Братья Луйк

– Видишь ли, ваши ссылки были социальным явлением, а наши – национальной трагедией.

– Это почему же? Разве у вас в Сибирь высылали всех, независимо от степени зажиточности?

– Различие в другом. Вы сами депортировали своих кулаков.

– Что значит «сами»? Лично я никого не депортировал. Это свинство устроили большевики, – живо возразил Сергеев.

– Ладно, Паша, никто и не утверждает, что именно ты это делал, – попытался сгладить расхождения Ламберт-Гумберт. – Теперь все равно уже все забыто. Смотри, Неэме, как хорошо сейчас в деревне живется – трактористы и комбайнеры зарабатывают в разы больше, чем мы, ученые.

– Что правда, то правда, – признал Неэме. – И им не надо ломать голову над диссертацией, – добавил он несчастным голосом и взял очередной бутерброд.

Раздраженный отсутствием гармонии, Сергеев посоветовал коллегам обязательно попробовать соленого сига, который привез перебравшийся на острова Тийт Ребане, пошел искать новоиспеченную супругу и обнаружил ее в кухне, где она с кузинами обновляла содержимое мисок с салатом.

– Колль! Колль! – опять завопила при виде Сергеева маленькая Диана, путавшаяся в ногах у хозяек.

– Диана, это не колль, это дядя Паша, – со смехом объяснила Тийа.

– Нет, это не дядя Паша, это колль! – не соглашалась девочка.

– Диана, так нельзя говорить! – рассердилась ее мама, правда, не очень сильно.

Сергеев почувствовал, что его терпение вот-вот лопнет.

– Почему нельзя, пусть говорит. Может, я действительно бука и сейчас съем эту маленькую девочку. О, дяде Паше по вкусу такие крохотные Дианы!

И, чтобы девочка его поняла, Сергеев произнес слово «съем» и по-эстонски. Диана разревелась, ее мать, бросив на Сергеева ненавидящий взгляд, принялась успокаивать ее, а Тийа со смехом увела мужа из кухни. В прихожей она повисла у Сергеева на шее и подарила ему долгий и страстный поцелуй, держа, как эквилибрист, тарелку с салатом на вытянутой руке.

– Как я тебя люблю, – прошептала она, и Сергееву показалось, что он никогда не видел ее такой счастливой. Потом Сергеев отправился в кабинет покурить, а Тийа отнесла в комнату миску с салатом. Увидев угрюмо сидевших на диване родителей, она решила призвать их к порядку.

Она понимала, что мать и отец разочарованы, но одобрить их позицию не могла. Если бы дело было только в модном шведском столе, она бы еще прониклась пониманием: старшее поколение привыкло, что гости на свадьбе сидят рядком, дружно поднимают рюмки и наполняют желудки холодцом; но проблема была в другом – родителям не нравилась национальность жениха. Тийу это сердило. Сергеев всегда вел себя с тестем и тещей корректно и вежливо, не давая ни малейших оснований для недовольства собой, но толку от этого было мало. После долгих раздумий Тийа поняла, что Паулюс мог хоть на голове ходить, их отношения это бы не изменило. Для отца и матери мир делился на две большие группы: людей и русских. Людьми были эстонцы и народы, которые жили к северу и западу от Эстонии, русскими – те, чья родина была на востоке, в Советском Союзе, таким образом, в эту категорию попадали не только русские, но и, например, белорусы и узбеки. Все первые были хорошими, все вторые – плохими. И это была непоколебимая установка, как и все остальные представления, формирующиеся в юные годы. Молодость родителей пришлась на сталинскую эпоху, борьба с лесными братьями и депортации были для них не абстрактными событиями, а пережитой реальностью, они сделали свои выводы и изменить свое отношение не могли. При такой косности взглядов индивидуальные особенности полностью утрачивали свое значение – родители просто не воспринимали Сергеева как человека. Он был частицей явления, отношение к которому было a priori негативным, и, чтобы привлечь родню жены на свою сторону, он должен был совершить невозможное – изменить национальность.

Тийа с самого начала воевала с позицией отца и матери, не собираясь мириться с ней и в дальнейшем. К счастью, родители так любили свою единственную дочь, что были готовы даже примириться с ее капризом – желанием выйти замуж за русского. Любопытно, на что они в глубине души рассчитывали? Что интернациональная семья вскоре распадется? Вряд ли, они просто слушались ее, потому что она была умнее и образованнее их. Тийа вспомнила гипотезу Сергеева и усмехнулась; согласно ей, в Эстонии семьей руководит самая молодая взрослая женщина. Отцу и матери рассказывать об этом, конечно, не стоит, а вот укорить за угрюмость пора. И Тийа решительно направилась к дивану.

