятный, отдающий плесенью вкус которого моментально вернул его в реальность. Таким же пойлом Юллеке угощала его утром после возвращения с Запада, и он тогда уже подумал: бедный братец!

– Трудно поверить.

– Чему?

– Всему. Например, тому, что он сам отказался от работы, которой занимался всю жизнь.

Вдова брезгливо прыснула, встала и, ни слова не говоря, вышла из комнаты. Луйк, опять машинально, достал из кармана сигареты и только, когда приторный фильтр коснулся языка, вспомнил, что в этой квартире не курят. Будто мало они с Сильвером мерзли на лестничной площадке! На самом деле, мало, поскольку Луйк бывал здесь редко. Женщины – вот, кто отрывает мужчин от братьев и друзей, они иначе и не могут, должны чувствовать себя единоличными повелительницами.

Вернувшаяся вдова молча протянула ему серую брошюрку, в которой Луйк легко опознал трудовую книжку. Ох, какие любопытные записи можно было найти в его собственном аналогичном документе: помощник режиссера на киностудии, младший научный сотрудник археологической экспедиции, старший специалист лаборатории криминалистической экспертизы – да, даже туда кто-то умудрился его засунуть, фиктивно, конечно, потому что ни почерки, ни калибры огнестрельного оружия различить Луйк не мог, об этом заботился кто-то другой, кому, по советским законам, нельзя было платить зарплату больше предусмотренной, а остаток, разумеется, клал в карман заведующий лабораторией, предварительно отсчитав полагающуюся Луйку четверть. Советские люди тоже хотели жить!

Услышав всхлипывания, Луйк поднял глаза – вдова стояла у окна спиной к нему и вытирала платком глаза. Пыточная камера! Бедной скорбящей не дают даже спокойно поплакать! А вообще-то они текли, эти слезы? Вдова, как было известно Луйку, еще раньше своей сестры Кюллики хотела стать актрисой, но ей не хватило таланта, и она провалилась на вступительных экзаменах в театральный институт. Вероятно, члены экзаменационной комиссии, как и Луйк, посмотрев в исполнении Юлле Кала этюд, сказали: «Не верим!» – тогда система Станиславского была еще в почете.

Казалось, еще немного усилий – и слезы хлынут ручьями, причем из-за таланта не артистического, а чисто женского. Целое Балтийское море слез – серые, как море и как брошюрка, которую Луйк наконец нехотя открыл (вдова в это время громко сморкалась).

Освобожден от работы по собственному желанию. Подпись. Дата. Печать. Неопровержимый факт – но именно самые неопровержимые факты вроде алиби, которое убийца предъявляет детективу, вызывают подозрение. Так и этот.

Луйк закрыл трудовую книжку и шлепнул ее на стол.

– Хорошо, а ты сама?

– В каком смысле я сама?

– Что ты предприняла, чтобы Сильвер не покончил с собой?

Слезы высохли мгновенно. По сравнению с этим, Аральское море не обмелеет еще очень долго.

– Почему я должна была предпринимать больше, чем ты?

Ожидаемое возражение.

– Не сравнивай нас. Я ничего не знал. А ты? Поддержала его в трудную минуту? Или только бередила душу? Мол, смотри, ты ни на что не годишься? Даже работник из тебя никакой, я и деньги должна зарабатывать? Не так ли?

В мгновение ока вдова стерла с лица всю притворную вежливость, подобно тому, как актриса после спектакля удаляет грим.

– Вон! – прошипела она. – Вон отсюда, змея! Весь ваш род такой, а ты еще гораздо хуже, чем твой брат!

Луйк не заставил просить себя дважды. Без всякой солидности, а именно так, как должен был реагировать нормальный человек – быстро, не раздумывая, он вскочил, с трудом протиснулся между столом и диваном, попутно саданув коленом по столу так, что кофе выплеснулся из чашки.

– Хватит сочинять, что мужчина, имея любящую жену, добровольно полезет в петлю! – сказал он, немножко громче, чем раньше, но, несмотря на всю эмоциональность сцены, тщательно следя за тем, чтобы его голос ни на йоту не заглушал голос вдовы, вышел в переднюю и замер: по темному коридору со стороны кухни тяжелыми шагами к нему приближалось что-то угрожающее и массивное. Когда оно достигло освещенного места, Луйк увидел существо мужского пола типа культуриста, точнее, самца, который тоже остановился и злобно вытаращился на непрошеного гостя. Самец был полуголый, или, скажем так, одетый по-домашнему, в майке и спортивных штанах, всем своим видом заявляя, что находится здесь не случайно. Уже немолодой, в приличном костюме, он мог бы производить весьма импозантное впечатление, тем более что его головку украшал седой ежик волос – но все портил тупой взгляд, который указывал, что, в отличие от бицепсов, мозги в этом теле последний раз подвергались тренировке в средней школе. По должности не прямо уж швейцар или охранник, но что-то в этом роде, может, водолаз, предположил Луйк, заметив скафандрообразную грудь друга дома и его сильный загар.

– Что-то гепнулось?

Вопрос, заданный гнусавым голосом и на неприемлемом для поэтического слуха Луйка жаргоне, содержал как готовность услужить, так и некое тщеславие: одно ваше слово, madame, и это чудище вылетит отсюда, скатившись по лестнице.

– Успокойся, все хорошо, – резко ответила вдова, и Луйк удовлетворенно заметил, что «водолаз», как по волшебству, съежился, его торс прогнулся вперед, важно венчавшая короткую шею головка втянулась в плечи и даже большие оттопыренные уши как-то обвисли.

– Я услыхал голоса и подумал, что тебе нужна моя помощь, – весьма натурально оправдался он. И, убедившись, что никто не собирается его представлять, самец с плохо разыгранным достоинством удалился в том же направлении, откуда пришел.