Свадьба продолжилась, если использовать жаргон молодых ученых, «работой в секциях». Любители потанцевать топтались в обнимку под томные звуки магнитофона, родственники удалились в кухню, уснувшую на руках у матери Диану перенесли в комнату, которая, согласно планам Тийи, через девять месяцев и так должна была перейти в распоряжение нового поколения, а предпочитающие интеллектуальные развлечения коллеги собрались в кабинете Сергеева и устроились, кто на стуле, кто на диване, кто на полу – на ковре. Сильвер Луйк позвонил домой, узнал у нового маминого спутника жизни, что дочка уснула без капризов (дядя Вася умел находить общий язык с детьми), убедился, что у Юлле, и в отсутствие Хаима Лурье, партнеров для танцев достаточно, (приятель недавно перешел на телевидение и исчез из поля зрения коллег), и последовал за остальными. Он вошел в кабинет как раз в тот момент, когда все расхохотались, и с опаской подумал, не над ним ли, но, заметив самодовольно улыбающегося Тоомаса Китсе, тут же сообразил, что тот знакомит компанию со своей теорией занятости как универсальным, объясняющим человеческую деятельность понятием. Сильвер сел на край дивана рядом с Сёреном Халликом.

– Что тут смешного? – удивился Китсе, когда раскаты смеха смолкли. – Занятость – важнейшая проблема любого общества. Подавляющее большинство людей не знает, что делать со своей жизнью, и придумывает все новые виды деятельности. Зачем человек создал школу как институт? Чтобы давать образование детям? Чушь. Ни один ребенок в школе ничего не приобрел, кроме стадного инстинкта.

– Точно, – подтвердил Тийт Ребане, который с трудом окончил одиннадцать классов и был отчислен за неуспеваемость с первого курса университета.

– Или возьмем особенно актуальную сегодня тему, – продолжил Китсе. – Причиной брака тоже является не что иное, как занятость. В одиночку ни мужчина, ни женщина никогда не тратили бы столько времени на обустройство дома, а браком они оправдывают бессмысленную экстенсивную деятельность: обзаводятся квартирой, мебелью, машиной, дачей и т.д.

– Приобретение книг тоже относится к разряду бессмысленной деятельности? – поинтересовалась новая любовь Тийта Ребане Виолетта Вяли – милая, розовощекая, немного полноватая английская филологиня, еще не знакомая с презрением Тоомаса Китсе к письменному тексту.

Тот оживился.

– Приобретение – к разряду бессмысленных, а чтение – даже вредных. Книги действуют, как наркотики, человек перестает думать своим умом и лишь тупо потребляет порожденные другими идеи.

– Почему же тупо? Мне кажется, что чтение как раз стимулирует процесс мышления, – возразила Виолетта.

– Наркотики тоже оказывают стимулирующее действие, но, в конечном счете, человек без них уже не может. То же и с книгами: они становятся привычкой, с какого-то момента их начинают читать не для того, чтобы поумнеть, а чтобы убежать от действительности в воображаемый мир. Если бы не эта угроза, библиофилия была бы замечательной безобидной занятостью. Сначала надо приобрести книгу, затем – полку, на которую ее поставить, затем – комнату, где установить полку, и так далее. Пока люди доводят себя до смерти таким способом, не приходится бояться, что они могут представлять опасность для общества.

Установив, что у Китсе нет достойного оппонента, Сильвер решил вмешаться. После нескольких бокалов шампанского его одолевала жажда спора.

– Не пугай людей фантомами! – сказал он. – В армии тоже человек не представляет для общества опасности, но считать военную службу необходимой занятостью – это оскорбление святая святых. Я потерял три года лучшего возраста для учебы – мне, как всегда, не повезло, мы стали последними, кого призывали на такой срок, и это сказывается до сих пор. Ладно, мои способности как математика, может, и не представляли для человечества особой ценности, но ты только подумай, сколько настоящих талантов пропадает таким образом! Это тормозит мировое развитие! Дурацкая армия губит миллионы нормальных людей и формирует из них идиотов.

– И так будет до тех пор, пока не рухнет советская власть, – категорично заявила Мерлин Теэяэр.

– Ты рассматриваешь проблему слишком изолированно, – ответил Китсе. – Одна армия, конечно, бессмыслица, а две – это уже великолепная занятость, которая, ко всему прочему, тормозит излишний рост численности населения. Что касается государства, – сменил он тему, очень довольный тем, что Мерлин дала ему возможность предстать перед слушателями с новой, недавно пришедшей в голову мыслью, – то это, между прочим, тоже занятость, даже один из лучших видов занятости, потому что оно искусственно создает сферу деятельности для двух больший групп людей: революционеров и тайной полиции. Без диссидентов не было бы КГБ – а что делать с теми десятками тысяч людей, чье развитие застопорилось еще в детстве и они не представляют себе жизни без игры в сыщиков и воров?

– И твое собственное развитие застопорилось в детстве, в противном случае, как бы ты мог жить в государстве, где нет свободы слова? – ответила Мерлин и истерично засмеялась.

– Мне кажется, я говорю совершенно свободно, – отпарировал Китсе.

– Почтив своим вниманием КГБ, не будем забывать и родственные организации – ЦРУ, Intelligence Service и другие. Я убежден, что даже на островах Фиджи не обходятся без полиции безопасности, – развил тему Сёрен Халлик.

– Именно это я и утверждаю: занятость – явление универсальное. Неужели вы действительно полагаете, что первейшей задачей пришедшего к власти правительства становится забота о столе и платяном шкафе народа? Черта с два! С такой мелочью люди бы и сами справились. Правительство должно обеспечить всеобщую занятость, – пояснил Тоомас Китсе.

– Только не в саморегулируемом обществе, – внесла свой вклад в дискуссию Тийа, на минутку заглянувшая к коллегам. Несмотря на иронию Сергеева, она еще не отреклась от теории Юргена Кулламаа, считавшего саморегуляцию панацеей от всех бед.

– Абсолютно саморегулируемого общества не бывает. При капитализме так же беспокоятся по поводу занятости, как и при социализме.

– Я бы сравнил капитализм с поединком гладиаторов, – вмешался Сёрен Халлик. – Более слабые особи погибают.

– А я была бы рада, если бы меня пустили в капитализм, – мечтательно произнесла Виолетта. – Сидела бы на трибуне и махала платочком понравившемуся гладиатору.

И она бросила нежный взгляд на Тийта Ребане.

– Боюсь, при капитализме жизнь организована еще более идиотским способом. – Сильвер не был удовлетворен результатами обсуждения. – Точнее, идиотизм именно в том, что там ничего не организовано. Твоя саморегуляция, Тийа, ведет только к хаосу. Неужели действительно стоит оставлять свою одну-единственную жизнь на произвол случая? Я бы отдал предпочтение принципу разумности. Мне кажется, что рано или поздно победу одержит технократическое видение.

– Не будь наивным. Ничто не заменит солдату покоренный город, где он может три дня безнаказанно насиловать и грабить, – махнул рукой Сёрен.

– Что он сказал? – шепотом спросил Сергеев у Тийи и, когда она перевела, иронически хмыкнул:

– Без насилия человечество выродится, Бёрджес это доказал. Даже творческое начало основывается на агрессивности, не говоря уже о любви.

– Так, что, мы живем в лучшем из миров? – кокетливо спросила Виолетта, давая понять, что и она кое-что читала.

– Именно, – ухмыльнулся Сергеев. – Логика Панглосса ничем не хуже любой другой.

– Вот слушаю вас, слушаю и не понимаю, – вступил в разговор Тийт Ребане, чей новый костюм, купленный по настоянию Виолетты Вяли, заставлял его одновременно ощущать и дискомфорт, и гордость. Но склонить Тийта к галстуку ей все же не удалось, и его заменил традиционный шелковый платок. – Чего вы добиваетесь? Это вам не нравится, и то вам не нравится. Технократия не нравится, и саморегуляция не нравится. А что нравится? Я думаю, что, на самом деле, вам нравится только одно: демонстрировать свои умственные способности.

– Ого-о! – хором воскликнули присутствующие и приготовились слушать новые разоблачения.

– Ваше поведение неестественно потому, что вы утратили связь с природой, – продолжил Ребане. – Ваша урбанистическая сущность не позволяет вам понять, насколько все пусто и бессмысленно, по сравнению с шумом леса или моря. Сперва были они, и только потом появились мы.

– Сперва был первач, – расхохотался Сёрен Халлик.

– По сравнению с величием природы, бледны все ваши деяния, ваша наука, ваши карьерные амбиции, ваша суета вокруг собственного благополучия. – Ребане оставался непоколебимым.

– Сразу видно, что он год прожил на острове! – весело воскликнула Тийа.

– Кто же, кроме нас, угро-финнов, должен нести факел бореального мировоззрения, особенно теперь, когда индейцы практически истреблены. Неужели вы позволите проникнуть в свою душу бактериям стандартно-европейского мышления? Прямой путь в будущее проходит через прошлое, – продолжил Ребане.

– А как обстоят дела с каннибализмом? – поинтересовался Сергеев, которому Тийа шепотом переводила услышанное. – Надо ли, чтобы он вернул свои позиции?

Всеобщий смех возвестил о том, что со стандартно-европейскими бактериями предстоит долгое сражение.

– Ты, Сергеев, был русским и остаешься русским, – сказал Ребане, с прежней убежденностью. – Большие народы никогда не понимали малые.

– Тоомас, а тебе не кажется, что проблему бореализма тоже можно рассматривать в свете теории занятости? –, насмешливо спросил Сёрен Халлик, и, поскольку Китсе быстро с ответом не нашелся, продолжил сам: – Бредет ханты-манси по тайге, охотится на соболя. Приходит русский, дает ханты-манси ружье, охота упрощается. Вопрос: что ханты-манси будет делать со свободным временем? Сам он, конечно, с большей охотой посвятил бы его питию огненной воды, но позитивистская советская власть находит лучшее применение – в селении строится школа, и детям ханты-манси дарится русскоязычное образование.

Диспут вырулил на тему, которая Сергеева не привлекала, он сказал Тийе, что выйдет на минутку, и в узком коридоре чуть не столкнулся с блондинкой, которую приметил еще раньше, когда звенели бокалы с шампанским.

– Прошу прощения, – по-гусарски щелкнул Сергеев каблуками и поклонился. – Сами понимаете, узко – советский типовой проект.

Блондинка бросила на Сергеева равнодушный взгляд.

– Если я не ошибаюсь, вы – жених?

– В вашем распоряжении.

– Тогда, может, покажете, где можно вымыть руки?

Сергеев бросил на блондинку еще один благожелательный взгляд, с удовлетворением отметив ее ухоженность, и галантно открыл перед нею дверь.

– У нас в Санкт-Петербурге руки моют, как правило, в ванной, – насмешливо произнес он.

– Благодарю, – с прежним равнодушием обронила блондинка и вошла.

Сергеев остался стоять в дверях.

– Дальше я справлюсь сама, – сказала она как бы вызывающе, но опытный психолог в Сергееве уловил в ее голосе нотки польщенности.

– Не сомневаюсь. Я просто хотел бы вас кое о чем спросить, – учтиво продолжил Сергеев, стараясь тоном и взглядом загипнотизировать гостью.

– Прошу, – сказала блондинка и слегка улыбнулась.

– Вы случайно не подруга моей супруги?

– А почему вас это интересует? – кокетливо ответила блондинка вопросом на вопрос.

– Видите ли, мне бы очень понравилось, если бы вы ею были, – развил свою мысль Сергеев. – Я чувствую неодолимую потребность переспать со всеми подругами моей жены.

Блондинка онемела от такой наглости и залилась краской, а Сергеев, щелкнув еще раз каблуками, закрыл дверь.

***

Свадьба затянулась далеко за полночь. Даже самые отъявленные «философы» в конце концов были вынуждены потанцевать. Сёрен Халлик воспользовался случаем, чтобы в полумраке незаметно обнять свою давнюю платоническую любовь Юлле Луйк, в девичестве Юлле Кала, – именно так он позже и ответил на вопрос Сергеева: «Кто эта блондинка?» Мерлин Теэяэр под зажигательную музыку выделывала в маленькой комнате такие темпераментные пируэты, что сердце Тийи не раз тревожно замирало в опасении за сохранность бокалов и ваз. Давно и всерьез ищущий спутницу жизни Тоомас Китсе провел собеседование с Виолеттой Вяли, чьи розовые щечки и пышность пришлись ему по душе, но как личность английская филологиня показалась излишне эмансипированной – его будущей жене полагалось родить минимум троих и полностью отдаться домашнему хозяйству. Тийа перетанцевала со всеми, и даже умудрилась вытащить на паркет – второй раз в жизни – ленивого жениха.

Утомленные плясками, все вернулись в кабинет. Тийт Ребане снял с шеи шелковый платок, повязал его на манер индейцев на голову, вытащил из сумки каннель и в его сопровождении исполнил балладу о вожде сиу Бешеной Лошади и устроенной им генералу Кастеру кровавой бане. Тягуче-гнусавое пение разбудило маленькую Диану, и она вышла в переднюю, где Сильвер Луйк уже полчаса безуспешно пытался дозвониться до диспетчера и вызвать такси.

– Почему вы, юная дама, не спите? – спросил он, заметив испуганную фигурку в ночной рубашечке.

– Я потеряла свое ружье.

– Ружье? А зачем вам ружье? Это игрушка для мужчин.

– Мне оно нужно, чтобы сторожить, когда придет колль.

– Ну, если колль, тогда понятно. У меня дома есть девочка примерно твоего возраста, она тоже боится привидений.

Заметив длинный рожок для обуви, Сильвер снял его с крючка и протянул Диане.

– Возьми, это очень хорошее ружье. У моего дедушки было такое. Он жил в лесу и охотился на медведей.

Девочка схватила обувной рожок и не выпустила его даже тогда, когда появившаяся в прихожей мать взяла ее на руки и отнесла обратно в постель.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Скорбящие

Глава первая

ВДОВА

Мужественно преодолев, несмотря на проделки Борея, расстояние от дома с барельефом до храброго портняжки, Луйк, выбритый, надушенный и наряженный в предпоследнюю чистую глаженую рубашку, облегченно вздохнул, когда за ним захлопнулась дверца автомобиля. Как же не повезло предкам, что их космический корабль приземлился именно здесь, а не, скажем, на берегу Средиземного моря! Вероятно, пилот пал жертвой того же обмана зрения, который Луйк изо дня в день испытывал на себе: из окна погода представлялась великолепной – Гелиос, как модный акварелист, золотил весенний воздух, но при выходе на улицу ты оказывался во власти импортированного из Арктики ветра. Примерно так ошибалась маман Линда, да и многие другие, составляя мнение о ком-то по широте его улыбки и считая заискивающий голос первым признаком доброго человека. К счастью, дурость одной маман на жизнь народа оказывает небольшое влияние, а вот предки допустили непростительную ошибку, когда, прибыв из созвездия Золотой Рыбы, не нашли на планете Земля лучшего места, чем южный берег Финского залива. На далекой родной планете, где бананы росли вперемешку с картошкой, рыбы пели и пчелы откладывали мед прямо в рот, не требовалось работать более часа в день, а все остальное время можно было посвящать изящным искусствам, зато на новом месте жительства началась неустанная борьба с природой, которая их постепенно ожесточала. Болота, ледяные ветры, почти полярная ночь. И, конечно, колонизаторы – то германцы, то русские, все со своими законами, которые надо было изучить, так что, в конечном счете, эстонцы стали самым законопослушным народом в мире.

Задолго до знакомства с теорией космического происхождения эстонцев (за что он должен благодарить старого приятеля Синиааса, который регулярно и бесплатно высылал ему журнал «Вестник созвездия Золотой Рыбы»), еще в светлые дни оккупации Луйк прочитал книгу, в которой его предки объявлялись потомками хеттов. Это вызвало ожесточенные споры среди членов организации «Молодой эстонец». Старый друг и ренегат Тийт Ребане утверждал, что с хеттами как индоевропейцами у эстонцев не может быть ничего общего и если уж искать корни на юге, то скорее у шумеров или в Египте. Последнее предположение, в свою очередь, разгромил Синиаас, с безупречной логикой доказав, что симпатии шумеров и египтян к иерархической вере и монументальному искусству не имеют ничего общего с бореальным мировоззрением и демократическими установками эстонцев. Затем Луйк сам выдвинул гипотезу, согласно которой эстонцы мигрировали на берега Балтийского моря не с юга, а с севера, что они – дезертиры из эскимосского войска, то есть примерно такие, как казаки. В пользу этой идеи свидетельствовал практицизм: проще понять людей, которые бегут от холода в южные земли, а не наоборот; единственным, что тревожило Луйка в его теории, был элемент предательства, но когда он после длительных размышлений заменил солдат заблудившимися охотниками на тюленей, эта проблема, похоже, тоже разрешилась. Однако первый номер «Вестника созвездия Золотой Рыбы» в его почтовом ящике поставил с ног на голову все существовавшие до сих пор представления. Ну и фантазия была у Синиааса!

Что касается вдовы брата, которую он собирался по-родственному, без предупреждения навестить, то она, конечно, вела происхождение из морской, а точнее, ванной пены и, чтобы соответствовать родовому древу, проводила по утрам час перед зеркалом. Это ритуальное действо прерывать не рекомендовалось, потому что ненакрашенная женщина так же непредсказуема, как пробужденный от спячки медведь, поэтому правильнее было сначала пойти и переговорить с братом Сильвером, так, как раньше он беседовал только с отцом – не ртом, а душой. Храбрый портняжка понимал его чувства – сообразительный раб легко завелся весенним утром и послушно направился туда, где отдыхали те, кого уже никто не мог побеспокоить.

На кладбище царила почти такая же тишина, как на хуторе дедушки Юлиуса, что следовало, в первую очередь, отнести на счет раннего времени, но даже если бы часы показывали местный час пик, вряд ли между соснами загрохотал бы духовой оркестр, как это было на похоронах папы Харальда, потому что вместе с восстановлением государства восстановилась и бедность. Хорошо, когда погребение проходит в сопровождении визга одинокой скрипки, звуки которой едва ли затмят скорбное песнопение какой-нибудь восточной вдовы – представить себе эстонских женщин в погребальном плаче у могилы мужа не мог даже Луйк с его богатой фантазией. Печальный пейзаж не нарушала ни одна похоронная процессия, слышались только щебет птиц и шорох граблей; первые бессловесные старушонки – неотъемлемая принадлежность скорбного кладбищенского дизайна, подобно попрошайкам в центре города, – уже выпили свой утренний кофе, добрались на своих автобусах до утраченных родных и теперь горбатились над их могилами. Маман Линда в такой ландшафтный ансамбль не вписалась бы, потому что свежему воздуху предпочитала задымленный, но Юлле Луйк вполне могла бы приспособить эту занятость к дням своей старости, иначе с чего бы она так иронично отнеслась к сожалению Луйка по поводу того, что Сильвер похоронен не рядом с отцом на сельском кладбище. Неверие вдовы в садовнические способности Луйка было, между прочим, безосновательным и даже оскорбительным – он единственный, кто следил, чтобы могильный холмик папы был аккуратно подстрижен и цветы на нем были свежие. Конечно, он ухаживал бы за могилой брата столь же усердно, но Сильвер покоился здесь, на чужом, маленьком и заброшенном городском кладбище, причем Луйк крепко задумался, где именно – состояние, в котором он пребывал при первом посещении этой обители покоя, не способствовало запоминанию азимута.

И все же он так высоко оценивал свое умение ориентироваться, что не стал тратить время на поиски кладбищенского сторожа, а сразу направился по песчаной дорожке, показавшейся ему знакомой. Если бы ему пришлось руководствоваться указаниями кого-то другого, особенно существа женского пола, он был бы менее уверен – доверяя топографическим дарованиям Леды, он оказался однажды в ста километрах от пункта назначения; но собственный опыт, даже такой смутный, как на этот раз, давал более надежную основу, как какое-то шестое или даже седьмое чувство (если шестым считать национальное самосознание), которое помогает умершему поэту находить Елисейские поля, а живому, как надеялся Луйк, – могилу брата.

Но хотя он прилежно изучал могилы, имени Сильвера не увидел. Видимо, проблема крылась в том, что осенью место погребения отмечали только венки. Луйк попытался представить вкус Юлле: она наверняка предпочла бы мраморный памятник с венчающим его ангелочком, но вокруг ничего подобного не наблюдалось. Он уже начал опасаться, что заблудился, даже повернул назад и двинулся к большой сосне, которую вроде бы запомнил с того раза, как вдруг его внимание привлекла куча веток. Теперь уже под действием не седьмого, а восьмого, семейного, чувства он сошел с дорожки, поспешил к анонимной могиле, порылся в засохших ветках и вытащил остатки траурной ленты, на которой с трудом можно было различить знакомый текст: «Любимому брату Сильверу. Мартин».